Разведчики всегда впереди

Части и соединения нашей армии накапливали силы для перехода в наступление. А что такое разведка при ведении наступательных операций, мы уже знали. Поэтому меня волновал такой вопрос: что можно практически предпринять для увеличения мобильности разведывательных групп?

В начале войны в стрелковых полках существовали взводы конной разведки. Потом их ликвидировали. Я, тщательно продумав все доводы, обратился к командующему армией с предложением восстановить такие подразделения. Он дал свое согласие.

Активное участие в формировании взводов конной разведки приняли и офицеры нашего отдела. Первое слово принадлежало здесь майору Антонову. Он, бывший кавалерист-разведчик, многое мог подсказать и деятельно помогал командирам частей в отборе и подготовке личного состава для действий в период наступления. Речь, разумеется, идет о разведчиках.

Формирование взводов конной разведки не обошлось и без курьезов. В одном из полков я случайно оказался свидетелем такого разговора двух солдат:

— Говорят, офицер в разведчики записывает. Будем как боги в седле ездить! Ни грязи тебе, пи сугробов.

— Седло-то при чем?

— Так ведь разведка конная!

— Ну да? А я конюх, всю жизнь при лошадях. Айда! Разумеется, таких мы в подразделения конной разведки не брали. Навыки в уходе за лошадьми — это хорошо. Но главное, чтобы человек правильно понимал зада и войсковой разведки, был готов к трудностям, которые ждут впереди.

Формирование взводов конной разведки вскоре было закончено. Личный состав этих подразделений каждый час использовал для овладения искусством ведения разведки в наступлении. Но прежде чем наступать, надо было как можно полнее вскрыть оборону противника. А эту задачу решала пешая разведка.

Каждый день уходили во вражеский тыл новые и новые разведывательные группы. Они выявляли резервы противника, дополнительные и вновь создаваемые оборонительные рубежи. Должен сказать, что именно глубинные рейды приобретали все больший удельный вес в нашей работе. Это и понятно. В 1943 году разговор шел уже не о частных наступательных операциях, а об общем наступлении, о полном изгнании захватчиков с нашей земли. Следовательно, мы обязаны были знать, что делается не только непосредственно на переднем крае и за ним, но на удалении 20–30 и более километров.

В июле 1943 года немецко-фашистским войскам было нанесено сокрушительное поражение на Курской дуге. Красная Армия продолжала наступление. А наша 39-я армия, находившаяся на левом крыле Калининского фронта, во взаимодействии с 43-й и 31-й армиями, готовилась к разгрому духовщинской группировки гитлеровцев и удару на Смоленск.

К этому времени мы уже имели достаточно полные данные о противнике. Нам было известно, что на духовщинском направлении гитлеровцы создали мощную, глубоко эшелонированную оборону.

Первая полоса представляла собой опорные пункты и узлы сопротивления, соединенные сплошной траншеей. Глубина первой полосы достигала 5–6, а на главном направлении 7–8 километров. Во многих местах разведчики обнаружили вкопанные в землю бронеколпаки с амбразурами для стрельбы. На десятки километров по фронту протянулись противотанковые рвы и эскарпы. Подходы к переднему краю прикрывались проволочными заграждениями, малозаметными препятствиями, спиралями Бруно, а также противопехотными и противотанковыми минными полями большой плотности.

За первой оборонительной полосой протекала извилистая река Царевич с заболоченной с нашей стороны поймой. Высокий и крутой противоположный берег противник также оборудовал тремя ярусами траншей и броневыми колпаками. Многочисленные селения, находившиеся за рекой, не говоря уже о самом городе Духовщина, были превращены в сильные опорные пункты. Таким образом, общая глубина обороны достигала 20 километров.

Накануне наступления мы провели разведку боем. А 13 августа на вражески^ позиции обрушился шквал артиллерийского огня. За огневым валом в атаку пошли танки и пехота. Но гитлеровцы сопротивлялись отчаянно. Фашистское командование спешно перебрасывало на этот участок фронта подкрепления. Из показаний пленных удалось установить, что в полосе нашей армии появились 18-я танковая и 25-я механизированная дивизии, 1-я моторизованная бригада СС.

За несколько дней ожесточенных боев наши войска вклинились в оборону противника всего лишь на 6–7 километров. Командующий фронтом ввел в бой свой резерв — 5-й гвардейский стрелковый корпус. Но решающего перелома достигнуть так и не удалось. Было решено прекратить наступление, произвести перегруппировку сил, пополнить боеприпасы.

Войсковые разведчики продолжали свою активную деятельность. Менее чем за две недели нам удалось захватить до 40 пленных. Они подтвердили, что против 39-й армии находятся части 197, 52 и 246-й пехотных дивизий, 25-я механизированная дивизия и 1-я моторизованная бригада СС. Все эти соединения были в первом эшелоне. 18-ю танковую дивизию, как свидетельствовали данные аэрофотосъемки и донесения армейской разведывательной группы, действовавшей в тылу, гитлеровцы вывели в резерв и сосредоточили в лесах южнее местечка Берестово. По предварительным сведениям, враг произвел перегруппировку артиллерии.

Где разместились новые позиции? Что сделано для совершенствования инженерных сооружений? Несколько разведывательных групп получили задание выяснить это. Мне довелось принимать непосредственное участие в подготовке рейда разведчиков 19-й гвардейской стрелковой дивизии.

Гвардии старший сержант Ф. А. Болдырев, которому предстояло вести группу во вражеский тыл, сразу же понравился мне. Узколицый, жилистый, с открытым взглядом черных глаз, он производил впечатление волевого умного человека. Здороваясь, я подал ему руку и сразу же ощутил на его ладони жесткие мозоли.

— Автоматом натерли? — спросил я.

— Это еще довоенные, — улыбнулся он. — Я ведь механиком в МТС был.

— В рейд хорошо подготовились?

— Солидно, товарищ подполковник. Местность изучили. На стыке подразделений наметили скрытный подход. Установили, что лучше всего начинать действия, когда фрицы ужинают. В этот час их меньше всего в окопах остается.

6 сентября, когда землю окутали сумерки, группа гвардии старшего сержанта Болдырева благополучно миновала передний край противника. Через несколько часов, передвигаясь в основном ползком, разведчики достигли района, где размещалась полковая артиллерия. На одном из холмов нашли заброшенную землянку, укрылись в ней. Затем Болдырев разделил всех на четыре подгруппы и организовал наблюдение, которое велось в течение всего дня. С наступлением темноты двинулись обратно, без каких-либо особых приключений возвратились в расположение наших войск.

Группе Болдырева удалось с исключительной точностью установить позиции, занятые артиллерией врага. Вскоре весь состав группы наградили орденами. И было за что! Попробуйте более суток оставаться незамеченным в непосредственной близости от врага, когда любое неосторожное движение может привести к катастрофе. Какая выдержка, какое мастерство нужны для того, чтобы выполнить поставленную задачу!

Возвращаясь в штаб армии, я заглянул в 373-ю стрелковую дивизию. Начальник разведки капитан А. Н. Герасимов доложил мне, что в ночь на 7 сентября младший сержант А. Добрыднев и рядовой Г. Рассадин вплавь переправились через реку Царевич, разведали огневые точки на ее правом берегу и захватили пленного.

Меня заинтересовало, каким же образом удалось доставить пленного. Вызвали Добрыднева. В землянку вошел русоволосый крепыш с наивным, по-детски простодушным взглядом. Окая по-волжски, он начал рассказывать:

— Поплыли мы через реку обратно. Пленного на себе везу. Да, видать, силенок не рассчитал. Чувствую, устал. На секунду выпустил фашиста, а он под воду. Едва ухватил за волосы, а он уже нахлебался, глаза выпучил, помирает. Пришлось возвращаться, откачивать. Потом к бревну привязали и как на поплавке доставили. Откуда же я знал, что он плавает, как топор?

И ни на мгновение не появилась у разведчика мысль попросту бросить пленного. Одна дума была у него: во что бы то ни стало доставить «языка»!

8 сентября меня вызвал новый командующий армией генерал-лейтенант Н. Э. Берзарин. У него в блиндаже находились член Военного совета генерал-майор В. Р. Бойко, начальник штаба генерал-майор П. Ф. Ильиных, начальник политотдела полковник Н. П. Петров, сменивший на этом посту полковника Дурдиневского, начальник оперативного отдела полковник М. И. Симиновский.

Я доложил командарму о группировке противника, его силах и возможностях. Отметил, что, по данным разведки, наиболее слабым звеном является 163-й полк 52-й пехотной дивизии гитлеровцев.

— На чем основываются такие выводы? — перебил меня командующий армией.

— Полк укомплектован молодыми солдатами, которые, по показаниям пленных, разбегаются при первом же артналете. Эти данные подтверждаются визуальным наблюдением.

— Хорошо. А что скажет начальник штаба?

— С выводами разведчиков согласен, — поднялся Павел Федосеевич Ильиных. — Считаю целесообразным главный удар нанести силами 84-го стрелкового корпуса. А чтобы дезинформировать противника, начнем на этом участке ложные инженерные работы оборонительного характера. А на левом крыле армии будем имитировать сосредоточение войск для наступления.

Смысл решения, которое было принято командармом, сводился к следующему: главный удар нанести на бересневско-духовщинском направлении в обход города Духовщина справа силами 84-го стрелкового корпуса.

Утро 14 сентября выдалось пасмурным, моросил мелкий дождик. И вдруг па 22 километрах фронта разом ударили орудия и минометы. В клубах черного дыма исчезли инженерные сооружения, дзоты, проволочные заграждения, минные поля. Прямо скажу, до той поры мне никогда не приходилось наблюдать такой мощной артиллерийской подготовки.

Через час-полтора на командные пункты частей и соединений, а также в штаб армии начали поступать пленные. Запомнился мне гитлеровец в одном нижнем белье. Он сказал, что, проснувшись, не мог понять, где небо, а где земля. Толстый, перепачканный, он беспрестанно повторял:

— Рус зольдат карош, храбры! Я живой! Данке!

О внезапности нашего наступления говорил и такой факт. Бойцы одного из подразделений захватили батарею 75-миллиметровых орудий и уже готовились открыть огонь из трофейных пушек, когда к позиции подкатил на мотоцикле гитлеровский офицер. Он ошалело посмотрел на наших бойцов и растерянно проговорил: «Унмеглих!» {«Это невозможно!») — и тут же поднял руки.

Однако внезапность внезапностью, но и трудностей было немало. Части 2-го гвардейского стрелкового корпуса, прорывавшие духовщинскую оборону, с выходом к реке Царевич встретили упорное сопротивление. На западном берегу одного из притоков реки гитлеровцы, заняв отсечные позиции, вели сильный фланговый огонь по нашим частям. Нужно было в кратчайший срок выявить все огневые точки. Лишь в этом случае наши артиллеристы могли подавить их и обеспечить продвижение стрелковых подразделений.

На наблюдательный пункт разведчиков-артиллеристов направился начальник разведки корпуса гвардии подполковник А. Н. Сафронов. Мне и сейчас представляется его невысокая коренастая фигура, слышится протяжный, певучий говорок. Не скрою, в первые дни нашего знакомства Андрей Николаевич показался мне слишком замкнутым, нелюдимым. Но вскоре я убедился, что это впечатление было обманчивым. Просто не любил он длинных и витиеватых речей, скуп был на слова. Зато, как я узнал, каждое из них звучало весомо, неопровержимо. Уж если сказал, то слово не разойдется с делом.

Вот и тут, прибыв на наблюдательный пункт, Андрей Николаевич взял руководство разведчиками-артиллеристами непосредственно на себя. Вокруг рвались снаряды, мины. Но наблюдатели не отходили от стереотруб, не опускали биноклей. Трудно было преодолеть искушение хотя бы на время уйти в укрытие, но об этом не могло быть и речи. Тем более что сам начальник разведки корпуса находился рядом. И не просто находился, а участвовал в работе, подавая дельные советы, на месте анализируя полученную информацию. Ведь он-то не прятался от осколков!

Гвардии подполковник Сафронов оставался на НП до тех пор, пока не были выявлены все огневые точки, пока артиллерия не перешла к их поражению точными, всесокрушающими залпами.

А несколькими днями позже Андрей Николаевич отличился еще раз, теперь несколько в ином плане. Он так сумел организовать разведку, что противнику никак не удавалось оторваться от наших частей. Трижды гитлеровцы пытались незаметно отойти, для того чтобы организованно занять оборонительные рубежи и изготовиться к отражению наших атак. И всякий раз разведчики, выполняя умный, продуманный в деталях план, составленный Сафроновым, своевременно обнаруживали эти попытки и докладывали о них нашему командованию. После завершения Духовщинской операции я от души поздравил Андрея Николаевича с орденом Красного Знамени, которым он был награжден за личную храбрость и умелую организацию разведки.

После освобождения Смоленска управление 2-го гвардейского корпуса было выведено из состава нашей армии. Вместе с ним, естественно, убыл и гвардии подполковник Сафронов. Расставаться с Андреем Николаевичем мне было особенно грустно. Успели мы с ним накрепко подружиться, до конца понять друг друга. В последующие годы войны лишь редкие письма связывали нас.

Однако вернемся к событиям, которые развивались осенью 1943 года на духовщинском направлении. Три дня наши части с ожесточенными боями продвигались вперед. И все это время в разведотделе штаба кипела напряженная работа. Изучались захваченные документы и карты, допрашивались особо важные пленные, обрабатывалась информация, поступавшая из частей и соединений. Я с сочувствием посматривал на офицеров отдела: усталые лица, темные круги под запавшими глазами. Но мы пе могли позволить себе отдыха. Разведчики, как никто другой, обязаны чувствовать пульс боя.

Нас очень интересовал вопрос: когда и где противник введет в сражение части 18-й танковой дивизии, которая, как я уже упоминал, находилась в резерве? И вот наконец передо мной радиограмма, полученная от командира армейской разведывательной группы старшего лейтенанта Н. М. Горового (старший лейтенант Корогодов к тому времени был назначен помощником начальника отделения разведотдела штаба армии). Из радиограммы следует, что в ночь на 17 сентября гитлеровцы начали выдвигать к линии фронта мотопехоту и танки резервной дивизии.

Я немедленно доложил об этом командованию. Части и соединения, ведущие наступление, были предупреждены о возможных контратаках и успешно отразили их. Мало того, наши полки успешно форсировали реку Царевич.

В ночь на 19 сентября 17-я и 91-я гвардейские и 184-я стрелковые дивизии во взаимодействии с другими соединениями начали штурм Духовщины. Около 4 часов утра мы получили донесение о том, что вражеские войска в этом районе разгромлены, город освобожден.

Командующий армией генерал Н. Э. Берзарин с нетерпением ждал этого известия.

— Поздравляю, товарищи! Ключ к Смоленску в наших руках!

Приказав заместителю начальника штаба армии по вспомогательному пункту управления полковнику Б. М. Сафонову и мне следить за обстановкой, генерал Берзарин прилег отдохнуть. Но вскоре нам пришлось разбудить Николая Эрастовича. Командир одной из разведывательных групп, действовавшей во вражеском тылу, доложил по радио, что противник, оставляя прикрытие, начинает отход к заранее подготовленным рубежам.

Вот тут-то и пригодились взводы конной разведки. Они скрытно обходили вражеские арьергарды, держа под наблюдением главные силы гитлеровцев. Иной раз разведчики активно вмешивались в ход событий.

Конный разъезд 97-й стрелковой дивизии, ведя разведку во вражеском тылу, вышел к реке Хмость. Бойцы спешились, укрыли лошадей в лесу. Наблюдатели установили, что за рекой немало гитлеровских войск. Но какие это части? Командир разъезда решил захватить «языка». С наступлением темноты разведчики переправились через реку и устроили засаду на лесной просеке. Пленных удалось взять без шума. Они показали, что их 347-й пехотный полк утром начинает отход.

В районе деревни Холм конный разъезд 17-й гвардейской стрелковой дивизии наткнулся на вражескую группу прикрытия. Численное преимущество было на стороне врага, но разведчики не растерялись. В конном строю они стремительно атаковали гитлеровцев. Часть фашистов была перебита, остальные рассеяны. Удалось захватить и пленных.

Не уступали конникам пешие разведчики. Взять, к примеру, того же Владимира Карпова, который стал уже лейтенантом. В период подготовки нашего наступления и в ходе его группы, возглавляемые им, неоднократно ходили во вражеский тыл. И каждый раз возвращались, образцово выполнив задание. Сам лейтенант Карпов проявлял не только исключительную выдержку, но и личную отвагу. Достаточно сказать, что огнем его автомата лишь за это время было уничтожено несколько десятков гитлеровцев.

Так же отважно дрался с врагом и лейтенант М. Ф. Маскаев. Еще в июне 1943 года он с группой разведчиков пробрался в тыл противника и совершил дерзкий налет на штаб пехотного полка. Возвратившись в расположение наших войск, Маскаев привел с собой 9 пленных и принес документы, имевшие для нас огромное значение. Несколько раз офицер был ранен, контужен, но непременно возвращался в свою часть, к своим, как он говорил, братьям разведчикам.

О мужестве и самоотверженности этих офицеров наглядно свидетельствует такой факт: после завершения Духовщинской операции оба они были представлены к присвоению звания Героя Советского Союза.

Однако вернусь к своему рассказу о том, как разворачивались дальнейшие события. К 22 сентября 39-я армия нависла над смоленской группировкой противника с севера. Войска 31-й армии Западного фронта наступали с востока. Судьба Смоленска фактически была решена. 25 числа над ним взвилось алое знамя, которое, кстати говоря, водрузили разведчики. Пусть не нашей армии, но мысль об этом была приятна.

После освобождения Смоленска войска нашей армии повернули на северо-запад, продолжая наступление в направлении Рудня, Витебск. Где противник попытается закрепиться? Ответить на этот вопрос нужно было абсолютно точно.

Штаб армии уже имел карту вражеских оборонительных сооружений в обширном районе, до Витебска включительно. Но это были данные воздушной разведки. На подступах к Витебску гитлеровцы соорудили несколько рубежей. И каждый из них мог стать основой для жесткой обороны. Какой именно? Вперед снова пошли разведгруппы и отряды.

Ушла во вражеский тыл группа и от 17-й гвардейской стрелковой дивизии. Возглавил ее командир разведывательной роты гвардии капитан И. И. Горобец, о котором я уже рассказывал. Вскоре по радио мы получили первое донесение: «Артиллерия и обозы движутся в западном и юго-западном направлениях. Вижу 8 очагов пожара. Противник начал отход». К 4 часам утра 9 октября разведчики достигли восточного берега реки Мошна. Не попытается ли противник остановить наши войска здесь?

Спустя два часа Горобец радировал: «На западном берегу слабое прикрытие. Войска отходят дальше».

Скупые, предельно лаконичные фразы. А сколько мужества за каждым словом! И пусть извинят меня за невольное повторение, но я еще раз подчеркну: сами разведчики не видели в этом подвига. Они выполняли свою обычную фронтовую работу.

Разумеется, мы не могли полагаться только на донесения гвардии капитана Горобца. Элемент случайности в разведке никогда не исключен. Но аналогичные сведения поступали и от других групп. Постепенно становилось ясно, что именно на рубеже Кожемякино, Пыжи, Стасьево, Рублево противник окажет нашим войскам упорное сопротивление. Я доложил о своих предположениях командарму. 10 октября мы убедились, что они полностью подтверждаются. Наши части именно тут встретили организованное, всевозрастающее сопротивление и прекратили преследование. Духовщинская операция завершилась.

Фашистские войска понесли тяжелые потери. Но не только это доставляло радость. Мы убедились, что фашистам не удалось снять с этого участка фронта ни одной дивизии для оказания помощи армиям, отступавшим после поражения на Курской дуге. Напротив, гитлеровское командование вынуждено было перебросить сюда 25-ю механизированную и 18-ю танковую дивизии. Иначе более или менее организованный отход мог превратиться в бегство.

За успешные действия в этой операции многие разведчики соединений и частей были награждены орденами и медалями. Получили правительственные награды и офицеры разведотдела. Генерал-лейтенант Н. Э. Берзарин, вручая мне орден, сказал:

— Я доволен работой разведки. Но помните: впереди — Витебск!

НА ДАЛЬНИХ ПОДСТУПАХ К ВИТЕБСКУ

Да, перед нашей армией был Витебск.

Данные воздушной разведки, донесения партизанских отрядов и армейских групп, действовавших во вражеском тылу, позволяли сделать вывод, что фашисты намерены прочно удерживать этот район. Город и его предместья, окрестные села были превращены в мощные оборонительные рубежи. Уже давно здесь сооружались противотанковые препятствия и долговременные огневые точки. А с началом нашего наступления на Духовщину и Смоленск, а также на Велиж и Невель гитлеровцы форсировали строительство пяти рубежей на подступах к Витебску.

Каждый из этих рубежей представлял собой систему опорных пунктов, связанных между собой траншеями полного профиля и развитой сетью ходов сообщения. Траншеи прикрывались проволочными заграждениями в два-три кола, спиралями Бруно, рогатками. На вероятных направлениях наступления стрелковых частей ставились минные поля. Между рубежами, в глубине обороны спешно оборудовались огневые позиции для артиллерии и минометов. Параллельно шло оборудование позиций для ведения отсечного огня. Словом, прорыв такой глубоко эшелонированной, прекрасно оборудованной в инженерном отношении обороны требовал тщательной подготовки.

К этому времени 39-я армия была передана в состав Западного фронта. Слева от нас действовала 31-я армия, а справа — 43-я, которая оставалась в составе Калининского фронта. Таким образом, мы оказались на стыке двух фронтов, что в определенной мере усложняло наши задачи и налагало особую ответственность.

В один из пасмурных осенних дней я выехал в 158-ю стрелковую дивизию, которой командовал генерал-майор И. С. Безуглый. Когда я вошел в блиндаж, генерал заканчивал разговор с офицером разведки 875-го стрелкового полка капитаном П. П. Рассохиным.

— Нужен «язык». Понятно? Вот, стало быть, и действуйте, капитан. Не позже чем послезавтра доложите о выполнении.

— Понятно, товарищ генерал. Добудем!

Павел Петрович Рассохин, который уверенно произнес эти слова, выглядел очень молодо. На вид ему можно было дать лет двадцать, не больше. Но я-то знал, что за плечами у него два трудных фронтовых года. Знал, что человек этот слов на ветер не бросает. Сказал: «Добудем», — значит, уверен в своих возможностях.

Вскоре я убедился в правильности своих предположений. О том, как осуществить захват пленного, капитан Рассохин думал раньше. У него уже был конкретный план. Разрабатывая его, офицер советовался с командиром взвода, опытными разведчиками полка.

Велик был соблазн избрать объектом для нападения участок, где слабее оборонительные сооружения и даже не заминированы подходы. Но Рассохин учитывал и другое. На том участке наверняка фашисты проявляют особую бдительность. А что, если выбрать для поиска такой объект, который фашисты считают недосягаемым, который лежит за минными полями и другими противопехотными препятствиями? Риск? Безусловно! Но риск оправданный, ведущий к успеху.

Ход поиска был продуман до мелочей. Командирам поддерживающих подразделений заранее указали цели. Эти цели удалось заблаговременно пристрелять, не раскрывая своих замыслов. На соседних участках были предприняты ложные действия, которые наводили противника на мысль, что именно тут возможно появление разведывательных групп. И расчет Рассохина полностью оправдался. Разведчики взяли двух «языков», не понеся никаких потерь.

Я рассказываю обо всем этом не для того, чтобы привести еще один эпизод, подчеркивающий отвагу разведчиков. В данном случае речь идет о другом. С каждым месяцем пополнялся арсенал тактических средств, используемых разведчиками для выполнения боевых заданий.

Если год назад мы зачастую действовали слишком прямолинейно, однообразно, то теперь один поиск редко был похож на другой. И такой творческий подход к делу неизменно приносил успех. Подчиненные капитана Рассохина, например, в течение месяца трижды выполняли сложнейшие задания. Все они были осуществлены без жертв с нашей стороны. И думается, не случайно грудь Рассохина уже к тому времени, о котором я пишу, украшали ордена Отечественной войны I и II степени, Красной Звезды и медаль «За отвагу».

Боевой опыт приобретали не только офицеры-разведчики. Немало мастеров появилось среди сержантов, солдат. И это было очень важно. Ведь далеко не всегда группы, уходившие на задание, возглавляли люди с офицерскими звездочками на погонах. Зачастую во главе групп стояли младшие командиры. И от их инициативы, умелого руководства подчиненными зависело многое.

Однажды группа, возглавляемая гвардии старшим сержантом Ф. А. Болдыревым, попала в сложную обстановку. Разведчики почти вплотную подобрались к вражеской обороне. И в этот момент они были обнаружены. Что оставалось делать? Отходить? Болдырев принял иное решение: немедленно атаковать. Он первым ворвался в траншею. В коротком бою девять гитлеровцев были уничтожены, десятый — пленен. Среди разведчиков пе оказалось даже раненых.

Что обеспечило успех? Отвага, помноженная на опыт. Болдырев понимал, что обнаруженная противником группа вряд ли сумеет отойти благополучно, не потеряв людей. Ведь гитлеровцы, находившиеся в траншее, были укрыты от нашего огня. Разведчики же — как на ладони. В стремительном рывке вперед видел выход гвардии старший сержант. Фашисты не ожидали этого. Следовательно, именно в боевой дерзости был ключ к победе. И разведчики одержали ее.

Хорошо помнится и гвардии сержант П. М. Винниченко. У него со временем выработался свой стиль. Он стал известен в армии как мастер бесшумных вылазок. И что интересно, разведчик предпочитал действовать один, в крайнем случае — с кем-то вдвоем. Сам научился разряжать мины, резать колючую проволоку. Что же касается ловкости и умения наблюдать, то тут у него был какой-то врожденный, что ли, талант.

В конце октября 1943 года, когда части и соединения армии готовились к новым наступательным боям, потребовался контрольный пленный. Захват его поручили гвардии сержанту Винниченко. Две ночи ползал он у вражеских траншей, изучая обстановку, намечая план действий. Наконец он доложил о своей готовности к выполнению задания.

— Кого возьмете с собой? — спросили Винниченко.

— Дозвольте одному, — ответил он. — Управлюсь…

В полной темноте перебрался разведчик за проволочные заграждения и подполз к самому брустверу вражеского окопа. Вскоре оттуда донеслись звуки губной гармошки. Гвардии сержант уже знал, что это музицирует дежурный пулеметчик. И в предыдущие ночи он вел себя точно так же: выпустит очередь и развлекается.

Тоскливые звуки плыли в ночи. И вдруг на гармониста словно скала обрушилась. Одна рука мертвой хваткой, сдавила горло. Другая так тряхнула гитлеровца, что в голове его все помутилось. После такой встряски пленный будто одеревенел. А Винниченко, сняв со станка тело пулемета, повесил его на шею вражеского солдата. Затем, поднеся к самому носу немца огромный кулак, дал понять, что поднимать шум бесполезно, и легко подтолкнул пулеметчика по направлению к нашим окопам. Тот послушно, словно загипнотизированный, тронулся в путь. Через час пленного допрашивали в штабе.

Что можно сказать о такой вылазке? Чистая, умелая работа!

Так по крупицам накапливался опыт, мужали в боях разведчики. Но и враг не дремал. Все более мощными становились его оборонительные полосы. Все бдительней несли службу на переднем крае и в тылу гитлеровцы. Вот почему нам приходилось непрерывно совершенствовать и обновлять способы ведения разведки.

Столкнулись мы и еще с одним обстоятельством, которое нужно было учитывать при работе с личным составом. Дело в том, что советские воины все чаще и чаще сталкивались с фактами зверского истребления гитлеровцами мирного населения и военнопленных, разрушения наших городов и сел. Вполне понятно, что разведчики, всегда идущие впереди, многое видели собственными глазами. Разумеется, и до этого они хорошо знали из газет о звериной сущности фашизма. Но одно дело прочитать, услышать, а другое — увидеть такое, от чего кровь стынет в жилах.

Среди немецких частей, действовавших против нашей армии, оказался 332-й полк 197-й пехотной дивизии. Мы знали, что солдаты и офицеры именно этого полка были в деревне Петрищево осенью 1941 года в момент казни московской комсомолки Зои Космодемьянской. И должен сказать, что, как только заходила речь о разведывательных действиях на участке, который занимал упомянутый полк, от желающих принять участие в очередном поиске не было отбоя. Горячее желание отомстить фашистским извергам руководило нашими людьми.

Что ж, ненависть к врагу — большая сила на войне. Она поднимает человека на подвиг, заставляет драться не на жизнь, а на смерть. Но разведчики действуют в особых условиях. И в целом ряде случаев им приходится сдерживать чувства, кипящие в душе. Разведчик ни на секунду не имеет права забывать, например, что его задача — пленить гитлеровского солдата, а не просто уничтожить его в бою. Иными словами, чувство ненависти не дол ясно ослеплять, толкать на необдуманные поступки, ставящие под угрозу срыва выполнение основного задания. В этом направлении и велась воспитательная работа с личным составом.

И вдруг мы почувствовали, что наши слова пе всегда достигают цели. В чем причина? За ответом на этот вопрос не нужно было ходить далеко. Каждый день приносил новые вести о зверствах гитлеровцев.

Никогда не забуду, какое глубокое впечатление произвело на разведчиков сообщение Чрезвычайной Государственной Комиссии «О разрушении гор. Смоленска и злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками над советскими гражданами». Этот потрясающий документ был опубликован в смоленской газете «Рабочий путь»[2], которая начала выходить почти сразу же после освобождения города. Несколько номеров этой газеты попало и к нам, так как до Смоленска было рукой подать. Их передавали из землянки в землянку. И каждый, прочитав это сообщение, загорался лютой ненавистью к фашистам. Впрочем, в этом не было ничего удивительного.