В плену медовой страсти

Он заплатил ей четверть садита и выпроводил из своей камеры, а потом прикрыл железную дверь, чтобы снова завалиться на жесткую скамью. Через пять минут в проем заглянул Берт:

— Тебе она не нужна? Можно, я возьму ее?

— Нет, — Арвор покачал головой. — Пускай идет.

— Ты заплатил ей, — удивился друг.

— Верно, — согласился мужчина. — Она заслужила.

На следующее утро его вызвал господин.

— Ты не воспользовался вчера моим даром, — сказал он укоризненным тоном, как только чемпион его дома склонил перед ним голову.

— Простите, господин. Я решил не растрачивать силы и жизненную энергию. Сегодня мне предстоит непростой бой за честь вашего дома.

— Раньше тебе это не мешало трахать по три шлюхи за ночь, — заметил Марсилий с усмешкой, но Арвор промолчал в ответ. — Ну что же… Твое дело. Для меня главное — чтобы ты одержал победу над Икрейном.

— Так и будет, господин.

— Но не забывай: ты должен устроить шоу. Поиграй с ним, пусти ему кровь, окропи священный песок Арены Мори… Пускай патер Мэгли и остальные вдоволь насладятся зрелищем.

— Да, господин.

Марсилий растянулся в благодушной улыбке:

— Мой чемпион! — и похлопал его дружески по плечу. — Ну, иди, прими ванну. Если хочешь, можешь взять кого-нибудь из рабынь себе в услужение.

— Спасибо, господин.

Принять ванну было очень кстати. Вчера он сильно пропотел на вечерней тренировке, потом возился с Кастилией и после этого сразу завалился спать. Ему хотелось освежиться.

После ванной и завтрака он вышел на песок тренировочной арены, находящейся за домом и обнесенной высокой каменной стеной, чтобы ни один мятежный раб не рискнул сбежать оттуда. У бойцов уже шла утренняя тренировка. Новички таскали по кругу огромные бревна. Другие сражались на тренировочных деревянных мечах. Разглядывая товарищей, Арвор лениво потянулся и тут же получил острием деревянного меча под бок.

— Какого черта? — проворчал он, оглядываясь на Берта.

— Что сказал тебе господин?

— Пожелал хорошего боя. А ты почему не тренируешься? Берегись, увидит Тибиус — и тебе несдобровать.

— Я тоже буду сегодня биться! — гордо сообщил Берт.

— Неужели? — удивился Арвор. — Я думал, что списки бойцов от дома Марсилия уже составлены. Титерий, Грасс, Левис и Акур будут сражаться утром и днем, Филиус и Тит — ближе к вечеру, когда уже прибудут патер Мэгли с семьей и другие патеры, а я — в последнем бою… Когда же ты?

— Прямо перед твоим боем с Икрейном.

— Невероятно! Поздравляю! — Арвор похлопал друга по спине. — В таком случае, нам пора собираться… Господин сказал, что наша повозка отправится на Арену уже через час…

Тем временем, на самой Арене Мори уже начинали собираться горожане. Солнце еще не поднялось из-за верхних рядов трибун, а нижние уже были заполнены. Народ суетился, делал ставки, выплачивая монеты устроителям состязаний.

На самой арене, в песочном круге, возились рабы. Они разравнивали песок и заменяли его там, где он запекся вместе с кровью. Такую уборку делали не всегда, но сегодня, в день рождения патера Мэгли, главы Криниса, все должно было быть в лучшем виде.

Примерно в то же время, пробираясь через толпу горожан, продвигалась к Арене Мори и большая рабская повозка с пятью десятками несчастных, приговоренных к смерти. Их должны были казнить во время празднества, где-то ближе к вечеру, незадолго до финального боя.

В этой повозке была Исмин.

4 глава

И что теперь? Как именно их казнят?

Вариантов было множество.

Быть может, их всех поставят на колени, и один из бойцов пройдет вдоль рыдающей линии несчастных и просто отрубит каждому голову.

Быть может, они выпустят на арену голодного льва и дадут ему растерзать слабых, тощих, перепуганных людей.

Быть может, снимут щит с огромной шахты, вырытой в центре арены, и сбросят их вниз… там, в темной бездне, живут артахесисы. В основном тварей кормят поверженными бойцами.

Быть может, рабов заставят самим убить друг друга, чтобы один, последний выживший, получил второй шанс и был отпущен живым.

Быть может, даже сам патер Мэгли спустится на песок, чтобы под экзальтические вопли многотысячной толпы вонзить свой кинжал, инкрустированный йамимарами, в глотку каждого приговоренного.

Все эти варианты и многие другие успела услышать Исмин, пока ехала в большой плетеной повозке, прикованная цепью к своей соседке, тогда как та была прикована к третьей рабыне, а третья — к четвертой… Они все были соединены. Все пятьдесят рабов и рабынь. Сбежать было невозможно, хотя свобода казалась такой близкой: только протяни руку — и схватишь пальцами свежий воздух и солнечные лучи.

В повозке не все были с рудников, но те, кого вытащили из подземелий Арсанары, щурились и прятали лица. Глаза резало от света, мир вокруг расплывался, подернутый поволокой слез. Исмин почти не видела, как их везут по городу, хотя с детства знала этот город как свои пять пальцев: все его петляющие, извилистые улочки с каменными домами и этажами, нависающими один над другим так, что между балконами пятых этажей на двух разных сторонах улицы можно было положить небольшую деревянную доску и пройти по ней, и все его рынки — овощной, рыбный, мясной, вещевой, невольничий с высокими столбами и запекшейся под ними кровью, — и все ярмарочные палатки, и дворцы, и арены…

Арена Мори была самой большой. Ее построили в семьсот первом году. Сейчас шел семьсот седьмой. Арену назвали в честь патера Мори, который незадолго до этого заблудился в лесу и погиб, попав в лапы к артахесисам… а может, и к ведьмам, никто толком не знал. Патер Мори был главой Криниса. Потом его сменил на почетном посту патер Мэгли.

Исмин на Арене Мори не бывала. Да и на других аренах тоже. Куда уж им, простым крестьянам, было попасть на Игры… Они с сестренкой только издали могли слышать звуки труб, крики толпы, лязганье мечей и рев голодных зверей. К тому же, родители все равно были против, чтобы дочери в столь юном возрасте видели смерть.

А теперь Исмин сама должна была принять смерть на песке Арены.

Под трибунами Арены были извилистые лабиринты служебных помещений. Тут хранили оружие, запирали в клетках львов и тигров, сюда же тащили трупы поверженных бойцов, чтобы позже сжечь их на окраине города, здесь ждали своего выхода участники поединков и приговоренные к казни. С деревянного ступенчатого потолка свисали металлические каркасы для фонарей, которые стражники зажигали от своих факелов. Когда на трибунах шумели и топали зрители, фонари раскачивались из стороны в сторону, обдавая мрачные стены огненными всполохами, а головы проходящих мимо рабов и бойцов — снопами искр.

Исмин и остальных рабов привели сюда, чтобы перед казнью не пришлось тащить их из повозки. Стражники быстро выстроили их в линию вдоль стены, а потом заставили сесть на землю. Только здесь, в освещенном факелами полумраке, Исмин смогла наконец нормально открыть глаза и рассмотреть своих товарищей по несчастью.

Пятьдесят рабов, скованных одной цепью. Пятьдесят невольников со всех уголков проклятой столицы. Кто-то из них, как Исмин, были раньше свободными людьми, кто-то сразу родились рабами. Здесь были мужчины и женщины, молодые и старые, изможденные — с рудников, — и более крепкие — чьи-то личные рабы или шлюхи из богатых публичных домов… Была здесь даже маленькая девочка лет десяти или одиннадцати. Глядя на нее, Исмин невольно вздрогнула: столько неизбывной тоски было в серых глазах этого ребенка… Девочка молча жевала свою нижнюю губу и смотрела исподлобья. Исмин быстро отвела от нее взгляд и потупилась в пол, стараясь не думать…

— Это еще что? — голос прозвучал над самым ухом, и Исмин вздрогнула. Она согрелась между двумя человеческими телами и немного задремала, а теперь снова оказалась в реальном мире — под трибунами Арены Мори, на холодной земле и в кандалах. Прямо перед ней кто-то стоял. Она медленно и несмело скользнула взглядом снизу вверх — по тяжелым сандалиям, широким штанам бордового цвета, крепкому торсу, вдоль и поперек исчерченному шрамами, груди с недавно выбритой порослью, плечам, шее и мрачному загорелому лицу с глазами, подведенными черной подводкой, и такими же черными, волнистыми, свисающими до лопаток волосами. На секунду ей показалось, что мужчина смотрит на нее, но нет: он смотрел на них всех.

— Рабы, — стражник, стоявший поодаль, равнодушно махнул рукой.

— Это я и сам вижу, — хмыкнул мужчина. — Зачем они тут?

— Для большой публичной казни, неужели непонятно, Арвор? — теперь голос стражника прозвучал раздраженно.

— Твою мать, — прошипел мужчина. — Кто из них действительно это заслужил? — спросил он, и сам же ответил: — Никто. И какой будет казнь?

— Не знаю, распоряжений еще не давали, — стражник пожал плечами, а потом добавил иронично: — Но уверен, ты будешь наблюдать за ней с самого почетного места, господин чемпион.

Арвор — Исмин запомнила его имя, — отошел, и только тогда девушка заметила, что в его руках два блестящих стальных меча. Этот мужчина был бойцом. Чемпионом. Скорей всего, он готовился сражаться в финальном поединке торжества… Увы, ей до этого поединка дожить было не суждено.

Игры уже вовсю шли. Поединок за поединком сотрясались трибуны, со ступенчатого потолка летели пыль и щепки, фонари раскачивались и сыпали искрами, топот и крики сливались в единый гул. Сколько тысяч арданцев было там, под солнцем? Сколько свободных человек наблюдало, как умирают несвободные? Они аплодировали, и скандировали что-то, и топали ногами в едином ритме…

Время от времени мимо Исмин протаскивали по песку окровавленные трупы с отрубленными руками и ногами, проломленными черепами и вытекающей мозговой жидкостью… По песку тянулся кровавый след. Она вжималась в стену, насколько могла. Бойцов, ожидающих своей очереди выйти на Арену, становилось все меньше и меньше… День клонился к закату. Патер Мэгли вместе с семьей давно был на трибунах — о его прибытии возвестили фанфарами, — а вот Император не приехал, об этом сокрушенно шептались какие-то бойцы, видимо, мечтавшие сразиться перед очами Его Благочестия… Исмин слушала их в половину уха.

— Казнь! Казнь!

Наконец объявили казнь, и их еле живая, измотанная, истощенная кучка зашевелилась, выпутываясь из лохмотий и звеня цепями.

— Давайте! Живее! — стражники копьями тыкали их в спины, выпроваживая по широкому подтрибунному коридору на песок Арены Мори.

Исмин с трудом поднялась на ноги — от многочасового сидения на одном месте они затекли и теперь словно не чувствовались, — и вместе с другими поплелась навстречу своей смерти.

Пройдя под широким арочным сводом, они вышли на песок, в круг света. Исмин сразу сощурилась: глазам все еще было больно и непривычно, ведь несколько лет она почти не видела солнечного света. И хотя сейчас солнце уже было закатным, оно все равно пронзало Арену насквозь косыми оранжевыми лучами.

Многотысячные трибуны уходили в небо, шевелились, словно огромный муравейник, галдели и топали. Увидев рабов, некоторые люди стали швыряться в них сырыми яйцами. Над рядами пронеслось мрачное «у-у-у-у-у». Исмин старалась смотреть под ноги, а не на зрителей, но все равно не удержалась и отыскала взглядом ложу патеров. Украшенная гобеленами и живыми цветами, она отчетливо выделялась на фоне остальных рядов. В ложе было человек пятнадцать. Патер Мэгли стоял, оперевшись обеими ладонями о края ложи и глядя на скованных цепью и перепуганных рабов.

А Исмин глядела на него.

Через несколько секунд патер поднял руку, и многотысячная толпа постепенно утихомирилась, чтобы он мог произнести речь.

Всемогущий Эрон! Неужели нельзя было убить их, а потом говорить?

— Мои возлюбленные сограждане! Ваш покорный слуга строг, но справедлив, и сегодня ему хотелось бы доказать это. Пятьдесят рабов, стоящих на арене, — преступники и предатели. Они пытались сбежать, или подняли руку на своего хозяина, или что-то украли, или иначе нарушили наш с вами, мирных свободных граждан, покой. Мы милосердны и относимся хорошо к своим рабам и слугам, если они верны нам и служат по совести и чести. Но если они предают нас — что тогда?

Патер Мэгли замолчал, и в толпе быстро поднялся гул, тут же переросший в скандирование:

— Смерть! Смерть! Смерть!

Патер снова поднял руку:

— Да, друзья мои, именно так! Предатели заслуживают смерти! Но еще — помните! — мы милосердны. Сегодня я совершу акт милосердия и выберу из числа приговоренных к смерти одну, которая останется жива. Она станет рабыней в доме сегодняшнего чемпиона и разделит с ним постель сегодняшней ночью. Ну а кто станет чемпионом — Арвор из дома Марсилия или Икрейн из дома Флавиуса, — мы узнаем совсем скоро! Итак, друзья, вы готовы?

Громогласное «дааа» пронеслось над трибунами ураганом, и патер Мэгли с удовлетворенным видом уставился на кучку рабов, выискивая жертву для своего «акта милосердия».

Исмин замерла от ужаса. Она не хотела быть выбранной. Она не хотела стать рабыней в доме Марсилия или Флавиуса — всем было известно, как там обращаются с девушками: отдают на ночь бойцам, заставляют участвовать в оргиях, а то и ублажать господ. Лучше было умереть, умереть, умереть…

— Ты! — палец патера Мэгли указал на нее. Исмин медленно подняла взгляд. — Ты! — повторил патер, а потом поманил ее пальцем: — Твой покорный слуга и бог Эрон дают тебе второй шанс, дитя…

5 глава

Патер Мэгли уже не в первый раз устраивал публичные казни — Арвор отлично знал это. Но сегодня его как-то особенно удивило количество совсем уж юных смертников. Чего только стоила десятилетняя малышка, которая пялилась на него исподлобья большими серыми глазищами…

Еще ему запомнилась девушка, сидевшая прямо перед ним: в грязных лохмотьях, потрепанная, побитая — наверняка с рудников, — с большими синими глазами и белыми волнистыми волосами, давно спутанными в один сплошной безобразный колтун. На рудниках не было не только света, там не было в достаточном количестве и чистой воды, чтобы хоть иногда нормально мыться… Таким рабам оставалось только посочувствовать. Быть может, казнь и смерть даже были для них избавлением. Арвору-то повезло: он не только был чемпионом и любимцем своего господина, но и имел в связи с этим массу привилегий. Иногда ему даже позволяли ходить в баню в отличное от всех остальных бойцов время. Там он проводил приятные минуты в обществе какой-нибудь присланной хозяином распутницы, которая обливала его мыльной пеной, терла руки, грудь, живот, а потом насаживалась влажной щелью на его твердый член и доводила до исступления…

Во время своей речи патер Мэгли неожиданно решил «спасти» одну из приговоренных. Арвор едва не расхохотался от этого заявления. Уж кому-кому, а ему отлично было известно, что значит служить рабыней в доме, при котором содержится школа бойцов. Щели некоторых из этих девиц были раздолбаны настолько, что туда без труда могла втиснуться вся его пятерня… Если же в дом попадала девственница — ее невинность сначала продавали за большие деньги патеру или какому-нибудь другому богатому господину, а потом точно так же пускали по рукам… Он заранее не завидовал той, которую выберут в качестве «спасенной».

— Ты! — провозгласил в этот момент из своей ложи патер, и Арвор проследил за его пальцем, указывающим на одну из рабынь. Это была та самая, с голубыми глазами и белыми волнистыми волосами… Мужчина невольно поджал губы. Девчонка была симпатичной. Мужчины наверняка затрахают ее до полусмерти.

Потом началась казнь. Удивительно, но хоть в этом патер Мэгли решил не изощряться: он просто вызвал на арену победителя предыдущего боя и заставил его снести головы всем приговоренным. Стоя под навесом арки, Арвор с тоской наблюдал это кровавое зрелище: головы отделялись от туловища быстро и мягко, как во сне, падали на песок, поднимая небольшую кучку пыли, катились, расплескивая кровавые струи, застывали с остекленевшими глазами и открытыми в последнем крике ужаса ртами. Ровно сорок девять голов. Пятидесятая была спасена. Арвор видел, как белокурую девчонку провели мимо него обратно под своды трибун. Девчонка тряслась от страха и обнимала сама себя обеими руками.

Сразу после казни объявили финальный бой. Бой чемпионов. Арвор втянул носом воздух, покрепче сжимая пальцами рукоятки мечей и готовясь выйти на арену, в лучи уходящего солнца, под одобрительный гул толпы.

— Встречайте же чемпиона прошлого года, Повелителя Огненных Хлыстов, Укротителя Тигров, победителя восемьдесят первых Арданских Игр, сына дома Флавиуса, великолепного Икрейна!

Арвор закатил глаза, наблюдая, как с другой стороны арены на песок выходит его противник. Икрейн был неплохим бойцом, но Арвор относился к нему пренебрежительно: он считал, что оружие мужчины — это мечи, Икрейн же сражался двумя длинными хлыстами, и это делало его в глазах Арвора недостаточно достойным. Впрочем, Икрейну надо было отдать должное: со своими хлыстами он управлялся отлично.

Тем временем, патер Мэгли уже начал объявлять второго бойца:

— А теперь поприветствуйте чемпиона нынешнего года, Разжигающего Цепи, Убийцу Артахесисов, победителя восемьдесят вторых Арданских Игр, сына дома Марсилия, грозного Арвора!

Трибуны взорвались аплодисментами и криками, на окровавленный песок, откуда только что торопливо убрали тела и головы казненных, посыпались лилии и розы, и Арвор гордо ступил на священную землю Арены, которую считал своей жизнью и единственным смыслом.

— Посмотрите на них! — воскликнул патер Мэгли. — Полюбуйтесь их телами, эти налитые силой мышцы так и переливаются в лучах закатного солнца! Они оба прекрасны — и оба достойны победы, не так ли, Икрейн и Арвор? Но у Ардана может быть только один чемпион! Мы немедленно устраним это досадное недоразумение, в ходе которого в нашем государстве оказалось сразу два любимца публики! Итак — это будет не бой до первой крови! Это будет смертный бой! Победа или забвение! Во имя Эрона, покажите нам, что вы можете!

Ударили в гонг, и Арвор встал в стойку, присматриваясь и примериваясь к своему противнику. Икрейн на другой стороне арены делал то же самое. Его хлысты угрожающими толстыми змеями вились по песку. Арвор крепко сжимал рукояти мечей.

«Нужно обрубить хлысты», — думал он.

Но это было не так уж просто.

Арвор первым начал приближаться к противнику, выдерживая дистанцию, на которой хлысты Икрейна не достанут его… Публика свистела, топала и кричала. Большая часть была на стороне Арвора: он был моложе и красивей, чем Икрейн, и ему желали победы… Но Арвор не обольщался: он знал, что любовь толпы — вещь непредсказуемая и изменчивая. Сегодня тебя превозносят, а завтра втопчут в грязь, и никто уже не вспомнит, что еще вчера ты был их богом… Проиграй — и ты станешь никем.

Но Арвор не собирался проигрывать. Постепенно наращивая скорость, он приближался к Икрейну, заходя то с одной, то с другой стороны. Икрейн наконец щелкнул хлыстом — предупредительно, грозно. Арвор не обратил на это внимания. Замахнувшись мечом, в какой-то момент он бросился на противника с истошным криком.

Бой начался.

Исмин наблюдала за боем из-под арки. Когда с нее сняли кандалы, позволили размять запястья и даже дали выпить немного воды, она, наверное, должна была почувствовать себя лучше, но на самом деле, ее затрясло только сильнее.

Она только что избежала смерти.

И только что была обречена на еще более страшную жизнь.

А теперь от исхода развернувшегося на арене боя зависело то, под кого ей придется лечь грядущей ночью…

Завороженно она наблюдала за танцем смерти, где разыгрывали свои опасные па сразу два чемпиона.

Икрейн был старше и неповоротливее, поэтому хлысты были для него лучшим оружием: толстые веревки летали вокруг него, разбрызгивая кровь противника и песок арены, свистели в воздухе, ударялись о землю и вновь вспархивали вверх. Арвору приходилось нелегко, ведь его мечи были гораздо короче, но преимущество все равно было на его стороне: более молодой, крепкий, проворный, он почти всегда ловко уворачивался от ударов хлыста, одновременно умудряясь задеть противника своим мечом. Раз за разом он приближался к Икрейну, вонзая меч ему под ребра, оставляя глубокую царапину на животе, ударяя плашмя по спине, проскальзывая в нескольких сантиметрах от шеи противника…

Толпа бесновалась.

Исмин неожиданно для себя поняла: она болеет за Арвора. Именно этот мужчина стоял перед ней до начала казни, именно он сказал, что никто из рабов не заслуживает такого наказания… Быть может, если победа окажется в его руках, он сжалится над ней и не станет швырять ее лицом вниз и удовлетворять свою животную похоть? Быть может…

Она наверняка зря надеялась.

Но что ей оставалось, кроме надежды?

Между тем, Арвор и вправду начинал побеждать. Измотанный Икрейн едва не запутался в собственных хлыстах, и Арвор, подгадав момент, полоснул лезвием по его плечу. Икрейн невольно схватился за рассеченную плоть ладонью, и тут его противник быстрым движением перерубил один из хлыстов прямо посередине. Толпа заревела, предчувствуя скорую кровавую развязку. Исмин вздрогнула, когда увидела, как Икрейн упал на колени, а Арвор занес над ним меч… Чтобы не видеть секунду расправы, она закрыла глаза, а когда открыла вновь, Икрейн уже лежал на песке у ног победителя.