Синий кадиллак

Он зачем-то приподнял крышечку на чайнике. Покрутил её в пальцах, приладил на место.

–Потому что твоя сестра бессердечная, похабная бл…ь. И она вас всех …поимеет.

Людмиле почему-то стало очень весело, как будто она снова, как в детстве поехала с родителями в Москву и в парке Горького поднялась с Миленкой высоко-высоко на колесе обозрения. И в то же время показалось, что она ослышалась.

–Что ты сказал?

Толик усмехнулся. -Что слышала. Зачем хочешь, чтобы я повторил?

Люда немного замялась. Не скажешь же вслух, что ей прямо бальзам на душу будто пролили.

Всё-таки выкрутилась.

–Не слишком-то приятно такое услышать о родной сестре.

Он криво ухмыльнулся. –Да, ладно тебе, Людка, передо мной -то… – Он помолчал. -Я ведь знаю, что ты нас обоих, в принципе, ненавидишь.

И у неё вдруг тоже зеркально искривился рот. «Ненавидишь?…»

И вырвалось. Честное слово, она не хотела.

–Да что ты знаешь обо мне? Ненавижу… Сам ведь переметнулся от меня к Миленке. А я…

Он резко отодвинул от себя чашку. Забегали вдруг его глаза – то на Людмилу, то по сторонам, то на стол…

–Люда, давай не будем о прошлом. Я тебя сюда привёл о настоящем поговорить. Я тебя прошу просто… как человека прошу! Не давай ей денег! Не дай ей сделать этот шаг. Он её погубит.

Она слушала внимательно, но тут ей опять захотелось переспросить. Пусть он повторит, что сказал. Она что-то совсем не врубается.

–Толик, ты о чём?

Он вдруг выставил на стол руку. Опёрся на локоть, не боясь запачкать этот светлый свой костюмчик, всей пятернёй сжал лицо. Люда увидела, как кончики пальцев на его руке аж побелели – с такой силой он сдавил свой лоб. Она даже испугалась.

–Толик, ты чего?

И вдруг отчётливо вспомнила, как она всё-таки затащила его на минутку в спальню – за два дня до свадьбы, почти силой усадила на кровать и спросила:

–Толик, точно нашей свадьбы не будет? Ты всерьёз решил, что женишься на Милене?

И он тогда точно так же положил локоть на спинку кровати – сто лет её кровать тут стояла, а Миленкина – наискосок, и тоже закрыл ладонью лицо. Только не так закрыл, как сейчас. Сейчас он лицо закрыл, будто от боли. А тогда рукой он стену воздвигнул, чтобы отгородиться от неё, Людмилы, чтобы не смотреть на неё, не видеть. А она всё-таки не смогла удержаться. Припала губами к его руке, к его пальцам, которые всё увертывались, отталкивали её. И целовала эти пальцы, эту руку целовала. Сейчас почему-то подумалось – так собака лижет руку умершего хозяина перед похоронами, не даёт хозяина унести, зовёт его: «Вставай!». Рычит даже тогда, кажется, собака. А она вот не рычала, только плакала…

Невольно сейчас она рассматривала Толины пальцы. Крепкие стали. Довольно упитанные. Такие, наверное, она бы сейчас целовать не стала.

Он оторвал руку от лица, и вдруг она с испугом увидела, что веки его покраснели. Господи! Он что, плачет?! Пьян, может быть? Вроде непохоже… Люде даже стало неловко.

Толик вытер пальцами веки.

–Не бери в голову, Людок. Просто сестра твоя мне все нервы уже измотала. Достаёт меня целую неделю – и днём, и ночью. И по телефонам по всем достаёт и даже у дома моего караулит.

–А зачем она тебя караулит?

–Деньги ей нужны. Но сама подумай, это с какого же хрена я должен твоей сестре платить?

Чёрт возьми, здесь что-то не так. Не связывается в его словах что-то одно с другим. Или это в её голове не связывается?

Лицо у Толика теперь стало обиженным и плаксивым от досады, как у ребёнка, у которого отобрали что-то опасное, а он не может понять – почему отобрали.

–Между прочим, Людок, это вовсе не я предложил Милене развод. Это она сама, блин. Всё сама. Я её, наоборот, уговаривал, я её предупреждал, что она нахлебается без меня по полной, а она мне не верила…

–Толик, – осторожно сказала Людмила. -Сколько уже лет прошло как вы развелись? Восемь?

–Девять. У меня сын уже во второй класс в этом году пойдёт. И дочке четыре года. – Толик залпом выпил свой чай, со звоном поставил чашку и вытер салфеткой рот.

–Ну, вот видишь, столько уж лет прошло, – пожала плечами Людмила. А ты всё волнуешься… – Она смотрела на него, ничего не понимала, и как-то постепенно теряла интерес к разговору. Сидит перед ней почти незнакомый мужик – в костюме и галстуке. А раньше, кстати, ходил в футболке и джинсах. Потненькими ладошками трогает лоб… Говорит что-то непонятное о Милене… А Людмиле кажется, что этот человек перед ней – вовсе не Толик. Её дорогой Толик – он как бы где-то далеко, она уже сжилась с ним, отсутствующим. А этот, теперешний, ей почему-то не нужен. И его странные проблемы ей не нужны… А Толик, тем временем, всё говорил, говорил, и глаза у него всё метались – то по столу между ними, то по рукам. И только в лицо он Людмиле не смотрел.

…-И ты, пожалуйста, скажи своей сестре, что если она будет настаивать, я выпишу её из квартиры через суд. Я вот только сейчас с адвокатом встречался – ты, наверное, видела, вон за тем столом мы сидели, когда ты мимо прошла. Так вот адвокат сказал, что по новому закону, это делается на раз-два. И бабки она с меня не получит. И тебя тоже я предупреждаю – не давай. Я тут у матери вашей о тебе кое-что расспросил… Ты, Людка, молодец. Не в пример сестре, сама ковыряешься. Мужиков не ищешь. Так что побереги зелёненькие. Всё равно это будет не в коня корм.

Людмила вдруг машинально сказала.

–А все говорят, что в Германии хорошо лечат.

Толик вдруг закрыл свой фонтан и прямо посмотрел ей в лицо.

–Чего?

Она повторила со вздохом, без всякого умысла.

–В Германии, говорю, хорошо лечат.

Он несколько секунд помолчал, будто осмысливая. Потом совсем уже другим голосом как бы заметил:

–Ну, лечат и ради бога…

Она перебила.

–Так ты, значит, не хочешь дать деньги моей сестре?

И Толик опять загорячился, забормотал что-то сбивчиво и непонятно, как шаман. А она всё слушала и не могла понять сути. И даже припомнить не могла, говорил он так с ней когда-нибудь или не говорил…

И вдруг до неё дошёл смысл его слов. Как будто сквозь пелену воспоминаний ясно проступил чёткий силуэт настоящего. Так вдруг при посадке самолёта из тумана облаков вдруг мгновенно проявляется земля – и начинают сбегать струйки дождя по стёклам иллюминатора и высвечивается лес с макушками деревьев и крыши пригородных дач. А потом своей прямолинейностью и неотвратимостью вдруг наступает взлётно-посадочная полоса. И шутки уже закончены, нужно либо садиться, либо снова взлетать…

–…Сама подумай, с какого это хрена, я должен продавать свою доставшуюся от родителей квартиру, чтобы она отправилась в Германию с этим … непонятно откуда взявшимся мотопедом? У меня, между прочим, дети… Да и вообще – не в этом дело!

–А в чём? – Тупо спросила Мила.

–Ты что, не понимаешь? Он же бросит её там, в этой Германии, как только она бабки ему передаст. Тут же бросит, я даже не сомневаюсь! Она его и старше на целых четыре года, между прочим! А это в нашем возрасте вовсе немало!

Да… Как бы хорошо сейчас было бы взлететь прямо из-за стола, упорхнуть в окно, как бумажный самолётик из школьной тетрадки с плохой отметкой и никогда больше не возвращаться!

–Так ты, оказывается, ревнуешь Милену до сих пор…

У него вдруг вырвалось.

–Да если б она вернулась… Я бы всё отдал!

Вырвалось – и оборвалось. Закончилось всё для Людмилы. Разлетелись от правильного словца вдребезги и остатки глупой надежды, и разочарование, и злость, и недоумение – неужели вот так можно – сестру её любить всю жизнь, а перед ней Людкой – только притворяться хорошим, справедливым, честным? Якобы заботиться, чтобы не проиграла, чтобы не осталась в дураках, или правильнее сказать в дурах. А на самом деле по-звериному вцепиться в сестру, не отпускать, до сих пор любить, ревновать. В жертву приносить, не задумываясь – невесту, жену, детей… Столько лет! Вот оказывается, дело-то в чём. И не важно, что он сейчас говорит, и даже преданно заглядывает ей, Людмиле, в глаза. Убеждает, что он не ревнует, что он просто хорошо разбирается в жизни, а со стороны Милены большая будет ошибка связаться с таким му…., как этот Сергей и не вернуться к нему, Толику. И поняла Людмила, что, наверное, посильнее Толичкина любовь будет той, что мучила её саму все эти годы.

Люде даже жалко немного стало Анатолия.

–Я всё поняла. Можешь дальше не напрягаться. – Она допила кофе, полезла в сумку за кошельком. -Скажи мне только одно, Толик. Милена, когда разговаривала с тобой насчёт квартиры, упоминала что-нибудь о здоровье?

–Да этот её бугай здоров, как бык! С чего бы ему болеть? Нигде не работает, живёт то у одной бабы, то у другой… Я ведь говорил тебе – я о нём узнавал! Справки навёл, какие можно. Если не веришь – сама посмотри его посты в фейсбуке! Мотоциклы да бл..и.

–Ладно, уговорил. Посмотрю, – сказала она. – Только я вообще-то Миленино здоровье имела в виду.

–Милены? – Он посмотрел на неё растерянно. И тут же забеспокоился. -А что с Миленой?

Люда только плечами пожала. -Всего тебе, Толик, хорошего. – Несколько бумажек остались лежать возле её чашки. Толик рассеянно смотрел на них и очевидно не понимал, добился ли он своей цели. Но когда она уже проходила мимо его стула, он вдруг поднял к ней голову.

–Люд, ну пообещай, что не дашь Миленке денег. Я тебя очень прошу. Он её бросит, это сто процентов. А если она уедет – она не вернётся больше никогда. Она ведь гордая. Вот увидишь!

Мила, проходя, легонько потрепала его по плечу. – Не волнуйся. Толичка. Я тут собиралась кое-что прикупить. Так что деньги самой нужны.

Он спросил машинально. –А что прикупить-то собралась?

–Кадиллак мне понравился, синий. Так что не уедет от тебя твоя Милена. Не беспокойся. – Скользнула её рука небрежно по его волосам, по затылку, ничего похожего на прежние прикосновения не ощутила.

–Пока, Толичка!

И лёгкой походкой, которую она так старалась изобразить, и которую он не заметил, вышла на улицу.

…-Простите, не подскажете, где теперь находится онкологический диспансер?

Старое здание бывшей детской поликлинике, казалось, не ремонтировалось с самого её детства. Народу в диспансере уже не было. Уборщица вяло махала тряпкой у самых дверей. Мила с размаху чуть не проехалась по мокрому полу в своих итальянских туфлях. В полукруглом окошке регистратуры тётка с плохо прокрашенными седыми волосами за старым компом ела бутерброд и запивала молоком из пакета.

–Скажите, была здесь сегодня моя сестра?

–Мы справок не даём!

Мила вытащила голову из окошка, огляделась, тихонечко направилась к уборщице, тихонечко пошушукалась, тихонечко положила ей что-то в карман, отошла в сторонку, стала ждать. Та вскоре вернулась.

–Карты с такой фамилией у нас нет.

–Может карта в кабинете врача?

Снова отошла в сторонку, оттуда наблюдала, как две головы кумекают что-то перед светящимся экраном.

–Нет, в компьютере тоже такой фамилии нет.

–Ошибки быть не может?

–Что ты милая, у нас, как в аптеке. Кто был, кто не был – всё компьютер знает. И из полиции если бывают – сразу туда.

–Ладно. Счастливо, тётеньки, оставаться.

Она взялась за телефон.

–Мама, как у вас дела? Милена пришла?

–Пришла. Вместе с Сергеем. Он её на руках буквально принёс, так она устала.

–Ага. Ты их покормишь?

–Кормлю уже. Вроде у Милены даже с твоим приездом аппетит появился.

–Ну и прекрасно. Смотри не выпускай обоих никуда, пока не поедят.

–Куда уж выпускать-то – на ночь глядя?

Скорее, скорее на улицу, пока птички не улетели.

–Такси! – Есть в этом городе такси?

Какой-то частник остановился на старых «Жигулях».

–Куда везти-то тебя?

–Домой вези. К старому оврагу. – И потянула ручку задней дверцы, чтобы сесть.

–А-а, это значит, к элитному теперь дому?

Как ни торопилась Людмила, а изумилась.

–Куда?

–Ну, как же, не знаешь что ли, что новый наш мэр в этом доме теперь целый подъезд для своей администрации откупил? Сам-то за городом, понятное дело, проживает… Народу чтобы не мешать.

Они доехали за пару минут.

–Сколько тебе дед отсыпать?

–Сто мне давай. А лучше двести. Потому, как ты, небось, приезжая. Не в курсах, значит, о жизни-то нашей … А что, может и ты квартиру здесь покупать собираешься? Приехала-то откуда?

–Сотню ему давай… Три минуты не ехал…– Людмила рылась в кошельке, а в голове всё крутилась Милена. Ни фига, значит, сестра не больна! Опять хотела всех обвести вокруг пальца! А мать-то убивается… Так вам и надо, идиотам! – В скрытой ярости кинула водиле бумажку через спинку сиденья. – Какая я тебе покупательница? Совсем что ли в людях не разбираешься? Я всю жизнь сама в этом доме прожила! Я здесь родилась! -Гаркнула ему и выскочила из машины. Ну, вот и подъезд. Ну, попадитесь же вы мне, сволочи, голубки божьи! Только бы не ушли!

Ворвалась в квартиру. Туфли даже в прихожей не сняла.

–Ну, здравствуйте, люди добрые!