Восьмая жизнь Сильвестра (сборник)

Лагунов кивнул и быстрым шагом, не оборачиваясь, пошел прочь.

Алевтина ждала на площади перед вокзалом.

– Представляешь, ни одного такси! Спят до сих пор, что ли. А где Рудик?

– Сказал, что у него много работы. И что отдаёт меня в твоё полное распоряжение. – Лагунов подхватил женщину под руку. – Поэтому предлагаю не терять времени и немедленно заняться чем-нибудь интересным.

– Музеи пока закрыты, – проговорила она задумчиво. – Мосты уже сведены. Может, съездим на Васильевский? Там строят здание Медицинской Академии. Обещают двести этажей и поворотную конструкцию, следующую за солнцем. Этажей пятьдесят уже имеется. К тому же у меня там квартира поблизости, – добавила она. – Угощу завтраком.

– Завтрак с ослепительной красавицей на Васильевском острове. Это именно то, о чём я мечтал! – сообщил Лагунов. – Ты, наверное, умеешь читать мысли.

Алевтина порозовела.

– Тогда идём в метро?

– В метро ещё успеем. Я хочу видеть этот город.

– Значит, трамвай, – решила женщина. – Бежим, как раз наш подходит!

Чистый, блестящий, обтекаемый, похожий на лимонный леденец трамвай № 6 остановился и приветливо распахнул двери. Взявшись за руки, Дмитрий и Алевтина вошли в пустой, пахнущий фиалками, вагон.

Целоваться начали прежде, чем вагоновожатый повернул рукоятку контроллера.

Грибной дождь

Стремительно набежавшее облачко было совсем небольшим и походило на цветок сакуры. Солнце подрумянивало его «лепестки», окрашивая молочно-розовым, точно щёки фарфоровой куклы. Дождь из облачка сыпанул весёлый, быстрый, тёплый, с аккуратной радугой по краешку. Глядя на него, хотелось улыбаться и ловить капли языком.

Люди, попавшие под этот наполненный светом дождь, будто спятили. Кто-то заметался, словно обожженный кислотой. Кто-то просто лёг на землю и закрыл голову руками, тихо воя. Несколько бойцов начали палить по облачку из автоматов – странным образом это больше походило на приветствие, чем на оборонительный огонь, абсолютно сейчас бессмысленный. Комроты Свешников безумным кузнечиком запрыгнул на бронетранспортёр, заколотил рукояткой пистолета по бронелюку. Ему не отперли. Капитан, чудовищно матерясь, скатился с брони и нырнул под машину – в тот самый миг, когда она, выбросив клуб чёрного дыма, сорвалась с места. Рёв мотора заглушил и мат, и мокрый хруст раздавленного тела.

У Акихиро от этого неуслышанного, но воображенного с необычайной достоверностью звука стало кисло во рту и задрожали колени, но он продолжал снимать происходящее. Через несколько минут и он повалится на землю, чтобы никогда больше не встать. Однако сохранённые на плёнке кадры уцелеют – тяжёлый и чертовски неудобный фотоаппарат «Кристалл» герметичен и даже, кажется, бронирован. Пришедшие сюда позднее люди увидят наконец-то действие «грибного дождя» в, так сказать, процессе. Будь он проклят, этот лживый как вся здешняя красота, процесс.

Постепенно всё стихло, лишь взрёвывал запутавшийся в огромном кусте волосянки БТР. Истеричное бегство было коротким и напрасным – экипаж, видимо, опоздал задраить люки, и влага проникла внутрь. Прекратился и дождь. Бойцы теперь лежали все поголовно, совершенно неподвижные и как будто умиротворённые.

Мокрый насквозь Акихиро щёлкнул затвором последний раз и опустил руки. Он ждал. Ждал, когда умиротворение придёт и к нему, но оно почему-то не спешило. Не было ни боли, ни даже слабости. Он облизнул губы. Влага слегка отдавала полынной горечью. Акихиро сел на землю, складным ножом – другого оружия у него не имелось – подрезал пласт дёрна и засунул под него фотокамеру. Накрыл бугорок каской, закрыл глаза и стал ждать.

Было тепло и покойно. Он почти уже задремал, когда его не грубо, но настойчиво потрясли за плечо.

* * *

Здравствуй, Машенька.

Ты, должно быть, изумлена, что я пишу на бумаге, и спрашиваешь себя, что за очередная блажь настигла твоего обожаемого Васеньку? Не удивляйся, душа моя, современные средства связи здесь не работают. Совсем. Связь осуществляется только по проводам да в каком-то из радиодиапазонов, но ни то, ни другое до Земли не достанет. Ты, вероятно, скажешь, что я мог бы записать видео на флешку и отправить вместо этого доисторического конверта её? Увы, не мог бы. В терминале Фокина любая электроника выходит из строя. По этой самой причине у нас тут полный двадцатый век, притом самое его начало: деятельное и энергичное, как первые пятилетки в СССР. Дизельпанк на стероидах.

Между прочим, на стероидах тут все новички, включая твоего покорного. Для скорейшей адаптации. После прохождения через терминал Фокина адаптация настоятельно необходима, а на то, чтобы солдатики оклемались естественным образом, времени нету. Вот и засаживают каждый вечер нам в задницу по пять ампул чёртовой фармакологии. Видела бы ты шприцы, которыми это делается!

К слову о заднице, на которую до странности похожа арка межзвёздного терминала. Наших англоязычных братьев по оружию (их здесь немало, преимущественно чернокожие) фамилия великого российского физика приводит в состояние небывалого восторга.

«Фок ин! – орут они с хохотом, демонстрируя отличные зубы. – Ан-фокин-кредибл!». И прочее в том же духе. Сами они именуют терминал Фокина эф-термом, и утверждают, что принципы мгновенных перемещений разработаны NASA ещё в годы Лунной программы. И что не были они претворены в жизнь исключительно по недоразумению.

А потом изобретение украло кейджиби.

Спорить с упёртыми джи-ай бессмысленно, да только и морды бить не получается. Ну, то есть мы-то готовы выщёлкивать их замечательные зубки со всей русской обходительностью хоть каждый божий день, но за драки вмиг отправляют обратно на Землю. С дикими штрафами, которые испарят всё жалование, как ласковое здешнее солнышко – капли «грибного дождя» с шелковистой здешней травы-муравы.

Этой смертоносной холеры, которая «дождь», все очень боятся, хоть и мало кто из солдат представляет, что она такое. Вроде как биологическое оружие недружеских нам аборигенов, заражающее человека спорами шибко быстро растущей грибницы. Моргнул глазом – и ты уже не венец творения, а трухлявый пень, поросший опятами. Достаточно одной капли, как говаривал персонаж старой комедии. Толком я об этой гадости ещё не разузнал, поэтому и писать не стану. Напишу лучше об аборигенах, благо их в нашем лагере достаточно.

С виду они напоминают прямоходящих белочек метров полутора ростиком. Шёрстка, хвостики, мордашки, все дела. Голоса мультяшных персонажей и непосредственность пятилетних детей. Миленькие, прямо беда. Тебе бы точно понравились.

Они, в общем-то, никакие не белки, а зверушки наподобие земных насекомоядных. Обитают в двух с половиной стихиях – живут на суше, размножаются в воде, а столуются на деревьях. Жуков кушают (жуки тут аппетитные, сам бы ел, да макарон хватает), червей и гусениц кушают, плоды разные. Птичьи яйца очень уважают. От самих птичек тоже не отказываются. Вообще мало от чего отказываются. Прожорливые, заразы. Почти как солдатики после дозы стероидов.

Мы зовём их иудами, но не за предательский нрав, а просто так получилось.

Самоназвание у них «иу-еу», и сперва простодушные военные остроумцы окрестили их иудеями. (Надеюсь, Машенька, ты оценила мой каламбур с «окрестили»?). Однако после того как база сделалась международной, за антисемитские шуточки стали строго наказывать. Остроумцы не сдались, сократили иудеев до иуд. Блюстители толерантности угомонились, а имечко прижилось. Да и как не прижиться? Коннотации, христианский бэкграунд, то-сё.

Вот, кстати, о коннотациях. Стыдно признаться, но я ведь образованностью блистаю, как сердцеед очами, только перед тобой, ангел мой. А в боевой нашей жизни самоотверженно играю роль туповатого и в меру исполнительного солдатика. И это, Машенька, острая необходимость. Потому что с умного в армии спрашивают, как с умного, а с дурачка – какой спрос?

На сём казарменном афоризме закругляюсь, ибо подошло время отбоя. Спать хочется зверски, да ты, наверное, уже и сама заметила, как гуляют сикось-накось последние строчки. Рука моя в этот поздний час неверна, в отличие от сердца. Оно твоё, Машенька.

Целую нежно.

Рядовой отдельного корпуса (название и номер засекречены), Бэзил Ю.

В смысле, твой Вася.

Урания, хх. хх.2023.

* * *

Он ожидал чего угодно – допросов, пыток, заключения в лагерь для военнопленных; показательной казни, наконец, – но иу-еу обошлись с ним на удивление человечно. Первым делом покормили, затем предложили окунуться в холодный бочажок, полный крошечных головастиков, которые всё купание поклёвывали Акихиро кожу – так щиплет лицо после бритья крепкий одеколон. После чего переодели в пуховый комбинезон, и повели с собой, не связывая и как будто, вовсе не контролируя.

От мыслей бежать он отказался сразу. Глупо рассчитывать, что он сможет добраться до своих по этим невообразимым лесам. Да и зачем? Шанс побывать в лагере «диких» стоил баснословно дорого, даже не будь Акихиро военным корреспондентом.

Тяжело переход давался только поначалу. Через час-другой Акихиро полностью освоился, а ещё через три-четыре почувствовал нечто вроде восторга от того, как легко даётся преодоление всё новых и новых преград. Водных ли, грязевых ли, растительных ли. Он всё ловчее и ловчее вскарабкивался на гладкие как полированный металл стволы деревьев-гигантов, ужом проскальзывал сквозь лохматые «шапки» волосянки, цирковым эквилибристом перебегал по стремительно тонущим в болоте кочкам. Он без усилий поймал в кулак пролетавшего жука и поднёс толкающееся сильными лапками насекомое ко рту, но в последний момент, когда ноздрей уже коснулся сладкий аромат жучиной плоти, опомнился.

– Что со мной? – испуганно спросил он ближайшего иу-еу.

Тот закрыл мордочку концом пушистого хвоста. Тактичный жест нежелания говорить, Акихиро помнил его из обучающего фильма. Существовал у «иуд» и нетактичный отказ, крайне неприятный для того, кому он предназначался. Познакомиться с ним на практике Акихиро вовсе не хотелось и он молча двинулся дальше. Несколько минут он внимательно следил за собой, но потом плюнул и отдался удовольствию прекрасного в своей свободе движения.

В лагерь отряд пришёл после захода солнца. Темнота на Урании была не полной – давала о себе знать близость центра галактики, наполненного звёздами, как давешний бочажок головастиками. Однако рассмотреть лагерь Акихиро не успел. Усталость накатила внезапно, и сразу свалила с ног, точно полный стакан водки на голодный желудок. Он плохо запомнил, как его куда-то вели, как заставили проглотить сладковатое пюре, как показали постель. Восторженно охнув, он, рухнул в сон, будто в шахту лифта. Однако в нижней точке падения его встретил не мрак беспамятства, а калейдоскоп лиц. Это были лица парней, смытых в небытие «грибным дождём». Мёртвые солдаты смотрели на Акихиро прямо и строго, словно святые с икон.

Акихиро не умел молиться, поэтому просто склонил перед ними голову.

* * *

Здравствуй, Машенька.

Более месяца пролетело с моего прошлого письма, и событий в этом отрезке времени уместилось столько, что возьмись описывать, потеряешь ещё месяц. Поэтому для сегодняшнего рассказа я волевым усилием вырву из ткани действительности лишь один клок, самый яркий.

Не сомневаюсь, душа моя, ты уже поняла по корявым красотам первых строк, что я нетрезв. Это абсолютно верное наблюдение, Машенька! Больше того скажу – я пьян, пьян вдребезги. И не без причины. Мы только что вернулись с операции, где сука-жизнь бесстыдно показала мам, в смысле нам, своё раскрашенное как у бляди еб… прости, табло. За блядь тоже прости.

А ведь ещё утром ничто не сулило этой сучьей демонстрации. Нас направили сопроводить небольшую колонну с горючим для соседней заставы. Пара бензовозов, пара БМП охранения, командирский джип-амфибия и я на мотодельтаплане в качестве передового разведчика. «Диких» иуд в окрестностях базы не встречали уже с полгода, и народишко расслабился. Не расслаблялся только я, потому что в воздухе надо держать ухо востро, а нос по ветру. Иначе можно крупно влипнуть – как в переносном, так и в прямом смысле. Джунгли тутошние плюются во все летающие предметы разнообразными семенами. Некоторые семечки размером с кулак и сплошь усеяны колючками, а некоторые в липкой слизи и воняют так, что неделю не отмыться. К счастью, готовые к зенитной стрельбе растения видно издалека – они трясутся, как припадочные и наливаются багрянцем. Именно поэтому в воздухоплаватели не берут дальтоников!

Ну так вот, порхал я лёгким пёрышком, любовался на действительно великолепную природу Урании, выполнял своевременно маневры уклонения, и знать не знал, что очень скоро радость полёта сменится глухой тоской и звериной ненавистью.

Ненавистью к иудам.

Потому что соседней заставы, куда я прибыл первым, больше не было. На её месте лежал волнистый ковёр мха, а сверху клубилось облако гнуса. Картина, к стыду моему, показалась в первый момент даже красивой. Ведь здешний гнус – он в точности как наши мотыльки, а мох такой шелковистый, такой свежий… Потом я опустился пониже и разглядел удлиненные моховые бугорки.

Под каждым из них лежал солдатик, дочиста умытый грибным, мать его, дождичком!

Как я тебе писал раньше, «дождь» этот – сильнейшее биологическое оружие иуд. Видимо, оно очень дорого в производстве, или ингредиенты хрен достанешь. Применяют его наши жуколюбивые белочки крайне редко, и слава богу. Иначе давно похоронили бы под таким мхом всех земных гостей. Попадая в организм человека, долбаные споры запускают рост грибницы. За считанные минуты наступает паралич. Человек впадает в кому, из которой ещё никто не выходил. Да и хорошо, что никто. Мицелий, или как там эта бля… гадская херь называется, он же хуже раковых метастаз! Им заполняется всё. Мышцы, внутренности, мозг, даже кости. Быстро, очень быстро. Уже через день грибнице становится тесно внутри, и она прорастает наружу ровненькой синенькой «шёрсткой». Человек при этом всё ещё чуточку жив. Первые окуклившиеся бедолаги, находятся в «коконах» уже по полгода. И ни один не стал, мать её, бабочкой!

И не станет, говорят наши учёные. В говне, сука, мочёные. Толку от них, от паскуд…

В общем, приземлился я, запустил сигнальную ракету и отодрал сдуру с одной из могилок пласт мха. Ох, Машенька, что я там увидел! Щас намахну стописят беленькой и продолжу.

Лежал под бугорком не «кокон», а раздавленный, изувеченный капитан, начальник погибшей заставы. Я его только по нашивке узнал. Мох, который вырастает там, где прошёл «грибной дождь», обладает множеством полезных свойств. И все уникальные. Останавливают процессы гниения, обеззараживают, лечат и так далее. Бесценный, сука, эликсир! Его собирают до последнего кусочка и на Землю отправляют.

Капитан сохранился под ним как новенький, даже кровь не свернулась. Нет, я всё могу понять, даже «коконы», но зачем было так уродовать человека? Просто убить не в кайф иудам, что ли?

Крышу у меня снесло от этого зрелища конкретно. Что творил, лучше не описывать. Остановился только после того, как саданул ногой по чему-то твёрдому. Хорошо саданул, аж в колене отозвалось – обувь-то у дельтапланеристов лёгкая. Наклонился, смотрю, а это фотоаппарат. На заставе фотокор с Земли гостил, это мне уж потом сказали. Известный российский журналист Акихиро Великанов, может, слышала. Так вот, тело его так и не нашли. Что с ним иуды сотворили, страшно представить.

Стоп, стоп, Вася, тебя уже несёт.

Прости, ангел мой, за написанное. Должен был выговориться. Должен. Чтобы не рехнуться. Посылать это письмо, ясное дело, не стану.

Лобзаю нежно, твой Василёк.

Урания, хх. хх.2023.

* * *

Акихиро поцеловал Сиатту в пятнышко белого пуха на животе, и она засмеялась.

– Щекотно, – сказала она по-русски.

«Щ» у неё было дробным и почти звонким. Человек так произнести не сможет никогда. Акихиро не мог до сих пор, хотя от человека в нём оставалось не так уж много. Запущенная «грибным дождём» перестройка организма протекала поразительно быстро и без малейших эксцессов. Теоретически, так она должна была протекать у всех, но на практике он оказался всего лишь восьмым счастливчиком за весь период эксперимента.

Иу-еу не любили слово эксперимент, считая, что в нём слишком много ненастоящего, предполагаемого, временного. Слово теоретически они не любили по той же причине. У них вообще было потрясающе много ограничений в повседневной речи, с этим предстояло разбираться всю жизнь. Акихиро трудности не пугали. Он был готов заниматься здесь чем угодно – любая совершённая малость приносила огромное удовлетворение. Если она оказывалась совершенной.

Игра слов получилась неидеальной, в русском из-за малого количества ограничений она и не могла быть идеальной, но сам факт!.. Игру слов иу-еу ценили чрезвычайно. И то, что Акихиро иногда мог если не сравниться, то хотя бы приблизиться к ним, делало его счастливым.

Но самым огромным счастьем была любовь Сиатты.

– Ты всё ещё считаешь себя предателем? – от сострадания цокая и щёлкая сильнее обычного, спросила она, уловив перемену в его мыслях.

– Нет. Наверное, нет. Но я всё ещё верю, что людей можно убедить закончить войну. Нужно только подобрать правильные слова. И оттого, что я не бегу, сломя голову на базу, выкрикивая эти слова, мне худо.

– Семеро до тебя уже пытались. Их убили.

– Да, – сказал Акихиро. – Значит, они не нашли нужных слов.

– Они слишком спешили.

– Я спешить не буду. Времени-то у меня сколько угодно.

– И даже больше, – сказала Сиатта. Затем строго нахмурилась и потребовала: – А теперь повтори это на тэччи.

– Мои слова или твои?

– Те и другие!

Он повторил, разумеется, с ошибкой. Разумеется, с дичайшей, и от этого страшно смешной. Сиатта расхохоталась, Акихиро тоже. Потом он сгрёб её в охапку, закружил, выщёлкивая слово за словом признание в том, в чём нельзя признаваться на людях по-русски, а на тэччи не только можно, а попросту нужно. Запретов в языке иу-еу хватает, но запрета на слова о любви, в том числе плотской, в нём не существует.

Потом он опустил Сиатту на землю и они, не сговариваясь, побежали туда, где можно перекусить. Есть теперь хотелось постоянно, и в удовлетворении этой страсти Акихиро был столь же неутомим, как в остальных новоприобретённых страстях.

Ели они торопливо и жадно, выражая удовольствие торжествующими возгласами и обмениваясь блюдами, как того требовал ритуал совместного приёма пищи. Закончив, погрузились по шею в имеющуюся здесь же ванну с головастиками и принялись ласкать друг друга – сначала осторожно, почти пугливо, а затем всё более бурно.

Наблюдающий за ними владелец еды и ванны млел от восторга. Его дом посетили влюблённые. Разве может быть что-то прекрасней?

* * *

Здравствуй, Машенька.

Не помню, отправил ли тебе предыдущее письмо, с матом и пьяными откровениями. Надеюсь, что нет. Надеюсь, я его сжёг. Если нет, сожги ты.

А впрочем, мне уже всё равно. Урания калечит не только «грибным дождём». Здешние красоты созданы не для людей. Я чувствую, что меняюсь, и далеко не в лучшую сторону. Так что может, и хорошо, если ты, начитавшись моих последних писем, решишь забыть своего когда-то милого, а теперь злого и чужого Ваську.

Тех ребят, которые попали под «дождь», отправили на Землю. Все знают, что это всего лишь способ эвтаназии – в терминале Фокина обитатели «коконов» погибают, – но никто не протестует. Лучше умереть по пути домой, чем разлагаться заживо от рукотворного рака на чужбине.

Однако есть надежда, что скоро всё переменится в лучшую сторону.

Сегодня сюда прибыла парочка специалистов по «активной обороне». Супруги. Привезли погодную установку «Гроза». Здоровенная решетчатая елда на гусеничной платформе. Торчит вертикально, в прорехах маскировочной сетки сияет начищенным медным куполом. Должна нейтрализовать действие «грибного дождя». Каким макаром, можно только догадываться, но офицеры все как наскипидаренные. Демонстрируют радость, переходящую в крайний восторг, и оптимизм, переходящий в предвкушение и чуть ли не в, извиняюсь, эрекцию.

Уж мы-то теперь-то о-го-го, дескать! Засадим иудам по самое не шевелись и даже глубже! Зрелище жутковатое, если честно. Но прикол не в этом, а в том, как зовут специалистов.

Кен и Барби, Машенька! Вот ей-богу, она – Барби, а он – Кен, ни грамма не вру. Правда, внешность у супругов подкачала. На кукол-тёзок совсем не походят. Оба небольшие, жёлтенькие, узкоглазые. Не то китайцы, не то корейцы. Разговаривают исключительно по-английски. Барби, впрочем, довольно секси, этакая анимешная «тян». Очочки, причёска с хвостиками, худенькие ножки с миленькой такой косолапостью…

Или её привлекательность мне только с голодухи мерещится? Нет, пора, пора уже к девочкам-белочкам сходить.

В этом месте ты, наверное, расхохочешься или поморщишься, а зря! Зря, Машенька! Самочки иуд – существа пресимпатичные, а главное – блудливы как кошки и безотказны как автомат Калашникова. Хотя отставить, тут я зарапортовался. Главное – они чистенькие. Биология-то нечеловеческая. Их зараза к нам не липнет, да и наша к ним тоже. Денег с нашего брата не берут, скверной болезнью наградить не могут. Словом, идеальные женщины для отрезанного от Родины бойца, – не смотри, что шерстистые и с хвостиком. По слухам, наше начальство даже поставляет их земным сластолюбцам за большие деньги. За очень большие.