Как управлять Россией. Записки секретаря императрицы

Итак, я обратился к Державину, державшему в руках большой том в зеленом корешке и рассеянно смотревшему в сторону: «Позвольте мне теперь прочесть вам трагедию». – «Знаете ли, о чем я думаю? – с живостью сказал он. – Вам трудно будет читать в первый раз рукописное сочинение». Я отвечал, что это правда, что даже печатную драматическую пиесу нельзя в первый раз прочесть хорошо, что надобно предварительно понять, вникнуть в характеры лиц, изучить ход сильных сцен; что я не читаю никогда никакой большой пиесы другим, не прочитав ее вслух предварительно самому себе.

С живостью и удовольствием подал Державин мне обеими руками зеленый том и сказал: «Так возьмите, прочтите, изучите, и когда будете готовы, тогда прочтите мне. Но вот что: вы, верно, читали или слышали на театре «Ирода и Мариамну»; прочтите мне из нее некоторые сцены, – и, не дождавшись ответа, он позвонил и приказал вошедшему человеку собрать экземпляр этой трагедии из печатных листов, лежавших большим тюком в нижнем ящике того же дивана. Разумеется, я сказал, что пиесу знаю и прочту с большим удовольствием, и это была правда. Я был в таком лирическом настроении, что рад был читать Державину что угодно, хоть по-арабски. В какие бы то ни было звуки хотела вылиться вскипевшая душа! В такие минуты всякие стихи, всякие слова, пожалуй, неизвестного языка, – будут полны чувства и произведут сочувствие. Этим, по-моему, объясняется удивительный и нередкий факт, что на сцене истинные артисты приводили в восхищение слушателей, не знающих языка представляемой пиесы.

Между тем Гаврила Романыч послал за своей женой, племянницей (П. Н. Львовой) и племянником, служившим в статской службе, Капнистом. Пришли первая и последний; племянница была еще не готова и явилась к концу чтения. Нетерпение Державина было очевидно: он едва познакомил меня с своей женой, а с Капнистом даже и не познакомил. Я начал читать и без всяких выпусков прочел трагедию до конца, отдыхая не более двух-трех минут между действиями. Меня уговаривали отдыхать побольше, но я не соглашался: трагедия была небольшая, и притом я чувствовал, что моя восторженность может охладеть, а тогда все бы погибло. Это чтение было единственным явлением в продолжение тридцатипятилетнего моего поприща в качестве чтеца, – явлением психологическим и весьма замечательным. Чтобы понять вполне мои слова, надобно взягь «Ирода и Мариамну» и попробовать прочесть ее вслух. Я сам впоследствии, достигнув несравненно большего искусства в чтении, не один раз пробовал исполнить этот подвиг – и не находил возможности не только чем-нибудь воспламениться, но даже сносно прочесть и еще менее заставить других прослушать с участием хоть две страницы… а тогда я читал около полутора часа, и каждое слово было полно какого-то огня, какого-то чувства! Чтение было в то же время – мало сказать не верно, не сообразно с характерами и словами действующих лиц, но даже нелепо и бессмысленно. Я чувствовал это, хотя не ясно, в самое то время, как читал. С полным сознанием и искренностью повторяю теперь, что чтение происходило на неизвестном мне языке; но тем не менее и на других и на меня произвело оно магическое действие.

Можно себе представить, что было с Державиным! Он решительно был похож на человека, одержимого корчами. Все мои сердечные ноты, каждый переход из тона в тон, каждый одушевленный звук перечувствовала его восприимчивая, страстная душа! Он не мог сидеть, часто вскакивал, руки его делали беспрестанные жесты, голова, все тело было в движении. Восхищениям, восторженным похвалам, объятиям – не было конца, а моему счастью – не было меры. Державин через несколько минут схватился за аспидную доску и стал писать грифелем. Все присутствовавшие, кроме меня, вышли. Разумеется, я догадался, что Державин пишет стихи на мое чтение, и не ошибся. Торопливо писала его дрожащая рука и беспрестанно стирала написанное. Мне показалось, что писание продолжалось с полчаса. Наконец, Гаврила Романыч взял читанную мною трагедию и на первом мягком листе, вверху названия трагедии, написал четыре стиха. Мне самому труднее, чем всякому другому, поверить, что я не помню этих стихов. Я тогда имел такую память, что с одного раза мог запомнить несколько куплетов, если только стихи мне нравились. Что книжка, подаренная Державиным, с его стихами, собственноручно написанными, у меня пропала – это не диковинка; я растерял в жизнь мою немалое число книг с надписями их авторов, иногда глубоко мною уважаемых, но не запомнить четырех стихов Державина, мне написанных, при моем благоговении к Державину, при моей памяти – это просто невероятно!

Впрочем, дело объясняется несколько тем, что книга пропала у меня в первые два-три дня. Только и помню, что стихи, весьма не гладкие, оканчивались словами: «Себя услышал в первый раз», словами, вырвавшимися у него после чтения оды на смерть Мещерского. Несказанно счастливый мыслию, что я мог привесть в восхищение величайшего из поэтов (так я думал тогда), опьянелый от восторга и удовлетворенного самолюбия, я поспешил уйти от Державина, чтоб поделиться моими чувствами с моими друзьями. Само собою разумеется, что я сделался частым и любимым гостем «Певца Фелицы», как выражались тогда литераторы и дилетанты русской словесности. Хозяин готов был слушать с утра до вечера, а гость – читать и день и ночь. Чего не перечитал я Державину! И переведенную им «Федру» Расина и собственные его трагедии: «Св. Евпраксию», «Аталибу, или Покорение Перу», «Сумбеку (кажется, так), или Покорение Казани» и проч. и сверх того два огромные тома в лист разных мелких его сочинений в стихах и прозе, состоявшие из басен, картин, нравственных изречений, всякого рода надписей, эпитафий, эпиграмм и мадригалов: все это перечитал я по нескольку раз.

Я не говорю здесь о собственных записках Державина, имеющих большой интерес; я их видел, перелистывал, но не читал. При наших же стихотворных чтениях нередко с грустью думал я: умрет Державин, этот великий лирический талант, и все читаемое теперь мною, иногда при нескольких слушателях, восхищающихся из уважения к прежним произведениям писателя или из чувств, родственных и дружеских, – все будет напечатано для удовлетворения праздного любопытства публики, между тем как не следует печатать ни одной строчки. Но благодарение разумной разборчивости его наследников: из рукописных сочинений, о которых я говорю, – именно не было напечатано ни одной строчки, сколько мне известно. Между тем, надобно сказать правду, кроме выгод чисто материальных, можно было соблазниться исполнением желания горячих поклонников Державина: ибо в этой громаде стихов, лишенных иногда всякого достоинства, изредка встречались стихи очень сильные и блестящие лиризмом, впрочем по большей части не свойственные лицу, их произносившему. В мелких стихотворениях также изредка мелькал, может быть, не строго верный, но оригинальный взгляд и если не цельный, то односторонне-живой и поэтический образ. Вулкан потухал; но между грудами камней, угля и пепла мелькали иногда светлые искры прежнего огня.

Дарования драматического Державин решительно не имел; у него не было разговора – все была песнь; но, увы, он думал, что его имеет; часто он говорил мне с неуважением о своих одах и жалел, что в самом начале литературного поприща не посвятил себя исключительно трагедии и вообще драме. «Аталиба», трагедия в пяти действиях, с хорами и великолепным, не исполнимым на сцене спектаклем, была любимым его произведением. В ней главный эффект основывался на солнечном затмении: Пизарро, захваченный в плен мексиканцами, со всей свитою и в оковах ожидающий казни, предсказывает потемнение солнца как знамение гнева небесного; солнце в предписанную минуту помрачается (все это происходит на сцене), и победители упадают к ногам побежденных, освобождают их и признают своими повелителями. Помню я из этой трагедии один стих, который ценился Державиным выше всего. Аталиба, упрекая Пизарро в жадности к золоту, говорит длинный монолог, который оканчивается так:

Вы преплыли моря, расторгнув крови связь,Чтоб из-под наших ног увезть блестящу грязь.

Может быть, я что-нибудь и перепутал в первом стихе, но второй верен буквально. Из мелких своих сочинений Державин особенно любил одно осьмистишие, которым, по его мнению, вполне обрисовывались трое знаменитых наших баснописцев: Хемницер, Дмитриев и Крылов, из которых первого он предпочитал остальным за простоту и естественность рассказа. Стихов не помню, но содержание их состоит в том, что три поэта являются к Аполлону, который говорит Дмитриеву: ты ловок, образован и ввел басню в гостиную; Крылову – ты колок, народен и умен; а Хемницеру Аполлон протягивает руку, жмет ее, «и ни слова». Этими словами заключается стихотворение.

Почти всякий раз, как я бывал у Державина, я упрашивал его выслушать что-нибудь из его прежних стихов, на что он всегда охотно соглашался. Я прибегал к разным хитростям; предлагал какое-нибудь сомнение, притворялся не понимающим некоторых намеков, лгал на себя или на других, будто бы считающих такие-то стихотворения самыми лучшими, или, напротив, самыми слабыми, иногда читал его стихи наизусть в подтверждение собственных мыслей, нравственных убеждений или сочувствия к красотам природы. Гаврила Романыч легко поддавался такому невинному обману и вступал иногда в горячий спор, но редко удавалось мне возбудить в нем такое сильное чувство чтением прежних его стихов, какое обнаружил он в первое наше свидание, слушая оду к Перфильеву. По большей части по окончании чтения он с улыбкой говаривал: «Ну да, это недурно, есть огонь, да ведь все пустяки; все это так, около себя, и важного значения для потомства не имеет; все это скоро забудут; но мои трагедии, но мои антологические пиесы будут оценены и будут жить».

Безгранично предаваясь пылу молодого восторга при чтении его прежних пустяков, я уже не мог воспламеняться до самозабвения, читая его новейшие сочинения, как это случилось со мной при чтении «Ирода и Мариамны». Державин это чувствовал, хотя я старался по возможности обмануть его поддельным жаром и громом пышной декламации; он досадовал и огорчался. «У вас все оды в голове, – говорил он, – вы способны только чувствовать лирические порывы, а драматическую поэзию вы не всегда и не всю понимаете». Иногда, впрочем, он бывал доволен мною.

Державин любил также так называемую тогда «.эротическую поэзию» и щеголял в ней мягкостью языка и исключением слов с буквою р. Он написал в этом роде много стихотворений, вероятно втрое более, чем их напечатано; все они, лишенные прежнего огня, замененного иногда нескромностью картин, производили неприятное впечатление. Но Державин любил слушать их и любил, чтоб слушали другие, особенно дамы. В первый раз я очень смутился, когда он приказал мне прочесть, в присутствии молодых девиц, любимую свою плесу «Аристиппова баня», которая была впоследствии напечатана, но с исключениями. Я остановился и сказал: «не угодно ли ему назначить что-нибудь другое?» – «Ничего, – возразил, смеясь Гаврила Романыч, – у девушек уши золотом завешаны».

Так продолжалась моя жизнь около месяца; все время, свободное от необходимых дел и свиданий в Петербурге, проводил я в доме Державина, который в последние дни казался не так здоровым. Наконец, один раз пришел я к нему обедать, что бывало довольно часто. Швейцар встретил меня с обыкновенной ласковой улыбкой, но сказал мне, чтоб я вызвал камердинера Гаврилы Романыча, который имеет до меня какую-то надобность. Я несколько удивился и, взошед наверх, встретил этого самого камердинера; он сказал мне, что Дарья Алексевна (жена Державина) просит меня, не входя в кабинет к Гавриле Романычу, повидаться с ней и для того зайти наперед в гостиную; я удивился еще более и поспешил к разгадке. Дарья Алексеана, несколько ветревоженная, весьма учтиво и ласково сказала мне, что муж ее нездоров, что он провел дурно ночь, что у него сильное раздражение нерв и что доктор приписывает это тому волнению, с которым Гаврила Романыч слушает мое чтение, что она просит, умоляет меня несколько временя не ходить к больному или ходить, но не читать под каким-нибудь предлогом; «а всего лучше скажитесь больным, – прибавила она, – если он вас увидит, го начнет так приставать, что трудно будет отказать ему».

Я сейчас почувствовал, что все это совершенно справедливо. Я уже говорил, как Державин слушал мое чтение в первое наше свидание; точно то же продолжалось до сих пор, если не всегда при слушании прежних од, то всегда при слушании трагедий. Я вспомнил, какое изнеможение выражалось на лице Державина после наших, иногда долгих, дообеденных или вечерних чтений. Мне стало совестно, и я покраснел до ушей. Я сказал Дарье Алексевне, что мне больно, и грустно, и досадно на себя, для чего я сам давно этого не приметил. Она призналась мне, что уже с неделю всякий день сбирается поговорить со мной об этом, что она боялась оскорбить меня и что боже сохрани, если узнает об этом Гаврила Романыч. Я решил ее успокоить и прибавил, что я сам болен, что доктор давно требует, чтоб я сидел дома, и что я выезжал единственно для Гаврилы Романыча.

Все это была совершенная правда, только я был болен не от чтения, а от петербургского климата, от которого уже поотвык. Хозяйка благодарила меня искренно и упрашивала, чтоб я в доказательство, что не сержусь на нее, остался у них обедать. Я не остался под предлогом, что должен держать строгую диету; мне показалось как-то странно оставаться в доме контрабандой от хозяина. Я приехал, однако, вечером к Державину, сказал ему, что я давно нездоров, что должен лечиться и, может быть, недели две не выйду из комнаты. Гаврила Романыч чуть не заплакал и так огорчился, что я испугался вредных последствий. Он сам был, очевидно, нездоров. Глаза у него были мутные и пульс бился, как в лихорадочном жару, но сам он и слышать не хотел, что он болен, и жаловался мне, что с некоторого времени хотят уверить его, что он хворает, а он, напротив, давно не чувствовал себя так бодрым и крепким. Наконец, он отпустил меня в лазарет (как он выразился) и обнял на прощанье несколько раз, прибавив, что кстати исполнит просьбу жены и, хотя без надобности, сам полечится в это время.

<…>

Ровно через две недели явился я к Державину, хотя дни за два до срока Дарья Алексевна уже присылала звать меня. Гаврила Романыч очень мне обрадовался, но не так, как я ожидал. Может быть, ему успели внушить, что в обществе смеются над ним, будто бы с утра до вечера заставляющим читать себе свои сочинения; может быть, сказали, что мне это в тягость, что я скучаю и жалуюсь на такое принуждение, а может быть, что всего вероятнее, успели его убедить, что такое неравнодушное слушание точно ему вредно. Как бы то ни было, только Державин был со мною как-то принужден и не сказал ни слова о моих стихах. На другой день то же, и я уже подумал, что мои отношения к Гавриле Романычу должны измениться, как вдруг последовало неожиданное возвращение к прежнему порядку вещей. Один из его племянников, А. Н. Львов, спросил меня при своем дяде: «Каково идет «Мизантроп»?»

Эти слова обратили на себя внимание Державина, и я должен был рассказать ему, в чем состояло дело; оно состояло в следующем: Ф. Ф. Кокошкин перевел Мольерова «Мизантропа»; перевод его пользовался тогда большою славою; петербургская актриса М. И. Вальберхова выпросила у Кокошкина эту пиесу, еще не игранную на петербургской сцене, себе в бенефис. Я отправлялся в самое то время из Москвы в Петербург; Кокошкин прислал со мною г-же Вальберховой «Мизантропа» и взял с меня обещание, что я прочту сам его перевод всем актерам на «считке» и даже посмотрю за репетициями, на что дал мне письменное полномочие. Я принялся было за дело с обычною мне горячностью, но скоро увидел, что играю тут смешную роль: никто из актеров не хотел меня слушать и не обращал внимания на мои права, потому что заведовавший тогда репертуарною частью кн. А. А. Шаховской, с которым я был впоследствии очень дружен, не благоволил к Кокошкину и оскорбился, что такой молодой человек, как я, имел право ставить на петербургскую сцену такую знаменитую пиесу, как «Мизантроп» Мольера. Считку, разумеется, произвели без меня, и только по необходимости, очень сухо приглашен я был на репетиции. Я, увидя явное от всех нерасположение, отстранился и был только из приличия раза два на репетициях.

Родные Державина гнали эту забавную историю, и Львов (с которым мы были потом друаьями) сделал этот вопрос намерением надо мной посмеяться. Я рассказал откровенно все. Державин по добродушию принял живейшее участие в моем неприятном положении; он знал только отрывки иа перевода Кокошкина, когда-то прочтенные мастерски (по общему мнению) самим Кокошкиным в «Беседе русского слова». Гавриле Романычу очень захотелось послушать, как я читаю комедию, и он стал меня убедительно просить, чтобы я прочел ему всего «Мизатропа». У меня был особый экземпляр, окончательно исправленный переводчиком, и на другой день вечером, при довольно многочисленной публике, я прочел «Мизантропа»; Гаврила Романыч был совершенно доволен. Опять расшевелилось горячее сердце Державина, и с следующего дня начались опять наши чтения по-прежнему, хотя не так уже часто.

Кроме собственных сочинений, Державин охотно слушал чтение и других стихотворцев: И. И. Дмитриева, Батюшкова, Гнедича и проч. Крылова я не читал никогда, потому что Гаврила Романыч был недоволен мною при чтении собственных его басен, и это было совершенно справедливо.

<…>

Благородный и прямой характер Державина был так открыт, так определенен, так известен, что в нем никто не ошибался; все, кто писали о нем, – писали очень верно. Можно себе представить, что в молодости его горячность и вспыльчивость были еще сильнее и что живость вовлекала его часто в опрометчивые речи и неосторожные поступки. Сколько я мог заметить, он не научился еще, несмотря на семидесятитрехлетнюю опытность, владеть своими чувствами и скрывать от других сердечное волнение. Нетерпеливость, как мне кажется, была главным свойством его нрава; и я думаю, что она много наделала ему неприятных хлопот в житейском быту и даже мешала вырабатывать гладкость и правильность языка в стихах. Как скоро его оставляло вдохновение – он приходил в нетерпение и управлялся уже с языком без всякого уважения: гнул на колено синтаксис, слово-ударение и самое словоупотребление. Он показывал мне, как исправил негладкие, шероховатые выражения в прежних своих сочинениях, приготовляемых им для будущего издания. Положительно могу сказать, что исправляемое было несравненно хуже неисправленного, а неправильности заменялись еще большими неправильностями. Я приписываю такую неудачу в поправках единственно нетерпеливому нраву Державина. Я осмелился слегка сказать ему мнение, и он весьма благодушно согласился. Впрочем, такое сознание ни к чему не вело, и я вскоре увидел довольно красноречивый опыт нетерпения, вспыльчивости и неуменья владеть собою престарелого поэта.

Однажды Карамзин уведомил его запиской, что в такой-то день, в семь часов вечера, приедет и прочтет ему отрывок из «Истории Российского государства». Державин пригласил многих знакомых, большею частью людей почтенных уже по одним своим летам; не знаю почему, меня прислал он звать не более как за полчаса до условленного начала чтения. Я был дома и поспешил явиться: интерес мой особенно возбуждался тем, что дни за три Н. М. Карамзин сказал мне, что обещал Державину прочесть что-нибудь из «История» и прочтет такое место, которым он сам доволен, но сомневается, чтоб оно понравилось другим. Я нашел у Державина: А. С. Шишкова, известного стихотворца гр. Д. И. Хвостова, также А. С. Хвостова, известного едкостью критических замечаний и в общественных беседах и в рукописных стихах, Ф. П. Львова, П. А. Кикина, Н. И. Гнедича и многих других.

Бьет семь часов – Карамзина нет; в Державине сейчас обнаружилось нетерпенье, которое возрастало крещендо с каждой минутой. Проходит полчаса, и нетерпенье его перешло в беспокойство и волнение: он не мог сидеть на одном месте и беспрестанно ходил взад и вперед по своему длинному кабинету между сидящими по обеим сторонам гостями. Несколько раз хотел он послать к Карамзину и спросить: будет он или нет; но Дарья Алексевна его удерживала.

Наконец, бьет восемь часов, и Державин в досаде садится писать записку; я стоял недалеко от него и видел, как он перемарывал слова, вычеркивал целые строки, рвал бумагу и начинал писать снова. К счастью, в самое это время принесли письмо от Карамзина. Он извинялся, что его задержали, писал, что он все надеялся как-нибудь приехать и потому промешкал, и что просит Гаврилу Романыча назначить день и час для чтения, когда ему угодно, хоть послезавтра.

Очень жалею, что я не списал этой записки или не оставил ее у себя. Державин, показав ее многим из гостей, отдал потом мне; я прочел, положил в карман и забыл; я возвратил ее через несколько дней. В семи или осьми строчках этой записки Карамзина дышала такая простота, такое кроткое спокойствие, такое искреннее сожаление, что он не мог исполнить своего обещания! Казалось, не было возможности, прочтя эти строки, сохранить какое-нибудь неудовольствие в сердце; но не то было с Державиным: он никак не мог так скоро совладеть с своей досадой, ни с кем не говорил, беспрестанно ходил, и все гости в несколько минут нашлись принужденными разъехаться. Тут Дарья Алексевна уже сама пожелала и попросила меня, чтоб я прочел что-нибудь. Надобно сказать, что в последнее время она постоянно показывала мне какую-то холодность, и я не вдруг согласился исполнить ее желание и предложить чтение. Гаврила Романыч тоже не вдруг принял мое предложение, наконец сказал: «Пожалуй, прочтите что-нибудь», – и я начал читать. Державин долго слушал без участия, то есть без всяких движений в руках и лице; но мало-помалу пришел в свое обыкновенное положение и даже развеселился. В этот раз я просидел у него целым часом долее положенного срока, уже не читал, а слушал его рассказы о прошедшем, невозвратно прошедшем.

<…>

Сколько простосердечия, теплоты, живости и благодушия сохранялось еще в этом семидесятитрехлетнем старце, в этом гениальном таланте 1 Вечер накануне моего отъезда, как нарочно, мы провели вдвоем. Много добрых желаний и советов сказал он мне на прощанье, искренно благодарил за удовольствие, доставленное моим чтением; много предсказывал мне в будущем и даже благословил меня на литературные стихотворные труды Он ошибался во мне, и потому предсказания не исполнились и благословение не пошло впрок. Самый последний совет состоял в следующем: «Не переводите, а пишите свое, что в голову войдет; в молодости переводить вредно: сейчас заразишься подражательностью; в старости переводите сколько угодно».

С глубоко растроганным сердцем вышел я из кабинета Державина, благодаря бога, что он послал мне такое неожиданное счастье – приблизиться к великому поэту, узнать его так коротко и получить право любить его, как знакомого человека! Каким-то волшебным сном казалось мне все это быстро промелькнувшее время! Державин знает, любит меня; он восхищался моим чтением, он так много говорил со мной, так много занимался мною; он считает, что я имею дарование, он говорил это всем, он сохранит воспоминание обо мне… Радостно билось мое сердце, и самолюбие плавало в упоении невыразимого восторга.

В исходе июля, собираясь уехать на десять лет из Москвы в Оренбургскую губернию, я узнал о смерти Державина. Еще живее почувствовал я цену моего с ним очень кратковременного, но полного, искреннего, свободного, кабинетного знакомства. Итак, скромный путь моей жизни озарился последними лучами заходящего светила, последними днями великого поэта! Тридцать пять лет прошло с тех пор, но воспоминание об этих светлых минутах моей молодости постоянно, даже и теперь, разливает какое-то отрадное, успокоительное, необъяснимое словами чувство на все духовное существо мое. И чему я обязан за все это? – единственно моему чтению. Да будет же благословенно искусство, которое звуками даже чужих слов, проникнутых собственным чувством человека, может так могуче переливать их в сердце другого!

Приложение

(стихотворения Г.Р. Державина общественно-политической тематики)

Властителям и судиям

Восстал всевышний бог, да судитЗемных богов во сонме их;Доколе, рек, доколь вам будетЩадить неправедных и злых?Ваш долг есть: сохранять законы,На лица сильных не взирать,Без помощи, без обороныСирот и вдов не оставлять.Ваш долг: спасать от бед невинных,Несчастливым подать покров;От сильных защищать бессильных,Исторгнуть бедных из оков.Не внемлют! видят – и не знают!Покрыты мздою очеса:Злодействы землю потрясают,Неправда зыблет небеса.Цари! Я мнил, вы боги властны,Никто над вами не судья,Но вы, как я подобно, страстны,И так же смертны, как и я.И вы подобно так падете,Как с древ увядший лист падет!И вы подобно так умрете,Как ваш последний раб умрет!Воскресни, боже! боже правых!И их молению внемли:Приди, суди, карай лукавых,И будь един царем земли!

Вельможа

Не украшение одеждМоя днесь муза прославляет,Которое, в очах невежд,Шутов в вельможи наряжает;Не пышности я песнь пою;Не истуканы за кристаллом,В кивотах блещущи металлом,Услышат похвалу мою.Хочу достоинствы я чтить,Которые собою самиУмели титлы заслужитьПохвальными себе делами;Кого ни знатный род, ни сан,Ни счастие не украшали;Но кои доблестью снискалиСебе почтенье от граждан.Кумир, поставленный в позор,Несмысленную чернь прельщает;Но коль художников в нем взорПрямых красот не ощущает, —Се образ ложныя молвы,Се глыба грязи позлащенной!И вы, без благости душевной,Не все ль, вельможи, таковы?Калигула! твой конь в СенатеНе мог сиять, сияя в злате:Сияют добрые дела.Осел останется ослом,Хотя осыпь его звездами;Где должно действовать умом,Он только хлопает ушами.О! тщетно счастия рука,Против естественного чина,Безумца рядит в господинаИли в шумиху дурака.Каких ни вымышляй пружин,Чтоб мужу бую умудриться,Не можно век носить личин,И истина должна открыться.Когда не сверг в боях, в судах,В советах царских, супостатов, —Всяк думает, что я ЧупятовВ мароккских лентах и звездах.Оставя скипетр, трон, чертог,Быв странником, в пыли и в поте,Великий Петр, как некий бог,Блистал величеством в работе:Почтен и в рубище герой!Екатерина в низкой долеИ не на царском бы престолеБыла великою женой.И впрямь, коль самолюбья лестьНе обуяла б ум надменный, —Что наше благородство, честь.Как не изящности душевны?Я князь – коль мой сияет дух;Владелец – коль страстьми владею;Болярин – коль за всех болею,Царю, закону, церкви друг.Вельможу должны составлятьУм здравый, сердце просвещенно;Собой пример он должен дать,Что звание его священно,Что он орудье власти есть,Подпора царственного зданья;Вся мысль его, слова, деяньяДолжны быть – польза, слава, честь.А ты, вторый Сарданапал!К чему стремишь всех мыслей беги?На то ль, чтоб век твой протекалСредь игр, средь праздности и неги?Чтоб пурпур, злато всюду взорВ твоих чертогах восхищали,Картины в зеркалах дышали,Мусия, мрамор и фарфор?На то ль тебе пространный свет,Простерши раболепны длани,На прихотливый твой обедВкуснейших яств приносит дани,Токай – густое льет вино,Левант – с звездами кофе жирный,Чтоб не хотел за труд всемирныйМгновенье бросить ты одно?Там воды в просеках текутИ, с шумом вверх стремясь, сверкают;Там розы средь зимы цветутИ в рощах нимфы воспеваютНа то ль, чтобы на всё взиралТы оком мрачным, равнодушным,Средь радостей казался скучнымИ в пресыщении зевал?Орел, по высоте паря,Уж солнце зрит в лучах полдневных, —Но твой чертог едва заряРумянит сквозь завес червленных;Едва по зыблющим грудямС тобой лежащая ЦирцеиБлистают розы и лилеи,Ты с ней покойно спишь, – а там?А там израненный герой,Как лунь во бранях поседевший,Начальник прежде бывший твой, —В переднюю к тебе пришедшийПринять по службе твой приказ, —Меж челядью твоей златою,Поникнув лавровой главою,Сидит и ждет тебя уж час!А там – вдова стоит в сеняхИ горьки слезы проливает,С грудным младенцем на руках,Покрова твоего желает.За выгоды твои, за честьОна лишилася супруга;В тебе его знав прежде друга,Пришла мольбу свою принести.А там – на лестничный восходПрибрел на костылях согбенныйБесстрашный, старый воин тот,Тремя медальми украшенный,Которого в бою рукаИзбавила тебя от смерти:Он хочет руку ту простертиДля хлеба от тебя куска.А там, – где жирный пес лежит,Гордится вратник галунами, —Заимодавцев полк стоит,К тебе пришедших за долгами.Проснися, сибарит! – Ты спишьИль только в сладкой неге дремлешь,Несчастных голосу не внемлешьИ в развращенном сердце мнишь:«Мне миг покоя моегоПриятней, чем в исторьи веки;Жить для себя лишь одного,Лишь радостей уметь пить реки,Лишь ветром плыть, гнесть чернь ярмом;Стыд, совесть – слабых душ тревога!Нет добродетели! нет бога!»Блажен народ, который полнБлагочестивой веры к богу,Хранит царев всегда закон,Чтит нравы, добродетель строгуНаследным перлом жен, детей,В единодушии – блаженство,Во правосудии – равенство,Свободу – во узде страстей!Блажен народ! – где царь главой,Вельможи – здравы члены тела,Прилежно долг все правят свой,Чужого не касаясь дела;Глава не ждет от ног умаИ сил у рук не отнимает,Ей взор и ухо предлагает, —Повелевает же сама.Сим твердым узлом естестваКоль царство лишь живет счастливым, —Вельможи! – славы, торжестваИных вам нет, как быть правдивым;Как блюсть народ, царя любить,О благе общем их стараться;Змеей пред троном не сгибаться,Стоять – и правду говорить.

Справки

Без справок запрещаетЗакон дела решить;Сенат за справки отрешаетИ отдает судить.Но как же поступать? – Воровать?

Похвала за правосудие

Кто сей из смертных дерзновенной,За правый суд что возжелалВенца от истины священнойИ лиры моея похвал?Кто сей, стяжал который правоЛюдей сердечны сгибы знать:Что свято в них и что лукавоВо внутренности душ читать?Кто думает на лицы сильныхНе зреть, и на мольбы друзей?От красоты очес умильныхЩититься должности броней?Кто блеском не прельстился злата,В груди сияющей звездой?Кому взгляд царский, их палатаМагнитной не были стрелой?Кто забывал врагов обиды,От мести отвращал свой взор,Противны, благосклонны видыКому не вкрались в приговор?Кто хладно зрел на пир, забаву,Под сенью роскоши не млел,Заслуживать мирскую славуИ презирать ее умел;Здоровья не щадя, сквозь ночиПросиживал за грудой книг;Отер невинных слезны очиИ путь пресек ко злобе злых?Кто, слабость смертных ощущая,Соблюл законов строгий долг,Себя во ближнем осуждая,Был вкупе человек и бог?Не он ли есть зерцало чести?Не он ли образец судей?Премудр, и глух ко гласу лести,Не просит похвалы ничьей. —Так, князь! держись и ты сих правилИ верь, что похвала мечта:Счастлив, коль отличает ПавелИ совесть у тебя чиста!

Горелки

На поприще сей жизни склизкомВсе люди бегатели суть:В теченьи дальном или близкомОни к мечте своей бегут.И сильный тамо упадает,Свой кончить бег где не желал:Лежит; но спорника, мечтает,Коль не споткнулся бы, – догнал.Надеждой, самолюбья дщерью,Весь возбуждается сей свет;Всяк рвенье прилагает к рвенью.Чтоб у передних взять перед.Хоть детской сей игре, забавеИ насмехается мудрец,Но гордый дух летит ко славе,И свят ему ее венец.Сие ристалище отличий,Соревнование чесгея —Источник и творец величийИ обоженяя людей;Оно изящного содетель,Великолепен им сей свет:Превозможеиье, добродетельЛишь ям крепится и растет.Вот вы, рожденные судьбоюВождями росским вождям быть,Примеры подавать собоюИ плески мира заслужить!Дерзайте! рвение полезно,Где предстоит вам славы вид;Но больше праведно, любезно,Кто милосердьем знаменит.Екатерине подражая,Ее стяжайте вы венец;Она, добротами пленяя,Царица подданных сердец.

Об удовольствии

Прочь буйна чернь, непросвещеннаИ презираемая мной!Прострись вкруг тишина священна!Пленил меня восторг святой!Высоку песнь и дерзновенну,Неслыханну и не внушенну,Я слабым смертным днесь пою:Всяк преклони главу свою.Сидят на тронах возвышенныНад всей вселенною цари,Ужасной стражей окруженны,Подъемля скиптры, судят при;Но бог есть вышний и над ними:Блистая молньями своими,Он сверг гигантов с горних местИ перстом водит хоры звезд.Пусть занял юными древамиТот область целую лод сад;Тот горд породою, чинами;Пред тем полки рабов стоят;А сей звучит трубой военной.Но в урне рока неизмернойКто мал и кто велик забвен:Своим всяк жребьем наделен.Когда меч острый, обнаженный,Злодея над главой висит,Обилием отягощенныйЕго стол вкусный не прельстит;Ни нежной цитры глас звенящий,Ни птиц весенних хор гремящийУж чувств его не усладятИ крепка сна не возвратят.Сон сладостный не презираетНи хижин бедных поселян,Ниже дубрав не убегает,Ни низменных, ни тихих стран,На коих по колосьям нивыПод тенью облаков игривыйПеребирается зефир,Где царствует покой и мир.Кто хочет только, что лишь нужно,Тот не заботится никак,Что море взволновалось бурно;Что, огненный вращая зрак,Медведица нисходит в бездны;Что Лев, на свод несяся звездный,От гривы сыплет вкруг лучи;Что блещет молния в ночи.Не беспокоится, что градомНа холмах виноград побит;Что проливных дождей упадомНадежда цвет полей не льстит;Что жрет и мраз и зной жестокийПоля, леса; а там в глубокиМоря отломки гор валятИ рыб в жилищах их теснят.Здесь тонут зиждущих плотинуРаботников и зодчих тьма,Затем, что стали властелинуНа суше скучны терема, —Но и средь волн в чертоги входитСтрах; грусть и там вельмож находит;Рой скук за кораблем жужжитИ вслед за всадником летит.Когда ни мраморы прекрасныНе утоляют скорби мне,Ни пурпур, что, как облак ясный,На светлой блещет вышине;Ни грозды, соком наполненны,Ни вина, вкусом драгоценны,Ни благовонья ароматМинуты жизни не продлят.Почто ж великолепьем пышнымУдобным зависть возрождать,По новым чертежам отличнымОгромны зданья созидать?Почто спокойну жизнь, свободну,Мне всем приятну, всем довольну,И сельский домик мой – желатьНа светлый блеск двора менять?

Идолопоклонство

Творцу я поклоняюсь мира,В лице Его служу царю.Нигде, ни в ком себе кумираИ не творил и не творю.Почто ж мне идолы бесчестны,Шумихой, мишурой прелестны,Вкруг ползать ваших алтарей?Почто, – коль в хижине безвестнойДоволен под рукой небеснойЯ долею моей?Богатств, чинов стяжатель, власти,Льстец, ищущий могущим быть,Пусть лучшей достигает части, —Стоит в воде и – хочет пить;Но пастырь добрый, верный стаду,Не перелазит чрез ограду,За посохом нейдет без зваИ пастырства не вымоляет;А взяв овец, их соблюдаетОт расхищенья льва;Кладет за них в час лютый душу,Не бегав, как наемник, прочь;Не знав, что Тот, Кто море, сушуИ небо создал, день и ночьТак дланью бдит над ним своею,Как предначертанной стезеюКатит и мира колесо:То полн сих чувств и не крушится,А под каким зубцом случится, —Смиренно сносит все,И чтет терпенье в добродетель,Что смертным нужно всем оно;Что чрез него лишь нас СодетельВчиняет звезд своих в звено;Что персть Его за правду царстваВозносит, – низит за коварстваДо предназначенна конца;Царям вельмож здесь в возвышенье,А там дает во униженьеИх власти и венца.Так Вышний таинства сердечныИ мысль всех видит с горних мест,Мрак ада проницает вечныйИ солнечных пучины гнезд.В Его – снежинка в море пенном,И искра в пламени возжженном,И черна мравья путь во тьме,И в небе след орла паряща,И туча стрел, с луков летяща,Различены уме.Различены, – но нет изъятья;Мир в общей колее течет;Хоть в том звене, хоть в том участьеНесчастьем тот, сей счастьем чтет.К чему ж гордыней надыматься,Когда случиться возвышаться?Мы можем завтра вниз упасть.Но ползть почто и бедств в юдоле?Учиться лучше в низкой доле:Тщетна кумиров власть.Ах, нет! – кумиры сильны в мире,Издревле им поклонник свет:Здесь роскошь усыпляет в пире,Там красота яд в сердце льет;Здесь злато ослепляет блеском,Там слава оглушает треском.Все, все сочли за бога мы!Бесчисленны суть наши страсти,Крамольники мы вышней власти.О Росс! беги сей тьмы.