Помоги проекту - поделись книгой:
Художник, иконописец, архитектор Николай Иванович Исцеленнов родился в Сибири в семье служащего, который одно время был городским головой Иркутска. Николай Исцеленнов окончил архитектурное отделение Академии художеств, в 1917 году получил звание художника-архитектора за проект Военно-исторического музея, увлекался созданием «синтетического искусства», а в начале 1920 года уехал с женой, Марией Александровной Исцеленновой-Лагорио, в Берлин, где сотрудничал в русских издательствах, в частности иллюстрировал книгу А. Ремизова «Иродиада». Издательство «Трирема» выпустило в 1922 году книгу рисунков Исцеленнова «Московские типы». В 1923 году в литографическом кабинете Г. Триллера Николай Исцеленнов и его жена выставляли свою живопись и графику. Н. И. Исцеленнов проектировал и одно время расписывал храмы в Брюсселе и Льеже и почти до самой смерти возглавлял общество «Икона».
К
Многие парижане помнят эту обаятельную брюнетку, державшую в Париже игорные клубы, где играли в джин-рамми. Позднее она уехала с мужем на Лазурный берег Франции и долгое время держала игорный дом в Жуан-ле-Пене, прежде чем, завершив все земные игры, упокоиться навеки под этими березами…
Юрий Павлович Казачкин был одним из участников «Православного дела», созданного поэтессой, монахиней и богословом матерью Марией.
До войны «Православное дело» спасало тела и души бесприютных и голодных русских бедолаг, в войну пыталось спасти от гибели евреев, пряча их и выдавая им документы о крещении. За это мать Мария, юный ее сын Юра Скобцов, отец Димитрий Клепинин, Ф. Т. Пьянов и Ю. П. Казачкин отправлены были нацистами в лагерь. Ю. П. Казачкин был последним, кто смог проститься в подземном лагере «Дора» (Бухенвальд) с умирающим отцом Димитрием и посланным на смерть Юрой Скобцовым. Из лагеря он вернулся больным…
Можно посочувствовать бедной Надежде Геннадьевне. Ее сын, вождь младороссов (глава), блестящий оратор, шармер, авантюрист Александр Казем-Бек уже в начале 30-х годов флиртовал с советской разведкой, с русскими, немецкими и итальянскими фашистами, потом был замечен в кафе во время переговоров с советским агентом А. Игнатьевым, в результате чего его популярное движение было скомпрометировано. В начале войны он был недолгое время в немецком лагере, потом уехал в США, где преподавал русский язык, поддерживал связи с ЦРУ, РСХД, Московской патриархией и еще Бог знает с кем, а после войны перебрался в СССР. Все эти скачки и предательства (по мнению автора книги «Призрачная Россия» М. Горбовой) «приводили в отчаяние его семью и были сурово осуждены старыми друзьями и всей русской эмиграцией».
В годы эмиграции граф Алексей Дмитриевич Капнист занимал во Франции пост вице-президента Объединения зарубежных обществ страхования против пожара. Его отец, граф Дмитрий Павлович Капнист, был в России депутатом Четвертой Государственной думы, а дед, Павел Алексеевич, – тайным советником, сенатором, попечителем Московского учебного округа. Дед супруги Алексея Дмитриевича Капниста (урожденной Смирновой) был некогда священником русского посольства в Париже, а отец – капитаном корвета русского императорского флота.
В одной из своих мемуарных книг («Татьяна») дочь княгини Васильчиковой Татьяна де Меттерних вспоминает похожего на седого ежика, толстенького, быстроглазого графа Капниста, который был таксистом в Париже и любил бродить по парижским толкучкам («блошиным рынкам»), где он безошибочно выбирал из груды разложенной на тротуаре, зачастую битой посуды настоящий старинный фарфор. Он покупал и склеивал эти битые тарелки, которые потом украшали стены его тесной квартирки в неказистом, дешевом доме парижского предместья. Бродя по «блошиным рынкам», граф бередил свои воспоминания о прежней жизни в Одессе, где его коллекция старинного фарфора славилась на весь город.
Мемориал казачьей славы в Сент-Женевьев-де-Буа
Сын шахтера из уральского поселка Киштьма, Антон Владимирович Карташев, окончив семинарию в Перми и духовную академию в Петербурге, где он был оставлен в должности доцента, стал одним из крупнейших историков Русской церкви. Академию он оставил в 1905 году, не желая мириться с ее консерватизмом, служил позднее в Петербургской публичной библиотеке, потом преподавал на Высших женских курсах. A.B. Карташев был председателем Религиозно-философского общества и активно выступал за обновление русской церковной жизни. Вскоре после Февральской революции он стал обер-прокурором Святейшего Синода и бескорыстно ратовал за упразднение этой должности. В тот же самый год он стал министром вероисповеданий Временного правительства и членом Поместного собора Русской Церкви. Он был арестован после Октябрьского переворота, три месяца провел в тюрьме, а в начале 1919 года уехал через Финляндию в Париж, ибо большевистский режим он не жаловал. За рубежом А. Карташев стал одним из организаторов русского студенческого христианского движения, сыгравшего столь славную роль в религиозной жизни эмиграции, и последовательным борцом за единство христианских церквей.
Он участвовал в экуменических конференциях в Англии и Шотландии и был одним из основателей Свято-Сергиевского богословского института, в котором затем на протяжении 35 лет преподавал историю Русской Церкви. В 1959 году вышли его двухтомный монументальный труд «Очерки по истории Русской Церкви» (в Москве переиздан в 1991 году), а также богословский трактат «Воссоздание Святой Руси». A.B. Карташев был блестящим представителем зарубежного ренессанса Православной Церкви, и никогда еще, пожалуй, русское богословие не было таким свободным и плодотворным, как в тот межвоенный период в Париже.
В начале 30-х годов на левобережной парижской улице Кампань-Премьер, помнившей и Бодлера, и Анн де Ноай, и Модильяни, и Маяковского, открылся Русский интимный театр, возглавляемый бывшей артисткой петроградского Малого театра Диной Никитичной Кировой. Репертуарной частью в театре ведал муж Д. Кировой, князь Федор Николаевич Касаткин-Ростовский, известный поэт, а репертуар в театре был по большей части классический: Островский, Чехов, Тургенев. Сам князь нередко выступал с чтением своих стихов в различных эмигрантских собраниях. По рождению он принадлежал к одной из самых старых семей России, которая вела свой род от Константина Ростовского, старшего сына Всеволода Большое Гнездо. Окончив Пажеский корпус, князь Федор Николаевич служил в Семеновском полку, был ранен в годы Первой мировой войны, воевал против большевиков в рядах Добровольческой армии, в Новороссийске сам сформировал Свободно-гвардейский полк, чтобы бороться с Махно и красными, а в 1923 году через Болгарию и Сербию добрался в Париж. Дорогой этому блестящему офицеру лейб-гвардии довелось работать грузчиком, что нашло отражение в его стихах:
Еще до революции князь издал несколько сборников стихов (первый вышел, когда князю было 24 года). В эмиграции он продолжал писать стихи и пьесы. Интимный театр его жены Д. Кировой пользовался успехом в Париже, играли в нем известные актрисы, такие как Наталья Лисенко. В последние годы князь тяжело болел, а умер вовсе еще не старым.
Похоронив мужа, Дина Никитична Кирова еще долго играла в различных русских труппах Парижа. После Второй мировой войны она устроилась кастеляншей («бельевой дамой») в русский детский дом и помогала детям ставить самодеятельные спектакли.
Жители Москвы и Подмосковья, которым доводилось ездить по живописной Дмитровской дороге, отлично помнят это французское название станции на выезде из Москвы – Катуар. Мой сверстник, профессор Никита Струве, рассказывал мне, что его дед со стороны матери Андрей (он же Генрих) Катуар был обрусевшим французом, купцом первой гильдии. Бабушка Никиты Струве, Александра Николаевна (она была из обрусевшего немецкого рода фон Ломанов), умерла в Париже, а матушка H.A. Струве, Екатерина Андреевна Катуар, вышла замуж за сына Петра Бернгардовича Струве, Алексея Петровича. Струве были тоже из немецкого рода, а немецких фамилий, как Вы уже могли убедиться за время нашей кладбищенской прогулки, здесь великое множество. Обрусевшие немцы были придворными, военными, большими патриотами России и верными слугами русского императора. Впрочем, Петр Струве был уже интеллигентом и патриотом иного поколения.
Парижский врач И. Катуар звался уже по-французски Жан-Пьером. Тетушка же Никиты Струве, Ольга Андреевна, сестра его матери, вышла замуж за журналиста из «Последних новостей» Арсения Ступницкого, который возглавил после войны просоветские «Русские новости». Впрочем, колебаний такой амплитуды в семье Катуаров-Струве, пожалуй, больше не было, если не считать, конечно, былой эволюции самого патриарха – Петра Бернгардовича Струве.
Николай Николаевич Кедров-старший преподавал в Петербургской консерватории и в придворной певческой капелле. После революции основанный им еще в 1897 году квартет Кедрова обосновался в Париже и отсюда разъезжал по всему миру с концертами. H.H. Кедров был также одним из основателей Русской консерватории в Париже и автором нескольких произведений церковной музыки. После смерти Николая Николаевича-старшего квартет возглавил его сын, тоже Николай Николаевич. Мне доводилось несколько раз навещать в Медоне дочь H.H. Кедрова, певицу Наташу Кедрову. Она пела в опере, в хоре и в русских ресторанах. У нее было замечательное низкое контральто. У нас с ней были общие (географически общие, но с разрывом в полвека) воспоминания о Коктебеле. Она там гостила у М. Волошина. В дар коктебельскому музею Наталья Николаевна передала собрание волошинских акварелей.
Другая дочь H. Н. Кедрова, Лиля Кедрова, была замечательной киноактрисой. Это она – старая француженка в знаменитом фильме «Грек Зорба».
Игорь Келдыш был художником-гримером в кино. И если Жану Ренуару (скажем, для фильма «На дне»), Александру Корде, Александру Грановскому или Жаку Тати нужен был гример, они звали Игоря Келдыша (или Армавира Шахатуни, или Бориса Карабанова, или Рахматова, или Яблоновского), потому что русские художники в кино – это был высший класс… Вряд ли многие помнят нынче во Франции о решающей роли русских изгнанников в возрождении французского кино 20-х годов XX века.
Лазаря Кельберина многие знали на довоенном Монпарнасе: он был человек общительный, присутствовал на всех заседаниях, сборищах, вечеринках… Он играл на рояле, сочинял стихи, писал статьи и – общался. «На мою память, он ничего значительного не произвел, – вспоминает В. Яновский, – хотя сочинял стихи и болтал непрерывно… Однако многие влиятельные поэты – Иванов, Злобин, Оцуп – относились к Кельберину с вниманием». Яновский явно завидует приятелю: «Кельберин, мистически настроенный, многократно сочетался законным браком: одной из его ранних жен была Лидия Червинская». Лёлик считал, что «ранние» и новые его жены должны помогать друг другу выжить, и создавал для них нечто вроде профсоюза жен. Поэтому одну из «ранних» жен, поэтессу Л. Червинскую, Лёлик поселил в Ла Фавьере с семьей своей новой жены, красивой Натальи Оболенской. Лично мне тоже довелось познакомиться в Париже с одной совсем еще не старой француженкой, носившей редкую фамилию
Когда с виллы Бельведер в Грасе Бунины переехали в годы войны на виллу Жаннета, их соседом оказался богатый русский инженер и предприниматель Александр Клягин. «Мы часто коротали… время в наших долгих беседах… – вспоминал позднее И. Бунин. – Без конца рассказывал он мне в эти часы и о своей удивительной жизни – с живостью тоже совершенно удивительной для его возраста». Если бы Бунин слушал внимательнее, он бы отметил, что этот Клягин на самом деле не так уж стар, во всяком случае, лет на 14 моложе самого Бунина…
Бунин побуждает Клягина писать прозу. Но, конечно, не только одиночество и занимательные истории «русского американца» притягивали на миллионерскую виллу обедневшего писателя-академика, совершенно трагически переживавшего скудость военного питания: «Нынче у нас за обедом голые щи и по три вареных картошки. Зато завтракали у Клягина – жиго, рис, все плавает в жиру». К жирной пище с обильной выпивкой 73-летний Бунин относился одобрительно: «Вчера завтрак с Верой у Клягина. Он читал 2 рассказа. Второго я совсем не слыхал – выпил за завтр. рюмку мару и стакана 3 вина, за кофе 2 рюмки коньяку и полрюмки ликеру – и сидя, спал. Придя домой, спал от 6 до 10. В 11 лег и проспал еще часов 10. Переутомление. Нельзя мне так пить».
Вера Семеновна Клячкина говорила мне, что эти стихи молодой Владимир Набоков посвятил ее старшей сестре Роме. Он был в нее влюблен в Берлине. К сожалению, Вера Семеновна смогла вспомнить всего две строчки из этого стихотворения…
Рома обладала сильным характером и была очень способная. Отец-юрист прочил ей блестящую адвокатскую карьеру. Но учиться ей не пришлось – революция, переворот, одна война, другая, изгнание… Многие члены семьи погибли еще в России. Иные сумели бежать за границу. В Берлине Романа Клячкина работала во французском посольстве, как и будущая жена В. Набокова Вера Слоним. Может, именно Вера и привела ее на вечер стихов Набокова. Владимир Набоков заметил Рому, познакомился, встречался с ней и, если верить Вере Семеновне и некоторым из биографов, делал ей предложение. Вера Семеновна вспоминает, какой он был удивительный, юный Володя: «худенький, как жердочка, и весь точно стремился вверх». (Младшую сестру, Веру, он даже не замечал, она была совсем девочка, Лолита.) Набоков понравился и Роме, но она отказала ему, потому что была тогда влюблена в другого поэта: звали его Нижат Нихат, он был турок, стихи писал по-французски, был поклонник Леконта де Лиля. Но выйти за турка родители Роме не разрешили (мало того, что поэт, – еще и турок), она уехала в Париж и там даже слегла от горя… Потом она поправилась, жила в Париже, работала, дружила с матерью Марией, участвовала в работе ее «Православного дела», которое до войны спасало от голода русских бедняков, а во время оккупации – бедолаг-евреев, обреченных на смерть. На ее счастье, Рома гостила в Перигоре у третьей из сестер Клячкиных, когда в «Православное дело» на рю Лурмель явилось гестапо и арестовало мать Maрию, ее сына и ее помощников. Была у Ромы еще и четвертая сестра, которая была замужем за адъютантом Пилсудского, Болеславом Венява-Длугошевским.
Могила вдовы, сына и невестки адмирала A.B. Колчака
Генерал его императорского величества свиты Николай Антонионович Княжевич командовал некогда Крымским полком, а потом был Таврическим губернатором – пост высокоответственный, потому что царская семья проводила лето в Крыму. Николай Антонионович был по происхождению серб, а супруга его Екатерина Борисовна была из Обуховых (приходилась кузиной знаменитой певице Н. Обуховой). Супруги доживали свой век в старческом доме, но не любили сидеть сложа руки и оба нашли себе приработок на русском кладбище. Екатерина Борисовна оформляла металлические дощечки с именами для временных крестов, а генерал нанялся в помощники к садовнику, бывшему своему сослуживцу и подчиненному, полковнику К. Баженову. Целые дни сидел генерал в белом колониальном шлеме на зеленых могилках и подстригал дерн специальными ножницами.
Семья расстрелянного большевиками в 1920 году в Иркутске адмирала A.B. Колчака, который в 1916–1917 годах командовал Черноморским флотом, а в 1918-м объявил себя Верховным правителем России.
Прогрессивный предприниматель (он уже в 1900 году на своих текстильных предприятиях ввел девятичасовой рабочий день), либерал, политик, депутат четвертой Думы от партии «прогрессистов» и масон Александр Иванович Коновалов был в первом и четвертом Временном правительстве России министром торговли и промышленности, а также товарищем (то есть заместителем) премьер-министра Керенского. В эмиграции примыкал к Милюкову и был председателем правления лучшей эмигрантской газеты «Последние новости», которую редактировал Милюков. Коновалов возглавлял также одно время Союз Земств и городов (Земгор) и был председателем Союза общественных организаций.
Когда предприимчивый Рыжиков собрался открыть в Париже свой первый ресторан, он объявил, что у него в «Эрмитаже» будет царский повар Федор Дмитриевич Корнилов. И если даже Федор Дмитриевич не был на самом деле штатным личным поваром последнего русского императора (как заявляла об этом ресторанная реклама), это все же был повар высочайшего класса. Когда в царском дворце принимали Пуанкаре, Корнилов хлопотал у плиты, он же обливался потом на торжествах по случаю 300-летия Романовых. Герцог Лейхтенбергский возил Корнилова в 1900 году на Всемирную выставку в Париж… Сюда и вернулся Корнилов 20 лет спустя эмигрантом, чтобы обрести мировую славу. Рыжиков, пригласив в свой «Эрмитаж» «царского повара», запустил его имя в первую свою рекламу вместе со звучными именами цыганской примы Нюры Масальской, ее кузенов и кузин из хора – Саши Масальского, Володи Михайлова и Маши Сувориной… «Дорогой длинною да ночкой лунною…» Остальное найдете в романах Набокова, Хемингуэя, Ремарка, Кесселя…
Был потом и свой ресторан у Корнилова. Уже в 1924 году он ушел из «Эрмитажа» под своды своего собственного «Осетра» на Пигаль…
Париж 20–30-х годов без русских кабаре, без кухни Федора Корнилова не истинный Париж. Потому что не одни только русские певцы, князья, министры, модельеры и красавицы-балерины составляли тогда славу европейской столицы, но и ее русские повара. Среди них едва ли не первым среди равных был Федор Дмитриевич Корнилов.
Константин Коровин, похороненный здесь рядом с женой и сыном Алексеем, был в России (да и во Франции тоже) не только известным живописцем и графиком, но и прославленным театральным художником. Совсем еще молодым Константин Коровин вошел в Абрамцевский кружок Саввы Мамонтова, увлекся сценографией, оформлял вместе с Врубелем и Малютиным оперы «Садко», «Снегурочка», «Псковитянка». Что касается его живописи, то Коровин, по мнению художественных критиков, сделал решительный шаг к импрессионизму.
В 1899–1900 гг. Коровин оформлял Русский павильон на Всемирной выставке в Париже и был удостоен ордена Почетного легиона, Большой премии, двух золотых и нескольких серебряных медалей. В те же годы он выставлялся на выставках «Мира искусства». Вплоть до своей эмиграции (в 1923 году) он также преподавал и участвовал в общественной работе. В Париже Коровин занимался живописью, выставлялся в парижских галереях, оформлял театральные спектакли, но также и много писал – рассказы, очерки, мемуарные книги (о встречах с Чеховым, Шаляпиным, Врубелем).
Картины Коровина были очень популярны в Париже, едва ли не первым он начал писать ночные Бульвары. Известный парижский фотограф Е. Рубин рассказывал мне, что, к огорчению его отца Е И. Рубина, продававшего картины Коровина, с годами картины эти становились хуже, ибо художник повторял себя, гнался за заработком и беззаботно пропивал деньги с Шаляпиным. Е. Рубин рассказал мне, как Коровин брал его, совсем еще молодого, в игорный дом на Бульвары: с ним было так интересно, с Коровиным, он был удивительный рассказчик. Однако судьба его сына-калеки причиняла ему много горя…
Век Коровин кончил вполне печально, в старческом доме. Еще печальнее кончил жизнь сын Константина Коровина, Алексей Константинович, тоже художник, учившийся у отца, писавший под его руководством декорации, до эмиграции тоже участвовавший в выставках, а позднее работавший «под отца». Еще в раннем возрасте Алексей Константинович потерял в результате несчастного случая обе ноги, и несчастью этому противостоял с трудом. В 1950 году он покончил жизнь самоубийством (ему было всего 53 года).
В молодые годы супруга Константина Коровина, Анна Яковлевна Коровина (урожденная Фидлер), была хористкой в частной опере Саввы Мамонтова.
Анна Игнатьевна Кочубей (урожденная Закревская) была дочерью сенатского чиновника Игнатия Платоновича Закревского. Двойняшка-сестра Анны Игнатьевны, Александра (Алла), жила во Франции и была замужем за французом Муленом. Однако по-настоящему знаменитой, знакомой всем читающим россиянам стала ее младшая сестра Мария (Мура) Закревская, вышедшая первым браком замуж за погибшего позднее, в годы Гражданской войны, И. А. Бенкендорфа, а потом за барона Будберга: это ей посвящен биографический роман писательницы Нины Берберовой – «Железная женщина». В берберовской истории Муры Будберг наиболее романической и наименее, на наш взгляд, правдоподобной представляется нам история с помощником Дзержинского Петерсом, который пылко мечтает овладеть какой-нибудь настоящей княгиней из числа арестованных (в данном случае Мурой Закревской), а овладев ею, выпускает ее на волю, да еще вместе с ее возлюбленным, британским шпионом. Однако освобождение молодой женщины после успешной вербовки в органы представляется вполне правдоподобным. Вскоре после освобождения М. Закревская становится возлюбленной и секретарем Горького, уезжает с ним за границу, уговаривает его вернуться в Россию, однако сама остается на Западе и связывает свою жизнь с Гербертом Уэллсом, а в самые страшные времена России, приехав к изголовью умирающего Горького, привозит в Москву (после нажима и угроз со стороны органов) хранившийся у нее в Лондоне архив Горького (таков один из самых драматических эпизодов книги Н. Берберовой).
Во время моего первого странствия по Италии я набрел однажды на деревушку Чиконья в Тоскане (между Флоренцией и Ареццо), где жил сын, милейший Павел Иванович Бенкендорф (Поль). Он рассказал мне, что его мать, которую он перевез из Англии в Италию, скончалась в этой деревушке незадолго до моего приезда, после того как «случайно» сгорел стоявший близ деревенского дома фургон с ее бумагами (которые всегда так беспокоили Москву)… Еще год спустя в Лондоне мне довелось познакомиться и с симпатичной сестрой Павла – Татьяной Александер, дочерью М.И. Будберг-Закревской. Не думаю, чтобы дети Марии Игнатьевны были посвящены в разведтайны баронессы. Еще меньше знала о них, вероятно, ее сестра Анна, которая была замужем за Василием Васильевичем Кочубеем, некогда мировым судьей, уездным предводителем дворянства, депутатом Четвертой думы. Анна умерла совсем еще не старой, оставив сына, которого звали, как и отца, Василием Васильевичем. Сын Анны Игнатьевны Закревской-Кочубей прожил на свете всего 26 лет и умер, оставив молодую вдову Елену (урожденную Ладыженскую) и маленького сына (его тоже звали Василием). Елена вышла вторым браком за искусствоведа Андрея Дмитриевича Шмемана, который стал добрым отчимом младшему Василию, а мне – добрым советчиком в моих кладбищенских и генеалогических розысках, ибо А.Д. Шмеман председательствовал в Союзе русских кадетов в Париже и заседал в административном совете архиепископата. Что до младшего Василия Кочубея, его пасынка, то он стал профессором геологии и преподавал в бразильском университете. Кстати сказать, кроме высокого общественного положения и тяги к образованию, род Кочубеев издавна славился своим богатством, и это отмечал еще А. С. Пушкин («богат и славен Кочубей»). Обитателям нынешней Ниццы об этом напоминает роскошная кочубеевская вилла, подаренная княгиней городу и ставшая государственным музеем искусства…
Скончавшаяся в 46 лет Надежда Михайловна Краснова была женой Семена Краснова, который приходился племянником знаменитому казачьему генералу, журналисту, популярнейшему в эмиграции писателю и историку Петру Николаевичу Краснову, с 1943 года возглавлявшему в Германии казачьи войска. В мае 1945 года в Австрии он был выдан английским командованием советским войскам вместе со многими тысячами казаков и двумя тысячами казачьих офицеров, а в 1947 году был предан в Москве мучительной казни. Племянник Петра Николаевича, Семен Краснов, был также казнен.
Поделиться книгой: