Помоги проекту - поделись книгой:
Пока Елисеевы за границей двигали вперед науку востоковедения, роскошными Елисеевскими магазинами ведали в Москве и переименованном Питере члены большевистской партии и народные избранники, которых бдительные органы приговаривали в ходе каждой очередной чистки к «высшей мере наказания». Моя молоденькая мамочка, выучившись до войны на секретаря-стенографистку (была новая модная профессия), попала на работу в московский Елисеевский и натерпелась страху, когда все молодое руководство его вдруг было расстреляно за кусок колбасы. Боже, храни Россию, где отчего-то хронически, с самого 1917 года, не хватает то колбасы, то милосердия…
З
В.В. Корсак был очень популярным и плодовитым эмигрантским писателем. Один за другим выходили в Париже и Таллине его романы из прежней и из новой, эмигрантской, жизни: «Забытье», «История одного контролера», «Великий исход», «У красных», «У белых», «Плен», «Под новыми звездами», «В гостях у капитана», «Жуки на солнце», «Печать», «Шарманка», «Юра», и еще, и еще.
Жена В.В. Завадского-Корсака была врач-онколог с мировым именем. Это она заказала А.Н. Бенуа памятник-колокольню с набором деревянных колокольчиков на могилу мужа. «Ее мысль была та, – объяснял кладбищенский священник о. Борис Старк, – что ее муж, как звонарь, призывал своими трудами людей к свету. Не знаю! Я его почти не читал, а с его женой частенько встречался на могилке в совместной молитве. Во всяком случае, этот памятник является достопримечательностью нашего кладбища».
Известный русский писатель – прозаик, переводчик, мемуарист – Борис Константинович Зайцев родился в Орле, в семье горного инженера, позднее ставшего директором завода Гужона в Москве. Учился молодой Зайцев в техническом училище, в Горном институте, в Московском университете, но так и не доучился, ибо двадцати лет от роду напечатал первый рассказ и начал посещать телешовские «Среды». Испытал влияние Чехова, Соловьева, Тургенева и даже старшего собрата Бунина, тянулся к натурализму и к символизму. Рано начал переводить Флобера, потом по совету Павла Муратова дантовский «Ад» – ритмизованной прозой. После десяти лет знакомства он женился на Вере Смирновой (урожденной Орешниковой), а после первого своего путешествия в Италию Борис Зайцев «заболевает» этой воистину прекрасной страной. В 1921 году Зайцева избирают председателем Московского отделения Всероссийского союза писателей, он входит в Комитет помощи голодающим, за каковое преступление (как и другие спасители голодающих) проводит несколько дней на Лубянке. В 1922 году Зайцева выпустили за границу «для поправки здоровья», и писатель, умевший ценить свободу, конечно, не вернулся. «Живя вне Родины, – объяснял он, – я могу вольно писать о том, что люблю в ней, – о своеобразном складе русской жизни… русских святых, монастырях, о замечательных писателях России». Обо всем этой Борис Зайцев и писал на протяжении 50 лет эмиграции: писал о преподобном Сергии Радонежском, об Алексее Божием человеке, о Жуковском, Чехове, Гоголе, Тютчеве, Тургеневе. Он переводил Данте, создал тетралогию «Путешествие Глеба» и еще множество произведений. Он был добрым, верующим христианином, но умел быть твердым там, где дело шло о его принципах. Он не захотел подать руку приехавшему в Париж советскому агенту, писателю Алексею Толстому, не умилился военным победам Сталина. «Победа Сталина в 1945 году, – писала 3. Шаховская, – была для Зайцева не русской победой, т. к. не могла послужить возрождению России и освобождению ее народа, и всякое заигрывание или кокетничанье с советскими властями было для него неприемлемо». Даже близкому другу Ивану Бунину Зайцев не простил этого кокетничанья: отношения между друзьями были прискорбно испорчены в последние годы бунинской жизни. При этом как истинный христианин Зайцев признавал и свою ответственность за русскую трагедию.
Вера Алексеевна была дочерью Алексея Васильевича Орешникова, ученого, историка, нумизмата, возглавлявшего Исторический музей в Москве (Борис Зайцев вывел его в своей книге «Дерево жизни»). Вторым браком Вера Алексеевна вышла замуж за Бориса Зайцева, и они прожили в счастливом супружестве и нежной дружбе больше пятидесяти лет. В последние восемь лет своей жизни Вера Алексеевна была парализована, и муж трогательно за ней ухаживал. Ей он посвятил главную свою книгу – тетралогию «Путешествие Глеба».
Из Владивостока, где он читал курс философии, профессор Зандер через Китай и Чехословакию добрался в 1922 году в Париж. Во Франции он активно участвовал в студенческом христианском движении, был секретарем РСХД, одним из самых активных деятелей экуменического движения: читал лекции в разных странах Европы, особенно часто в Германии (по дороге оттуда он и умер в поезде). Экуменическое движение выступает за братское сближение верующих и церквей, за терпимость к разным вероисповеданиям и признание за ними права на поиски истины и добра. Митрополит Евлогий писал, что в эмиграции впервые «русская Церковь, оказавшись в соприкосновении с инославной стихией, была самой жизнью вынуждена войти в общение с нею и тем самым преодолеть свою косность и обособленность».
Лев Зандер был восторженным поклонником идей и трудов лидера русского религиозного возрождения за рубежом, отца Сергия Булгакова, которому он посвятил серьезную и обширную монографию. Написал он также серьезный труд о Достоевском, который был переведен на французский язык.
Большой ценитель вокала священник о. Борис Старк вспоминает в своих мемуарах, что известный певец Капитон Запорожец был «обладатель феноменального баса с необычайно широким диапазоном, он шел от самых высоких нот и спускался в глубокую октаву».
В связи со смертью К. Запорожца в годы войны о. Борис вспоминает мрачноватую историю, которую сопровождает своим еще более мрачным комментарием:
«После его смерти ко мне подошла его жена, бывшая, как теперь говорят, немного «с приветом».
«Батюшка, – говорит она мне, – ученые заинтересовались горлом Капитоши (действительно необычным), предлагают продать им его для исследований. Что мне делать? И тревожить покойника не хочется, но, с другой стороны, предлагают большие деньги, на два килограмма масла по черному рынку… Как мне быть?»
Ну, я, конечно, на этот вопрос не ответил, предоставив ей самой решать. Хотя, честно говоря, в целях науки не видел бы профанации, если врачи изучили бы могучее горло Запорожца».
H.A. Струве рассказывал мне, что Зембулатовы были очаровательной русской семьей, которая занималась скаутами. Это подтверждает в своих мемуарах и Р. Гуль, который стоял у истоков фантастической карьеры Саши Зембулатова. Гуль передал молодому Саше, только что окончившему юридический факультет, предложение некоего В. А. Кравченко быть у него переводчиком и секретарем на процессе, который должен был начаться в конце месяца в парижском Дворце правосудия. Этот знаменитый процесс и его герои (одним из которых стал 25-летний Саша Зембулатов) заслуживают нескольких слов…
Советский инженер Виктор Андреевич Кравченко убежал из советской закупочной комиссии в Вашингтоне в апреле 1944 года и выступил в американской прессе с заявлением, разоблачавшим политику Сталина. В последующие годы он прятался от советских разведчиков и писал книгу о своей жизни. Переписанная по-английски журналистом Лайонсом и появившаяся сразу после войны, книга эта («Я выбрал свободу») стала первым бестселлером о сталинской России, была переведена на множество языков и получила во Франции высокую премию. С опозданием на полгода во французском коммунистическом еженедельнике «Летр франсез» появился фельетон, утверждавший, что Кравченко – ничтожный алкоголик, что он не способен написать никакую книгу, что ее писали «меньшевики» и что все в ней ложь. Кравченко подал в суд на автора и редакторов еженедельника. В Париже выступать на стороне Виктора Кравченко взялся знаменный адвокат-социалист мэтр Изару, а Роман Гуль нашел для Кравченко переводчика – Сашу Зембулатова. Так Саша, вчерашний студент из русской эмигрантской семьи, получил доступ за кулисы Дворца правосудия и в гнездо парижских интеллектуалов, каким была престижная квартира мэтра Изара на бульваре Сен-Жермен…
Процесс Кравченко стал многомесячным спектаклем, который мог бы раскрыть глаза на столь популярный тогда во Франции сталинский социализм, если бы французы не были вконец заморочены коммунистической пропагандой: ведь на процессе выступали русские и украинские свидетели из лагерей «ди-пи» – раскулаченные крестьяне, люди, прошедшие советские концлагеря и многолетние муки. Их показания были душераздирающими. Так что левый митинг, в который надеялись превратить этот процесс компартия Франции и московские разведчики, не удался. У грамотного Кравченко был бешеный темперамент, у него был блистательный адвокат, да и его молодой переводчик Саша (которого журналисты боязливо называли «человеком из ФБР») оказался на высоте. Но и открыть глаза французам ни победитель Кравченко, ни его бедные свидетели не смогли. И все же процесс этот стал большим событием не только в жизни Кравченко, мэтра Жоржа Изара или юного Саши, но и в жизни многих из их противников-коммунистов…
После процесса Саша уехал вслед за новым русским другом Кравченко в США. Еще в пору процесса в Сашу влюбилась младшая дочь мэтра Изара Мадлен. Они с Сашей поженились в США, почти «забыв», что Саша уже состоял к этому времени в браке (тут-то и пришлось ему во избежание судебных неприятностей резистантская фамилия мэтра Изара – Вюйемен). Позднее Кравченко разорился и погиб в Нью-Йорке (считалось, что он покончил самоубийством, но, скорей всего, он был убит советскими агентами), а Саша исчез – и из новой семьи тоже… Мне довелось встретиться в Париже с юным Сашиным сыном, который еще меньше моего знал о своем таинственном отце…
Здесь похоронен классик Серебряного века и русского зарубежья, замечательный русский писатель Борис Константинович Зайцев
Василий Зеньковский (о. Василий) родился в украинском городе Проскурове, был внуком священника и сыном церковного старосты, рос в устоях религии. Однако когда ему было 15 лет, все еще модный тогда Писарев отвлек его от религии и обратил к естественным наукам, которые он стал изучать в Киевском университете. Потом его увлекли лекции профессора психологии Челпанова, он стал усиленно заниматься психологией и философией, а после отъезда Челпанова из Киева даже возглавил его семинар. Еще позднее, под влиянием Владимира Соловьева, Зеньковский вернулся к религии. С юных лет он печатал статьи по вопросам психологии и философии в серьезных журналах и тогда уже сблизился с о. Сергием Булгаковым. С естественного отделения он перешел на философское, потом на классическую филологию, стал одним из организаторов Религиозно-философского общества в Киеве, читал лекции по философии и психологии детства (его книга «Психология детства» вышла в Германии в 1924 году), возглавил Институт дошкольного воспитания, защитил в Москве магистерскую диссертацию «Проблема психологической причинности». После 1917 года Василий Зеньковский стал министром исповеданий в правительстве гетмана Скоропадского, а в 1920 году покинул родину. Он преподавал в Белграде и в Праге, а после научной командировки в США поселился в Париже, где до конца своих дней преподавал в Богословском институте философию, психологию, педагогику, апологетику и историю религии. В. Зеньковский издал несколько книг, в том числе двухтомную «Историю русской философии». Он был арестован французами накануне войны и пробыл в тюрьме и лагере больше года. В 1942 году он был рукоположен митрополитом Евлогием, но отказался от предложенного епископства. Зато он активно участвовал в студенческом христианском движении, которому придавал большое значение как живой силе церкви. Его духовные дети считали, что о. Василий обладает особым даром «душеводительства и душепопечения» (его ученик, восторженный врач и священник отец Петр Струве, был захоронен позднее в могиле любимого учителя).
По-русски, по-французски, по-английски и по-немецки о. Василий говорил с южнорусским акцентом, но украинского языка не знал, хотя считал себя «русским украинцем». По убеждениям он был конституционным монархистом, жил в бедности, но ею не тяготился и всегда готов был поделиться всем, что имеет, был мягок и добр, несколько «пассивен». Оправдывая эту свою пассивность, он сказал однажды: «Оглядываясь на прожитую жизнь, я вижу в ней какую-то логику, рисунок, который был создан не мною, но выявлению которого содействовало мое пассивное отношение к судьбе».
Александр Зилоти родился в хорошей московской семье. Отец его был замечательным пианистом, дирижером и педагогом, бабушка с отцовской стороны приходилась родною теткой Сергею Рахманинову, дед с материнской стороны был тот самый Третьяков, что основал в Москве Третьяковскую галерею.
Сын пианиста, юный Саша Зилоти выучился на художника, участвовал в выставках «Мира искусства», изучал старинную живописную технику, а после революции занимал ответственные посты в «Эрмитаже», писал статьи об искусстве. Поселившись в 1925 году в Париже, он для заработка водил туристов по музеям и писал пейзажи Версаля, имевшие успех у публики. За границей он участвовал в групповых выставках русских художников, а однажды даже устроил свою собственную, индивидуальную – в одной из бесчисленных парижских галерей.
Евгений Зноско-Боровский был блестящий представитель Серебряного века – драматург, журналист, шахматист, теоретик театрального и шахматного искусства. Вот его портрет той поры, когда Е. Зноско-Боровский был секретарем знаменитого журнала «Аполлон» (т. е. в 1909–1921 годах), набросанный литератором Е И. Чулковым с иронией (а может, и не без зависти): «Секретарем журнала был очень приятный и любезный человек, Е.А. Зноско-Боровский, известный шахматист, теоретик-обозреватель шахматной литературы. Кроме того, он превосходно говорил по-французски, а в самом журнале «Аполлон» чрезвычайно ценилось знание английского и французского языка и умение блеснуть начитанностью в области новейших западных литератур. В «Аполлоне» был культ дэндизма. Ближайшие сотрудники щеголяли особого рода аристократизмом…»
Обратившись к журналам той поры, убеждаешься, что Зноско-Боровский писал не только о шахматах (сам он был с 1906 года шахматным мастером и издал несколько книг по теории шахмат), но и о театре. Продолжал он писать и в эмиграции. Придирчивый литературный критик (и сам шахматист), молодой и задиристый В. В. Сирин-Набоков отозвался о его книжечке «Капабланка и Алехин» с непривычной щедростью: «Зноско-Боровский, сам талантливейший игрок, пишет о шахматах мастерски… Зноско-Боровский пишет о шахматах со смаком, сочно и ладно, как и должен писать дока о своем искусстве. Нижеподписавшийся, скромный, но пламенный поклонник Каиссы, приветствует появление этой волнующей книги». (Отмечу, автор рецензии В.В.Набоков был как раз на подходе к своей знаменитой «Защите Лужина», и забывать рассуждения Зноско-Боровского об «игре в пространстве» и «игре во времени» он был вряд ли намерен.)
Почти в то же время в Праге вышла и другая книга Зноско-Боровского. Она называлась «Русский театр начала XX века». А в 1925 году Зноско-Боровский редактировал в Париже журнал «Искусство и театр»… В общем, упомянутый Чулковым «особого рода аристократизм», царивший в «Аполлоне», был в первую очередь аристократизмом культуры и таланта.
Помню, как, приехав в первый раз к парижскому дому Бунина, что в 16-м округе на рю Жак Оффенбах (как шутили Бунины, на «Яшкиной улице»), я так долго шатался под его окнами, что вышла консьержка и спросила, кого я ищу. Я сказал, что тут у них жил когда-то русский писатель…
– A-а, помню, – сказала она, – Месье Зуров… Он давно умер…
Я подумал, что, вот, кто-то из французов-соседей все же еще помнят Зурова, хотя вряд ли кто-нибудь читал прозу или стихи жившего здесь Бунина…
Леонид Зуров родился в Псковской губернии, совсем еще юным ушел добровольцем в армию Юденича, был контужен, перенес тиф, был интернирован в Эстонии, потом был рабочим в Чехословакии и в Латвии, где и напечатал первые свои рассказы и первую повесть. Он послал свои книги во Францию великому Бунину и получил ободряющий ответ («много хорошего, а местами просто прекрасного»). Зуров прислал Бунину свою фотографию, которая произвела большое впечатление на лишенную мужниной ласки Веру Бунину, а в ноябре 1929 года Зуров вдруг объявился у Буниных в Париже (похоже, что привел его Н.Рощин). Не поручился бы за то, что идея этого приезда («навеки поселиться») не была подсказана какими-то умными профессионалами (вроде Н.Рощина), так или иначе, время для визита было выбрано удачно, ибо приезд этот отчасти решал семейные проблемы писателя, а главное его страдающей жены, для которой приезд «ученика» был важнейшим событием за все последующее тридцатилетие ее жизни. «Сразу бросилось в глаза, что на карточке он не похож: узкое лицо, менее красивое, нос длиннее, глаза уже и меньше, но приятное», – записала она в дневнике. Еще чуть позднее Вера Николаевна нашла в пришельце новые приятные черты (впечатление «простое, приятное, сдержанное», «народ наш он знает, любит, но не идеализирует», «слушал внимательно, местами хорошо улыбался) и отдала ему незанятую часть своего щедрого, любящего сердца.
В подарок учителю Бунину «Зуров привез каравай черного мужицкого хлеба, коробку килек, сала, антоновских яблок, клюквы» (все, чего нет в Париже) и остался у Буниных – навсегда. В тот же вечер Вера Николаевна отметила, что «У него хорошая кожа, густые брови, белые зубы, красивое очертание губ, хотя рот мал». Бунин, как и все окружающие, конечно, замечал влюбленность жены, но чаще всего проявлял терпимость, хотя отношения с Зуровым у него были далеко не идиллическими. Вот бунинская дневниковая запись 1940 года: «Неожиданная новость… у Зурова туберкулез… Вера сперва залилась розовым огнем и заплакала, потом успокоилась – верно оттого, что я согласился на ее поездку в Париж и что теперь 3. не возьмут в солдаты… А мне опять вынимать тысячу, полторы!».
Материальные заботы о Зурове, сбор пожертвований на его лечение тоже легли на плечи Веры Николаевны. За сорок три года ученичества у Бунина Зуров написал повесть «Поле», роман «Древний путь» и бесконечно долго писал (но так и не написал) роман «Зимний дворец». Одни критики называют Зурова «учеником Бунина», другие – эпигоном Бунина, третьи еще более почетно – «писателем бунинской школы».
С появлением Галины, Зурова, Марги Степун, Рощина вокруг упрямого «антисоветчика» Бунина формируется довольно плотное «просоветское» окружение, под влиянием которого больной и обнищавший писатель вышел после войны из Союза русских писателей, посетил посла генерала Богомолова и испортил отношения со старыми друзьями. Зато в самые последние годы бунинской жизни Л. Зуров, как вспоминает Н.Б. Зайцева-Соллогуб, «трогательно ухаживал за тяжело больным писателем – поднимал его с постели, купал, делал все необходимое».
Бунин умер в 1953 году. В 1961 году Зуров похоронил Веру Николаевну и на целое десятилетие остался один в бунинской квартире на «Яшкиной улице» – среди старых писем, лекарств и рукописей, доставшихся ему в наследство и помаленьку им продаваемых…
И
Человек, написавший эти строки, поэт Георгий Иванов, уже занимал в ту пору, по словам Р. Гуля, «грустное и бедное и в то же время почетное и возвышенное место первого поэта российской эмиграции». А до того были в его жизни «Петербург незабываемый», дружба с Гумилевым, «цехи поэтов» (1-й, 2-й и 3-й), нежные отношения с Г. Адамовичем, роман и брак (второй по счету) с Ириной Одоевцевой, отъезд за границу, щегольство, интригантство…
Он был по преимуществу поэт, но писал и прозу: был автором интересного прозаического «Распада атома» и вольных мемуаров «Петербургской зимы», где придуманные (по собственному признанию, на 75 процентов) персонажи носят подлинные имена.
По наблюдению Н. Берберовой, Георгий Иванов совершенствовал с годами «черную музыку» своих стихов, которые становились все «воздушнее», все «прелестнее».
Портрет поэта Георгия Иванова
Граф Павел Алексеевич Игнатьев был сыном генерала А. Игнатьева, члена Государственного совета, сибирского, а затем киевского генерал-губернатора, убитого террористом-эсером в 1906 году, и графини С.С. Игнатьевой (урожденной Мещерской). Павел Игнатьев окончил Петербургский университет (факультет права), затем Академию Генерального штаба, в начале Первой мировой войны командовал эскадроном лейб-гвардии гусарского полка и сражался бок о бок с погибшим в бою князем Олегом Романовым, потом тонул в тине Мазурских болот, вышел живым из Восточно-Прусской кампании, но из-за повреждения ноги вынужден был уйти из строя и был направлен на службу в контрразведку при штабе Юго-Западного фронта. Однажды его вызвал генерал Алексеев и спросил:
– Какими языками владеете?
– Французским, английским, немецким, итальянским и немного испанским…
Полковник П. Игнатьев был направлен (в конце 1915 года) в Париж для создания службы русской контрразведки (против немцев). Позднее он был начальником Русской миссии в Межсоюзническом бюро при военном министерстве Франции, а в 1933 году, через три года после смерти графа П. Игнатьева, в Париже вышли по-французски его замечательные дневники (в 1999 году их перевод вышел в Москве под названием «Моя миссия в Париже»). Готовивший парижское издание 1933 года Э. Юнг, близко знавший графа, писал о нем в предисловии к этой книге: «Безупречный джентльмен, абсолютно порядочный человек, он вызывал симпатию». Сам граф П.Игнатьев в своих записках обращает особое внимание на те испытания, которым подвергается любая порядочность на войне и в разведке:
«Если даже в мирное время отмечаются многочисленные сделки с совестью и необъяснимое бесстыдство, то, сдается, во время войны у многих людей – и мужчин, и женщин – происходит некая деформация рассудка, толкающая их на поступки, которые они способны совершить только в состоянии крайнего напряжения или страшного потрясения.
Как руководитель русской контрразведывательной службы я мог неоднократно в этом убедиться и использовать прежде всего к вящей пользе моей страны…»
Разведчиком был в ту пору и родной брат Павла, граф Алексей Алексеевич Игнатьев (его книга «50 лет в строю» вышла в Москве в начале 40-х годов). Французы с подозрительностью относились к обоим братьям. После революции пути братьев разошлись. Алексей стал служить у большевиков. Павел остался верен прежним убеждениям и писал в начале своих мемуаров: «Моя Родина попала под власть космополитических подонков. Увидит ли она снова берега Балтики? Никто не знает».
Павел просил семью перед смертью, чтобы брат Алексей не присутствовал на его похоронах.
«Приходя на праздничные службы в собор на ул. Дарю перед войной, – вспоминает священник о. Борис Старк, – всегда можно было видеть старую женщину в черной наколке, одетую во все черное, как бы сошедшую со страниц журнала прошлого века, и поддерживающую ее под руки немолодую женщину, скромно одетую, слегка хромавшую и осторожно ведущую свою престарелую мать. Это были графиня София Сергеевна Игнатьева и ее дочь Ольга Алексеевна. Мать и сестра небезызвестного генерала Алексея Алексеевича».
О. Старк бывал в шумной, многолюдной квартире Игнатьевых на улице Миромениль:
«Старая графиня всегда сидела в кресле и вышивала крестиком, чаще всего покровцы в храм, причем без очков, несмотря на возраст… Всегда в этом доме было полно народу… Всегда было очень шумно, очень безалаберно, очень дружно и весело, а у окна сидела безмолвная, старая, как «Пиковая дама», графиня София Сергеевна и вышивала свои покровцы. Один вопрос был «табу» в этом доме, это вопрос о старшем сыне Алексее Алексеевиче. Я не знаю, сочувствовали ли уже тогда члены семьи поступку Алексея Алексеевича, признавшего советское правительство, а ранее служившего в нашем советском торгпредстве. Думаю, что старой графине было нелегко примириться с этим, а также с прощанием навсегда со своим первенцем».
Старший сын графини, граф A.A. Игнатьев, не только перешел на советскую службу, но и выполнял специфическую работу, стараясь заслужить благосклонность новой власти и сделать новую карьеру. После войны Ольга и Сергей Игнатьевы взяли советские паспорта. Ольга уехала в Москву, но Сергею так и не дали советской визы.
Владимир Николаевич Ильин был видный богослов, философ, историк культуры, музыковед и литературовед. Широта его интересов проявилась еще в студенческие годы, когда он начал заниматься в Киевском университете на естественном и историко-философском отделениях, совмещая их с занятиями в Киевской консерватории. В изгнании он оказался еще в 1919 году, продолжал изучение богословия в Германии, читал лекции в Русской музыкальной академии и в Свято-Сергиевском богословском институте в Париже, участвовал в деятельности студенческого христианского союза и в экуменическом движении, публиковал богословские статьи и книги: «Преподобный Серафим Саровский», «Запечатанный гроб – Пасха Нетления», «Загадки жизни и происхождения живых существ», «Шесть дней творения» (анализ Книги Бытия), «Арфа Давида» (труд о религиозно-философских мотивах русской литературы), «Арфа царя Давида» (книга о духовных исканиях в русской литературе XVII–XIX веков) и, наконец, важнейший труд, сочетающий богословие и философию, – «Общая морфология». Хотя Владимир Николаевич дожил до преклонных лет, последний из названных мной трудов, а также многие другие его работы по истории философии и музыковедению остались при жизни ненапечатанными. Они еще ждут своих издателей, своих исследователей и своих поклонников на родине, куда он возвращается ныне вместе со многими соседями по некрополю…
Валерий Инкижинов стал известным актером еще в России, где он был учеником и сотрудником Мейерхольда. Первые же роли в кино принесли ему российскую известность, а в знаменитой «Буре над Азией» Вс. Пудовкина он снялся в главной роли.
В эмиграции он тоже снимался довольно много: играл мужскую роль в фильме Пабста «Безрадостная улица», том самом, что принес всемирную славу Грете Гарбо, в «Амоке» Оцепа, в «Пиратах на рельсах» Кристиан-Жака, в шедшей, мне помнится, в России как трофейной «Индийской гробнице» Фрица Ланга, в фильмах Моги, Стрижевского, Конрада Вейда и еще в доброй дюжине фильмов.
Поделиться книгой: