Помоги проекту - поделись книгой:
Поэтесса Зинаида Гиппиус
Как многие русские интеллигенты, Зинаида Гиппиус призывала и приветствовала революцию, но зато сразу разглядела пришествие «власти тьмы» в октябре 1917-го: «О, какие противные, черные, страшные и стыдные дни!». Дневники последующих бурных трех лет («Синяя книга», «Черная книжка», «Коричневая тетрадь) представляют особый интерес среди всего написанного Зинаидой Гиппиус – для тех, кто хочет погрузиться в «окаянные дни». Зинаида Гиппиус до конца жизни оставалась непримиримым врагом коммунистического насилия, поборником свободы и веры… В 1919 году 3. Гиппиус с мужем покинула Петроград. Она писала незадолго до бегства:
Но спасенье России было не близко. И в привычном Париже Зинаида Гиппиус томилась по оставленной земле:
Супругам Мережковским повезло – в один из прежних дореволюционных приездов в Париж они купили квартиру близ Сены, в 16-м округе. Здесь они и доживали эмигрантские годы, стараясь продолжать (на своих «воскресеньях») петербургские традиции литературных салонов и даже пушкинской «Зеленой лампы». У них дома по-прежнему спорили о литературе, религии, политике, и чета эрудитов задавала тон… Супруги много писали, много печатались, учили молодых литераторов… Квартира на рю Колонель Боне в Пасси долгое время спасала их от бездомности и одиночества. Но нужда, новая война, старость и болезни настигли их в свой черед…
Подруга Анны Ахматовой и героиня ее знаменитой «Поэмы без героя», прославленная «Коломбина 10-х годов», королева питерской богемы и кабаре «Бродячая собака», вдохновительница поэтов, художников, актеров, да и сама – талантливая актриса, танцовщица, скульптор, швея, поэт-переводчик…
В эту пленительную Олечку влюблены были В. Хлебников, Ф. Сологуб, И. Северянин, С. Судейкин, А. Лурье, молодой гусар и поэт Всеволод Князев, покончивший из-за нее самоубийством.
Так писал об Олечке Судейкиной поэт Михаил Кузмин, дважды бывший ее соперником в любви. Ее называли «Весной Ботичелли», русалкой, Эвридикой…
сказал о ней Игорь Северянин.
Ольга играла на сцене, танцевала в «Бродячей собаке», лепила фигурки для фарфорового завода, шила кукол. «Ольга Афанасьевна была одной из самых талантливых натур, когда-либо встреченных мною», – вспоминал сорок лет спустя композитор Артур Лурье.
А на дворе сменялись война, революция, Октябрьский переворот, новая война, голод… Жизнь становилась все трудней и безнадежней. В 1924 году Ольга уехала в эмиграцию. Незадолго до ее отъезда Ахматова посвятила ей еще одно стихотворение:
Перед последней войной Ольга Афанасьевна жила в крошечной квартирке дешевого дома у парижской заставы Сен-Клу У нее появилась новая страсть: комната ее была заставлена клетками, в которых распевали птицы. Навестивший эту «могилку на восьмом этаже» Игорь Северянин назвал ее «голосистой могилкой». И вот в войну во время одного из налетов авиации случилось несчастье, возможно ускорившее Ольгину раннюю смерть. Соседи уговорили Ольгу Афанасьевну уйти в бомбоубежище, а тем временем бомба угодила в ее комнату, в ее птиц…
В январе 1945 года одинокая Ольга Глебова-Судейкина умерла в парижской больнице. В тот же год давно ничего о ней не слышавшая Ахматова вернулась из Ташкента в Ленинград и начала писать «Второе вступление» к поэме, которое она посвятила подруге. Может, она все же чувствовала, что произошло с Ольгой:
Из стихов, посвященных Ольге Глебовой-Судейкиной, можно было бы составить солидную антологию. Да и какое упоминание о Серебряном веке обходится без ее имени!
Николая Васильевича Глобу я не раз поминал добрым словом, бывая в любимом православном храме Парижа – в церкви преподобного Серафима Саровского, что во дворе дома 91 на рю Лекурб, в некогда густо населенном русскими 15-м округе Парижа (в той самой церкви, где от полу до кровли тянутся пощаженные строителями деревья). Церковь эту устроил в 30-е годы замечательный пастырь о. Дмитрий Троицкий, вместе с прихожанами-казаками переоборудовав стоявший во дворе барак. В составе приходского совета были у о. Дмитрия такие знаменитые казачьи лидеры, как атаман Богаевский. Кроме казаков в совет, по воспоминаниям митрополита Евлогия, входил и Н. В. Глоба – бывший директор Московского художественного Строгановского училища «человек тонкого художественного вкуса: он расписал весь барак иконами и орнаментами, и благодаря его искуснейшей росписи церковка приобрела прекрасный вид».
Николай Васильевич Глоба родом был с Украины, 19 лет от роду поступил учиться в Академию художеств и за десять лет учебы получил две малые и две большие серебряные медали, одну золотую и аттестат 1-й степени за свои работы. Он на протяжении 22 лет был директором знаменитого Строгановского училища, пропагандистом народного искусства, организатором выставок. При нем Строгановское училище поднялось на небывалую высоту и пользовалось большим успехом на международных выставках. За успехи этого московского училища Н. В. Глоба избран был в академики и почетные члены Совета министров торговли и промышленности, а в 1914 году (единственный из русских художников) стал камергером.
С 1925 года Н. В. Глоба жил в Париже. Он создал в 16-м округе французской столицы художественную школу, где преподавали такие светила, как Мстислав Добужинский и Иван Билибин. Работал Глоба до самых 80 лет, преподавал, писал пейзажи, портреты, натюрморты, а все же, как свидетельствовал один из его учеников, обидно ему было, что умение его преподавательское не нужно было больше родной стране…
Один из самых блистательных дворянских родов России – Голицыны ведут свое происхождение от великого литовского князя Гедимина (XIV век). Первым из Голицыных на московскую службу поступил звенигородский князь Патрикей (в 1408 году). Его сын женился на дочери Василия Темного – от этого брака пошли Голицыны и Куракины, а в конце XV века и Булгаковы. Собственно, первым это прозвище «Голица» (рукавица) носил Михаил Иванович Булгаков, проведший 38 лет в виленской тюрьме у поляков и умерший в Троице-Сергиевском монастыре в 1554 году…
Возвращаясь к нашему герою, отставному ротмистру Д. В. Голицыну, можно упомянуть, что его дед Дмитрий Михайлович был капитаном конной гвардии и московским предводителем дворянства, а его отец Василий Дмитриевич Голицын (умер в Москве в 1926 году) был подполковником гвардейского казачьего полка, действительным статским советником, а вдобавок художником и директором Румянцевского музея изящных искусств в Москве.
Сам Дмитрий Васильевич служил ротмистром в Нижегородском драгунском полку, а на путях изгнания – то ли в Константинополе, то ли в Варне – познакомился с официанткой Аней Бурдуковой и приехал с нею в Париж. На жилье он пристроился в старческом доме в Сент-Женевьев-де-Буа, но поскольку, как сообщает священник о. Борис Старк, «по своему возрасту ни князь, ни его супруга не подходили под категорию пенсионеров, ему придумали работу в Доме. Он был регентом церковного хора, певшего по праздникам, и, кроме того, накрывал на стол в столовой перед каждым обедом и ужином». Так князю Голицыну удавалось прокормить и себя и супругу. О. Борис Старк отмечает, что князь «с большой любовью относился к своему регентству, часто устраивал спевки». «Высокий, стройный, всегда подтянутый», не старый еще князь ездил с супругой на велосипеде по окрестностям, а умер внезапно. «На похоронах, – вспоминал о. Борис Старк, – хор пел «Коль славен…», который год тому назад Дмитрий Васильевич разучил для папиных похорон…»
Старший брат Дмитрия Васильевича, Михаил Васильевич, остался в большевистской России, заслужил высокий чин в Красной Армии, а в 1937 году был расстрелян ни за что ни про что вместе с другими военачальниками и самим Тухачевским.
Потомок старинного дворянского рода (боярин Иван Голова был крестником царя Ивана III), сын генерала – защитника Севастополя в Крымскую войну, Николай Николаевич Головин, окончив Пажеский корпус и Николаевскую академию Генштаба, стал строевым командиром, а также видным теоретиком и историком войны. Чуть не в 20-летнем возрасте он напечатал свой труд об истории войны 1812 года, а в 32 года защитил диссертацию на звание экстраординарного профессора Николаевской академии – исследование о роли моральных и духовных качеств бойца. В 1908 году он изучал опыт зарубежных армий в Париже, где подружился с прославленным маршалом Фошем, а в 1909-м защитил еще одну диссертацию. Во время Первой мировой войны H. Н. Головин командовал полком в Галиции, был начштаба армии, затем группы армий, фронта в Румынии, был помощником представителя Колчака в Лондоне и Деникина на Версальском конгрессе, руководил обороной Омска. Он был контужен, эвакуирован в Токио, а с 1920 года находился в изгнании в Париже. Здесь он целиком посвятил себя исследованиям в области военной истории, издал четырехтомную «Историю Первой мировой войны» и еще добрый десяток томов по вопросам военной истории и теории, в частности труды, посвященные социологическому анализу войны. В эмиграции он вел не только исследовательскую, но и преподавательскую работу, создавая кружки по изучению военного дела (их было больше полсотни), организовывая курсы с отделениями в Белграде и в Брюсселе, издавая военно-научный журнал. Через одни только парижские курсы прошло больше 400 русских офицеров, из которых 82 получили высшее военное образование. H.H. Головин был одним из руководителей Общевоинского союза, выступал за борьбу против большевиков. Во время Второй мировой войны он участвовал в пополнении армии генерала Власова офицерами. Умер он в годы войны, как и многие русские эмигранты (и левые, и правые), не пережившие нескончаемой вереницы катастроф проклятого века. К этим общим бедам прибавились и личные невзгоды: в 1943 году умерла жена, Александра Николаевна, а единственный сын, служивший в разведке британских ВВС, стал чужим… Сердце Головина не выдержало всех невзгод.
Этот крупнейший военный специалист, чьи труды переведены на многие языки мира, почти неизвестен на родине, в России.
В книге балерины Нины Тикановой (Тихоновой) «Девушка в голубом» есть рассказ об открытии нового балетного таланта в Монте-Карло в конце войны:
«С самого начала выступлений «Новых Балетов Монте-Карло» к нам присоединилась юная пара, брат и сестра, носившие славную русскую фамилию. Исключительные достоинства Сергея Головина могли бы сразу привлечь внимание директоров, но спокойствие и достоинство, с которым держали себя эти два юных существа, вызывали у них раздражение.
Потомки старинного и благородного рода Головиных, племянница и племянник прославленного художника театра, жившие в Ницце нелегкой эмигрантской жизнью, Соланж и Сергей словно бы не вызывали в труппе никакого сочувствия. Их звали «меньшие Головины». Они были молоды, бедны и беззащитны: Соланж ходила всегда в одном и том же платье!..
Мне они нравились своей талантливостью, гордым своим безразличием к трудностям и трогательной любовью друг к другу. В конце концов Грегори распознал огромные достоинства молодого танцовщика и стал давать ему роли в своих балетах. Головин очень скоро заслужил высокую оценку зрителей.
А в мае 1944 года первое выступление Головина в «Призраке розы» у Фокина (в роли, которую Фокин доверил Звереву и над которой он со Зверевым работал) стало большим событием в сезоне «Новых Балетов Монте-Карло». Сергей оставался одним из лучших исполнителей этой роли, доверяемой обычно большим солистам. Он был в ней поэтичным и легким, как дуновение ветерка, и каждое движение его тонкого и нервного тела было само вдохновенье… Головин был божественным. Нежное согласие между ним и его партнершей Соланж делало их неотразимыми. Успех был ошеломляющий. Открыв наконец глаза, Саблон назначил его в тот же вечер солистом-премьером, и звезда Сергея Головина прочно утвердилась на балетном небосводе…»
Война 1939–1940 гг. была проиграна Францией почти без сопротивления. Для одних это была «странная», для других позорная и даже «смешная» война (drôle de guerre). Для Анны Феликсовны Воронко, безутешной матери 28-летнего капрала-добровольца Эдуарда Виктора, война эта была не странной, а страшной, а день, когда она раскопала в замковом парке в Мизери могилу своего Эдика, был самым страшным днем ее жизни…
Стараньями безутешной матери был сооружен на военном участке кладбища памятник русским воинам, павшим в 1939–1945 годах на полях проигранных сражений, умершим в лагерях и в депортации.
Перед самой смертью Михаил Николаевич Горбов написал воспоминания о годах своей юности и своем участии в Гражданской войне на стороне белых. Эти воспоминания он посвятил жене и дочери Марине, которым он так объяснил в кратеньком предисловии потребность рассказать о том времени: «Почти на протяжении трех лет три миллиона красноармейцев не могли справиться с шестьюдесятью тысячами белым. Разве это не свидетельство нашего мужества?». Понятно, что дочери, выросшей в «левой» Франции, трудно было доказать, что наряду с красным героизмом имел место и белый.
А в 1995 году дочь М. Н. Горбова Марина Горбова выпустила в швейцарском издательстве «Ль'Аж д'Ом» (по-французски) одну из лучших книг о русской эмиграции – «Призрачная Россия». Сделавшись из «переводчицы» «автором книги» (высокий чин во Франции, его указывают наряду с академическим званием в газетах), М. Горбова посвятила эту книгу отцу и матери и в приложении к ней поместила замечательные воспоминания отца.
В межвоенные годы родители М. Горбовой увлекались движением младороссов. Писательница вспоминает, как бывали шокированы в старости былые члены фашиствующей младоросской партии, когда кто-нибудь из авторов упоминал о сходстве их идей и обрядов с фашистскими.
«Мы были прежде всего монархисты… – оправдывался М.Горбов. – Мы были молодые, часто встречались, много смеялись… Мы были все за Россию и против коммунизма… Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь в партии употреблял это слово – фашист… Александр (глава Казем-Бек. –
Выходит, что никто из молодых интеллигентов-аристократов не читал бесчисленных профашистских статей в младоросской прессе, не знал о поездке их главы (фюрера) на поклон к Муссолини и Гитлеру, о связях с советской разведкой… «Мы об этом ничего не знали», – хорошо всем знакомое нынче желание «ничего не знать».
Кстати, писателем был и брат Михаила Николаевича Горбова, Яков Горбов. Как и многие эмигранты, он учился во Франции, вернувшись с войны, получил диплом, но на жизнь зарабатывал за баранкой такси и писал (даже издавал) романы – только не по-русски, а по-французски. Восьмидесяти лет от роду, живя в русском старческом доме, он влюбился в свою сверстницу, вдову Георгия Иванова Ирину Одоевцеву, и сделал ей предложение выйти за него замуж. Впрочем, предоставлю слово самой И. Одоевцевой, ибо ее великосветский стиль уже успел полюбиться русскому читателю: «Мысль эта была, конечно, неосуществима, так как его жена была жива и, кроме того, умственно ненормальна, что по существующему закону исключает возможность нового брака, а я, со своей стороны, о браке с Горбовым не помышляла и ответила ему, что если выйду замуж, то только за миллиардера, чтобы пользоваться всеми земными благами…» «Тогда мне остается только одно – выброситься из окна», – сказал Горбов, но в душе, как видно, надежды не терял.
Николай Степанович Грабар, выходец из старого дворянского рода, был в прежней России членом Кассационного суда, а позднее и сенатором. Он женился на баронессе Притвиц, в семье которой все были генералами, а один из предков даже фельдмаршалом (И. Дибич-Забалканский). Хотя старший из сыновей Николая Степановича, Андрей Николаевич, и мечтал, последовав деду, стать моряком, а в годы Первой мировой войны ушел добровольцем на фронт, оба сына в конце концов стали не генералами, а мирными учеными-исследователями, причем высочайшего класса. Старший учился в Киевском, потом Петроградском и, наконец, Новороссийском университете в Одессе, но до отъезда в эмиграцию не успел закончить курс подготовки к профессорскому званию. Защитился он в 1928 году в Страсбурге (писал о религиозной живописи в Болгарии и о восточных влияниях в балканском искусстве). С годами он стал всемирно известным историком искусства, специалистом по Византии, профессором Колеж де Франс, членом Французской академии эпиграфики и изящной словесности, членом научных академий Австрии, Болгарии, Великобритании, Дании, Норвегии, Сербии, США, почетным членом множества научных обществ, почетным доктором Принстона, Упсалы, Эдинбурга, и еще, и еще… В Страсбурге он женился на болгарке Юлии Ивановой, в этом древнем и прекрасном городе родились его сыновья, один из которых стал в США известным востоковедом…
Младший брат Андрея Николаевича, Петр Николаевич, похороненный здесь, рядом с женой и родителями, учился в Петербурге в Пажеском корпусе, но до отъезда в эмиграцию окончить его не успел. Во Франции в год смерти родителей он окончил в Лилле Химическую инженерную школу, но инженером на заводе работал недолго. Этого блестящего человека ждала совершенно фантастическая по разносторонности научная карьера. В 1926 году молодой Петр переехал к брату в Страсбург, где ему была предложена должность заведующего лабораторией клинической медицины Страсбургского университета. Как некогда выпускник этого университета Альберт Швейцер (получивший здесь в дополнение к своим двум дипломам третий), Петр Николаевич, не оставляя работы, начинает учебу на естественном факультете. Петр Грабар занимается очисткой инсулина, объяснением синдрома азотемии на биохимическом уровне, становится ассистентом медицинского факультета, потом защищает докторскую диссертацию. В 1938 году он приглашен был в институт Пастера, где вскоре возглавил отдел химии микробов. Во время же годичной стажировки в США он становится заядлым иммунологом, разрабатывает метод иммуно-электрофоретического анализа, получившего распространение во всем мире и оказавшего огромное влияние на физико-химическую биологию… В дополнение к своему высокому посту в институте Пастера он получил в 1960 году пост директора Института по изучению рака в южном пригороде Парижа – в Вильжюиф. В войну он, как и многие русские, был в Сопротивлении, а позднее при всяком удобном случае защищал от нападок коллег порабощенную русскую науку и не раз ездил в Россию…
Граф Граббе был монархист и вдобавок атаман донских казаков. В 1925 году в Аньер (что под Парижем) «перекочевала (по сообщению аньерского старожила) из Югославии дружная, многочисленная лейб-казачья семья», и у русских появилась мысль о создании в Аньере православного храма… прошел еще год, другой, на Аньерском горизонте появилась красочная фигура последнего наказного атамана Войска Донского, вскоре затем избранного зарубежным казачеством и войсковым атаманом, гр. Михаила Николаевича Граббе».
Вот тут-то «все вдруг преобразилось», о чем рассказал другой прихожанин, князь Л. Чавчавадзе: «Гр. Граббе, которому удалось отыскать особняк, где и ныне помещается храм, работал не покладая рук. Вставал он нередко в 6 часов утра, и сам, уже далеко не молодой, затапливал печь центрального отопления при храме, чистил пол и держал дом в образцовом порядке, заменяя сторожа, держать которого не было средств».
В своем завещании архиепископ Никон (в миру Алексей Иванович Греве), проведший последние 30 лет жизни в США, в Канаде и Японии, а умерший в Нью-Йорке, просил перенести его останки на Сент-Женевьев-де-Буа, ближе к Парижу, где он учился молодым еще полковником, где выпускал журнал для верующих и был игуменом в кафедральном соборе на рю Дарю…
Митрополит Евлогий послал о. Никона служить в Братиславе, и о. Никон «с самоотверженностью отнесся к своему пастырскому долгу. Отлично повел приход, уделяя особое внимание детям… был человеком горящей веры…»
С 1934 года о. Никон был архимандритом кафедрального собора Святого Александра Невского в Париже. В годы оккупации он был интернирован нацистами, а после войны занимал посты епископа Бельгийского, ректора Тихоновской духовной семинарии в США, епископа Торонтского в Канаде, архиепископа Токийского и Японского, архиепископа Бруклинского и Манхэттенского и архивариуса Православной Церкви в США.
Архиепископ Никон (в миру Алексей Иванович Греве)
Знаменитая артистка Московского художественного театра Вера Матильдовна Греч, оставшись во время гастролей за границей, с 1920 года работала (вместе с мужем, актером Поликарпом Павловым) в Пражской труппе МХТ, а в 1925 году вместе с труппой переехала в Париж. Вера Греч и ее муж были не только замечательные актеры, сыгравшие множество ведущих ролей на сцене, но и прекрасные педагоги, имевшие свою студию в Кембридже и много занимавшиеся с молодежью (в частности, с русскими соколами во Франции).
Штабс-капитан Григуль был в Общевоинском союзе «доверенным лицом» заместителя начальника РОВС, корниловского героя-генерала Н. Скоблина, мужа патриотической эмигрантской певицы Надежды Плевицкой. Скоблин доверял Григулю, а Григуль Скоблину, но потом выяснилось, что Скоблин был агентом НКВД и заманил в ловушку начальника Общевоинского союза генерала Миллера, а сам бежал, да и его жена-певица была к его шпионской деятельности причастна, за что и была отдана под суд. На процессе Надежды Плевицкой в 1937 году капитан Григуль вдруг вспомнил, что Скоблин в день похищения Миллера настойчиво уговаривал А.И. Деникина прокатиться с ним вместе в Брюссель. Деникин, и раньше не доверявший Скоблину, заподозрил нечистый умысел и от поездки отказался, что спасло ему жизнь. Знал ли «доверенный» П.Я. Григуль, приходивший вместе со Скоблиным уговаривать Деникина, зачем его близкий друг Скоблин так упорно выманивает Деникина из дому? Если и знал, то в оставшиеся 34 года своей жизни он ни с кем этой своей тайной не поделился. Можно ли вообще было доверять Григулю, если он был «доверенным лицом» агента ГПУ?
Свою кинематографическую карьеру во Франции художник по костюмам Мария Громцева начинала в середине 30-х как ассистентка художника Юрия Анненкова на фильмах Пабста, Туржанского, Деланнуа, потом как ассистентка Бориса Билинского на фильмах Макса Оффюльса, Турнера и многих других. В 1942 году (а кино в пору мирной немецкой оккупации Парижа снимали вовсю) Мария Громцева открыла свою мастерскую костюма для кино и театра. Без ее помощи не обходились такие прославленные кинематографисты, как Анри Кайят, Кристиан-Жак, Рене Клер, Клод Отан-Лара, Ле Шануа, Жан Ренуар, А.-Ж. Клузо, Жак Беккер, и еще, и еще… Если б дожили до второй половины нашего века Гюго, Рабле, Шекспир, Пушкин, Достоевский, Салтыков-Щедрин, Бальзак, Диккенс, Мольер, Корнель, они тоже имели бы счастье увидеть своих героев в костюмах Марии Громцевой в постановках французского телевидения (или, как тогда выражались русские парижане, «французской телевизии»).
Вряд ли многим в эмиграции знакомо это имя. Между тем здесь похоронена милая русская парижанка, увековеченная даже не в одном, а сразу в нескольких произведениях самого знаменитого из рожденных эмиграцией русских писателей (более, впрочем, знакомого западному миру как писатель не русский, а американский). Ирина Гуаданини была, похоже, единственной внебрачной любовью знаменитого и загадочного Владимира Набокова-Сирина. По моему убеждению, это ее легкий, изящный профиль мелькает в замечательном рассказе «Весна в Фиальте», в первом английском романе Набокова «Истинная жизнь Себастьяна Найта», в романе «Пнин» и даже в последнем законченном набоковском романе «Взгляни на арлекинов!»… Набоков пережил Ирину всего на один год, но еще через полтора десятка лет умерла и вдова писателя, так что сегодня эти литературно-семейные тайны (уже преданные гласности тремя биографами) стали историей литературы.
Сдается, что из всех биографов Набокова автору этих строк первым пришло в голову, что именно встречей Набокова с Ириной в Париже 1936 года был навеян знаменитый рассказ «Весна в Фиальте», что драматические события этой любви послужили одним из импульсов к написанию пьесы «Событие», а затем и к переходу Набокова на английский язык в романе «Истинная жизнь Себастьяна Найта» (в центре романа все та же роковая, ненадежная Нина-Ирина: та же тонкая рука с длинным бирюзовым мундштуком), что образ Ирины преследовал Набокова и при написании его более поздних, американских, романов…
После нашумевшего парижского выступления Набокова в 1936 году мать Ирины г-жа В. Кокошкина (отчим Ирины был братом знаменитого кадета Ф. Кокошкина, заколотого матросскими штыками на больничной койке) подошла к писателю и по просьбе дочери пригласила его к ним домой на чай. По возвращении из Парижа в Берлин Набоков, отложив в сторону роман «Дар», вдруг сел писать свой знаменитый рассказ «Весна в Фиальте». Уже в нем заметно, что едва начавшийся парижский роман поверг писателя в смятение, потому что он угрожал его благополучному, прочному браку. Вера Евсеевна Набокова-Слоним была ему лучшей из жен, свято верившей в талант любимого мужа и готовой положить свою жизнь на алтарь русской литературы. Она была женой-помощницей, женой-добытчицей (это она зарабатывала на жизнь в Берлине), хранительницей очага, матерью их маленького сына, секретарем, советчицей и машинисткой. Неизвестно, удалось ли бы Набокову по-настоящему засесть за прозу, не будь рядом Веры… А что ждало Набокова с Ириной? Она с трудом зарабатывала на жизнь стрижкой собак, писала стихи, у нее было много знакомых, к которым Набоков (принужденный скрывать их роман от окружающих) жестоко ее ревновал. Что же случилось бы, если б Набоков дал волю своему увлечению?
Поделиться книгой: