Помоги проекту - поделись книгой:
Князь В. Л. Вяземский родился в 1889 году в Астрахани, умер в 1960 году в Париже. Он был лейтенантом лейб-гвардии гусарского полка и приходился дедом французской писательнице Анне Вяземской. Вторым ее дедом (со стороны матери) был знаменитый писатель Франсуа Мориак.
Князь В. Л. Вяземский был многоопытным масоном, досточтимым мастером ложи «Астрея» и почетным управляющим мастером. На посвященном его памяти траурном собрании Объединения русских лож брат Д. Н. Ермолов сказал:
«Масонская работа брата Владимира Леонидовича есть для нас урок постоянства в вере в оправданность нашего дела и ясного понимания нашего долга как русских людей. Он знал, что будущее России заключено прежде всего в судьбу русской культуры, т. е. в свободу духовного развития и творчества русского народа, и на чужбине неутомимо работал как Вольный Каменщик во славу этой свободы».
Выступал на этом собрании и брат В.В. Вырубов:
«Ты слышишь, Дорогой Брат, мои тихие слова любви и чувствуешь мою светлую грусть по тебе. Прими же их как связку полевых цветов со степи твоей родной тамбовской вотчины, которую и ты, и твоя семья так любили…»
В эмиграцию Иван Вяземский был увезен ребенком. Во время Второй мировой войны он служил во французской армии, попал в плен и находился в лагере военнопленных близ Дрездена, где летом 1943 года его навестила кузина, княжна Мария Васильчикова, оставившая в своем прославленном дневнике описание этого визита. Комментируя эту запись в русском издании дневника, брат княжны Георгий Васильчиков счел своим долгом предварить ее следующим замечанием: «Читателя поразит, очевидно, почти рыцарское отношение немцев к своим западным пленным, по сравнению с ужасами, царившими в лагерях для советских пленных». Вот этот рассказ княжны Марии (по-семейному Мисси) Васильчиковой о поездке к военнопленному Ивану (по-семейному Джиму):
Идиллический лагерь под Дрезденом оказался лишь временным, пересыльным лагерем, где комендантом был симпатичный врач-либерал. Позднее Иван Вяземский изведал настоящие лагеря, где познакомился с множеством русских собратьев, которые звали его «товарищ князь» (об этом рассказал мне живущий в Париже сын князя Пьер (Петр Иванович) Вяземский, брат писательницы Анны Вяземской и внук Франсуа Мориака. Позднее в чине лейтенанта «Джим» до самого 1948 года служил во французских оккупационных войсках в Германии. Как и у многих русских эмигрантов, у него было тогда впечатление, что в России «что-то меняется» (вечная эмигрантская надежда). Русские военные предлагали ему вернуться в Россию и даже обещали повышение в чине, как предлагали некогда князю Николаю Вырубову (верно угадавшему, что он может сгодиться в сталинской России лишь средствам пропаганды, да еще «органам» шпионажа). Может, впрочем, простые русские офицеры искренне верили в то, что князь Вяземский выживет в России. На его счастье, он не согласился (поставив условием возвращение всей семьи и сразу получив отказ) и уцелел. Сын Ивана Вяземского Петр вспоминает сегодня, как горд был его отец, узнав, что в космос первым полетел русский…
Семья Вяземских-Васильчиковых.
Слева направо: Елизавета Дмитриевна Вяземская (Шереметева), Владимир Леонидович Вяземский, Лидия Леонидовна Васильчикова (Вяземская), Софья Ивановна Вяземская (Воронцова-Дашкова), Дмитрий Леонидович Вяземский, Ирина и Александр Васильчиковы, Мария Владимировна Вяземская (Левашова), Илларион Сергеевич Васильчиков, Александра Павловна Вяземская (Шувалова), Борис Леонидович Вяземский.
Около 1914 г.
После войны знание языков сослужило Ивану Владимировичу Вяземскому добрую службу – был дипломатом, занимался в ООН проблемами европейской эмиграции. Сразу после войны женился на француженке, дочери знаменитого писателя Франсуа Мориака, и весной 1947 года в Берлине у него родилась дочь, будущая писательница. Впрочем, в ранней молодости эта дочь (Анна Вяземская) была киноактрисой, снималась в знаменитых фильмах французской «новой волны», была даже замужем за ультралевым режиссером-маоистом Годаром. Роман Анны Вяземской «Гимны любви» рассказывает о ее знакомстве (настоящем или придуманном) с бывшей женевской любовницей отца. Об отце она пишет с большой нежностью и симпатией.
Сестра Мисси Васильчиковой, Татьяна де Меттерних, виделась с Иваном сразу после войны, в Германии, и рассказала об этом в одной из своих написанных по-французски мемуарных книг: «Первый, кто пришел к нам, был мой кузен Джим Вяземский, который явился прямо из лагеря военнопленных близ Дрездена, где мы с мамой часто навещали его. Он спас немецкого коменданта лагеря, попросту увезя его на Запад перед приходом русских.
…Через некоторое время он женился на Клэр Мориак, дочери писателя. Он был вскоре назначен французским офицером для связи по особой просьбе высших русских офицеров, находившихся вместе с ним в лагере. Позднее эти офицеры начали исчезать, один за другим, и Джим узнал с ужасом, что эти герои войны стали жертвами сталинских чисток».
Г
Великий князь Гавриил Константинович был правнуком императора Николая I, внучатым племянником Александра II и сыном великого князя Константина Константиновича, печатавшего стихи под псевдонимом К. Р., явившегося учредителем Высших женских курсов, ратовавшего за открытие народных школ в деревне и владевшего Мраморным дворцом близ Марсова поля в Петербурге. Великий князь Гавриил Константинович – один из немногих Романовых, кто избежал кровавой расправы.
Чуть не 40 лет, до самой середины века, великий князь прожил в трогательной любви (а с апреля 1917 года и в браке) с бывшей балериной Мариинского театра Антониной Нестеровской. Рассказывают, что маленькая балерина спасла его от гибели весной 1917 года, предупредив о готовящемся нападении толпы и даже послав за ним автомобиль. В октябре 1917 года князь, как и все Романовы, был арестован большевиками и отправлен в Петропавловскую крепость. Антонина Нестеровская, настаивая на своем «простом происхождении», сумела добиться освобождения князя, о чем князь Феликс Юсупов так пишет в своих мемуарах: «Благодаря энергии и ловкости своей супруги, добившейся его освобождения, князь Гавриил избежал участи своих родственников. Остальные содержавшиеся в Петропавловской крепости вскоре были расстреляны. Великие князья Георгий и Дмитрий умерли с молитвами, Великий князь Павел, тогда уже тяжелобольной, был убит, лежа на носилках, а Великий князь Николай – шутя со своими палачами и держа любимого котенка на руках».
Как сообщают некоторые авторы, выехать за границу помог великому князю М. Горький. В эмиграции, в Париже, Антонина Нестеровская (ставшая княгиней Романовской-Стрельнинской) открыла небольшой дом моды «Бери».
В эмиграции князь и его супруга дружили с М. Ф. Кшесинской, жившей в «русском» районе Пасси. Свой дом моды княгине Антонине пришлось закрыть. Супруги жили в предместье Парижа, где князь устраивал для заработка партии в бридж, а княгиня давала уроки танца. Через год после смерти жены 64-летний князь Гавриил женился снова – на княжне Ирине Куракиной, которая пережила его чуть не на сорок лет.
16 апреля 1945 года, за три недели до конца войны, погиб у моста Оберкирх в Германии 24-летний командир отделения 23-го полка Колониальной пехоты князь Георгий Владимирович Гагарин. Он был посмертно награжден за храбрость Военной медалью и Военным крестом с двумя пальмами, отмечен двумя приказами по армии, оплакан боевыми друзьями, семьей, родителями. Его 59-летний отец, отставной моряк и герой Первой мировой войны князь Владимир Гагарин, не смог пережить этой утраты.
Командир молодого Георгия Гагарина, капитан Анри Бертран, написал безутешным родителям письмо в Марокко: «Несмотря на свой молодой возраст, Ваш сын сделался одним из моих лучших друзей, наиболее уважаемым среди всех других людей моего отряда. Его подчиненные относились к нему с почтительным восхищением, вызываемым его порывом и храбростью. В первый же день атаки он захватил два орудия и взял в плен расчет. С этого дня его храбрость и дерзновение только увеличивались. 6-го апреля он с одним солдатом отправился в расположение вражеских войск за телом убитого офицера и успешно выполнил эту опасную миссию. В начале боя 16 апреля отряд Гагарина взял больше 20 пленных, но затем князь был ранен. Он отказался от помощи до окончания боя и был ранен вторично, на этот раз смертельно.
Этим доблестным поведением молодой кн. Гагарин еще раз засвидетельствовал славные традиции своей семьи».
Получив это письмо, отец Георгия, князь Владимир Гагарин, поплыл за море, чтоб увидеть могилу сына. Вот как рассказывает об этом кавалер креста Освобождения князь Николай Вырубов: «…князь Владимир Анатольевич, прослужив два года в русском военном флоте, вышел в отставку в 1909 году. По объявлении войны в 1914 году он добровольно, до призыва пошел в действующую армию и получил ряд боевых отличий вплоть до ордена Св. Победоносца Георгия. Вернувшись снова во флот и там закончив службу, кн. В. А. Гагарин вследствие революции был вынужден покинуть родину и поселиться на юге Франции, где и родился сын Георгий. Затем он был приглашен в Марокко для заведывания большим имением. По получении известия о трагической смерти сына единственным стремлением отца было посетить могилу его. С этой целью он 22.2.1946 отправился из Касабланки в Марсель для дальнейшего пути в Страсбург. На пароходе он уступил свою койку одной больной женщине и все путешествие – восемь суток – провел на палубе. Здесь он заразился тифом и скончался 23.3.1946 в госпитале в Париже. Отцу не удалось помолиться на могиле сына, но покоится он подле него – на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа».
Однажды, лет 20 тому назад, в Риме в гостях у сценариста и друга Феллини Тонино Гуерры мы ели приготовленные Тонино спагетти с какой-то симпатичной, но «левой» до ужаса, французской актрисой. Говорили о всякой чепухе – о кино, о макаронах… Откуда мне было знать тогда, что эта Маша Мерил (как выяснилось, очень знаменитая актриса во Франции) была родной дочерью князя Владимира Анатольевича Гагарина (она родилась от его второго брака в 1940 году, в Рабате) и сводной сестрой героического Георгия (Юрия) Гагарина (рожденного от первого брака Владимира Анатольевича – с княжной Шереметьевой).
Анна Васильевна Бурдукова родилась во Владикавказе, в эмиграцию уехала молодой – работала то ли горничной, то ли официанткой в Болгарии (или в Турции), где ее увидел ротмистр Дмитрий Голицын. Он женился на ней и привез во Францию. Прокормить супругу помогла князю жизнь при русском старческом доме в Сент-Женевьев-де-Буа, где князь Голицын исполнял обязанности регента домовой церкви, благодаря чему Анна Васильевна попала в самое что ни на есть высшее общество, в котором получила прозвище «Просто княгиня». О происхождении прозвища рассказывает в своих похоронных мемуарах о. Борис Старк: «Начало этого прозвища таково. К ним пришла новая работница, не то уборщица, не то сестра милосердия, и, желая познакомиться, спросила: «Как Вас зовут?», на что Анна Васильевна ответила: «Милочка, зовите меня просто княгиней». Так она «просто княгиней» и осталась в Русском Доме, где природным княжеством было не удивить».
Отмечу, что представители древнейших родов России, населявшие Русский дом, не разделяли ни предубеждений, ни вкусов о. Бориса, ибо через 4 года после смерти князя Голицына Анна Васильевна Бурдукова (которой было уже под 60) вторично вышла замуж – за 68-летнего князя Глеба Григорьевича Гагарина, бывшего полковника кавалергардского полка. Нельзя сказать, что, выйдя за князя Гагарина, княгиня Анна Васильевна «пошла по понижение». Род Гагариных идет от Рюрика через второго сына киевского князя Владимира II Мономаха князя Суздальского и Ростовского Юрия (умер в 1157 году). А птичье прозвище «Гагара» первым получил в этом роду последний князь Стародубский Михаил Иванович… Вот тебе и «особа с не слишком благозвучной фамилией»…
Княгиня Е.Н. Гагарина считала, что нет выше звания, чем звание артистки, и благородней занятия, чем служение ближним. Окончив театральную школу в Петербурге, она поступила в петербургский Малый театр, и вскоре успех актрисы Валенской (ее сценический псевдоним) стал так велик, что ее пригласили в престижную Александринку. А потом грянула война. Как многие русские женщины (в том числе многие аристократки), она окончила курсы Общества Святого Георгия, чтобы уйти на фронт медсестрой. Потом началась Гражданская война. Рядом со своим мужем – полковником и командиром 20-го драгунского полка князем Владимиром Николаевичем Гагариным его бесстрашная супруга-медсестра прошла тяжкий путь боев и отступления – до самого Кавказа. Она была ранена, награждена боевой медалью. Дальше их ждали дороги изгнания: Константинополь, Польша, Париж. В Константинополе княгиня Гагарина организовала театральную труппу. Это был один из первых эмигрантских театров русского рассеяния (потом их было множество). В межвоенные годы имя актрисы, героини и подвижницы часто мелькало в хронике эмигрантской жизни Парижа. А потом снова грянула война. 46-летняя старшая санитарная сестра-княгиня перевязывала на фронте раненых солдат, на сей раз французских. Она еще и после войны была сестрой милосердия в парижском Красном Кресте…
О писателе Гайто Газданове я впервые услышал от своей приятельницы Татьяны Осоргиной-Бакуниной. «Прекрасный человек», – сказала Татьяна Алексеевна. Зная о взыскательной строгости Татьяны Алексеевны, я понял, что речь идет о благородном человеке, о джентльмене, вдобавок о друге покойного мужа Татьяны – Михаила Осоргина, а может, еще и о франкмасоне в придачу. Выяснилось, что Гайто Газданов соединял в себе все эти высокие качества. Но начну с того, что он был большой писатель. Он был одним из двух крупнейших писателей, рожденных русской эмиграцией и начавших серьезно писать лишь за границей. Первым обычно называют Набокова, вторым Газданова. Ревнивый Набоков и сам высоко ценил Газданова, ценил его прозу, упоминал его в своих произведениях. При этом отметим, что Газданов не был рожден таким «счастливчиком», как Набоков. За спиной у Газданова не стояли преданные отцовские друзья и отцовская репутация, как у Набокова: ему довелось воевать, а когда он покидал Россию, он был и моложе, и беднее, и необразованнее Набокова. Конечно, позднее у него появилась добрая и милая жена-гречанка, и все же такие беззаветные, умелые и бестрепетные служительницы мужниного таланта, какой была Вера Слоним-Набокова, даже и в России встречались не часто…
Газданову пришлось пережить все невзгоды эмигрантской судьбы: работать в порту грузчиком, мыть паровозы, ночевать под мостом. В течение почти четверти века знаменитый эмигрантский писатель Гайто Газданов крутил баранку, был ночным таксистом. А еще он воевал, в отличие от Набокова, – сперва в армии Врангеля, потом был в Сопротивлении.
Надгробие Гайто Газданова.
Писателю пришлось пережить все невзгоды эмигрантской судьбы: работать в порту грузчиком, мыть паровозы, ночевать под мостом. В течение почти четверти века он крутил баранку, был ночным таксистом…
Он учился урывками, на медные деньги, потому что на войну с большевиками он ушел после седьмого класса гимназии. Однако природа наделила этого русскоязычного осетина недюжинным талантом, а судьба изредка все же посылала ему удачи, чтоб он окончательно не упал духом. Так после эвакуации в Галлиполи девятнадцатилетний белогвардеец Газданов случайно встретил в Константинополе кузину Аврору Газданову, балерину, которая помогла ему поступить в русскую гимназию. Гимназия переехала в Болгарию, но Газданов успел ее окончить, а в Сорбонну он поступил только в начале тридцатых, когда уже был знаменитым и нищим эмигрантским писателем, автором нашумевшего романа «Вечер у Клэр».
Четыре года он изучал историю литературы, философию, экономику в Сорбонне, но пережил настоящее отчаяние в середине 30-х годов. До него дошли слухи о болезни матушки, которая осталась во Владикавказе, у него больше не было сил… Именно тогда он напечатал в «Современных записках» свой отчаянный очерк про обреченность молодой эмигрантской литературы. Именно тогда стал просить Горького (высоко оценившего его знаменитый роман) похлопотать о его возвращении, хотя уже многое понимал про тогдашнюю подневольную Россию. В эту пору, насколько я понял, его морально поддержал Михаил Осоргин, который привел его к масонам для «строительства внутреннего храма», ибо душевный кризис было даже труднее пережить, чем скудость и полуголодную жизнь.
В конце 30-х годов Газданов принес присягу Франции и воевал против немцев. А в пору немецкой оккупации вместе с женой, Фаиной Ламзаки, он примкнул к Сопротивлению. Он выпускал подпольный листок, что было, конечно, смертельно опасным. Под влиянием послевоенного русского патриотизма, советских побед и долгого, неуклонного полевения русских масонских лож Газданов садится сразу после войны за новый роман («На французской земле»). Эта его «Молодая гвардия» была достаточно далека от реальности французского Сопротивления… Похоже, что довольно скоро взгляды самого Газданова на «эволюцию большевизма» и на собственный роман претерпели изменения. В литературном докладе, прочитанном им в масонской ложе, Газданов признал, что художественное произведение должно выдержать дистанцию с описываемым историческим событием. То есть не надо назавтра после Бородинской битвы садиться за «Войну и мир». А выдержав дистанцию, вчерашний певец таинственных комиссаров досточтимый брат Газданов сообщил своим братьям по ложе, что, проанализировав сообщения о ситуации в СССР, он пришел к выводу, что в ближайшее время никаких положительных изменений в Стране Советов не предвидится и оттого стремление части русских эмигрантов вернуться на родину является результатом утопических мечтаний. Еще через пять лет, окончательно утвердившись в этом мнении, Газданов уехал в Мюнхен, где он до конца жизни работал на радиостанции «Свобода». Вечная нужда отступила, да и на прозу Газданов все же находил время. Вышел его новый роман «Призрак Александра Вольфа», который был переведен на четыре языка.
В 60-е годы Газданов прочел в масонской ложе интересные доклады о Гоголе и Чехове. Умер он в 1971 году, не дописав свой последний роман. Прозу его, вполне сложную и современную, многие критики считают менее «сделанной», менее блистательной, чем набоковская проза. Впрочем, есть критики, которые видят в прозе Газданова больше доброты, морального трепета, лиризма. Подобно Бунину, Газданов постоянно ощущал «необыкновенную хрупкость жизни», «ледяное дыхание и постоянное присутствие смерти». Оставалось лишь, как всякому писателю, уповать на милость Божию и бессмертие родного слова, которому он посвятил жизнь…
Николай Павлович Галахов (который был не только витебским, но и орловским губернатором, а также камергером Высочайшего двора) женился на девице Ольге Васильевне Шеншиной, которая приходилась племянницей поэту Шеншину-Фету, а также племянницей писателю Ивану Тургеневу. Таким образом, тургеневское имение Спасское-Лутовиново досталось сестрам Галаховым (Марии и Кире).
Мне кажется, в жизни его именно в те годы произошло чудо. Конечно, еще и раньше 60-х он был московский писатель, драматург, процветающий кинодраматург, лауреат и так далее, и даже в 30-е годы (как рассказывал мне один его одноклассник) он уже был красивый, артистичный московский мальчик Саша Гинзбург, но он еще не был тогда Галичем. Конечно, он что-то декламировал, что-то писал (пьеса «Вас вызывает Таймыр», написанная вместе с К. Ф. Исаевым, еще десяток пьес, сценарий фильма «Верные друзья» и еще две дюжины сценариев), что-то сам ставил, даже пел что-то, но все это было ненастоящее, вернее, такое, как у всех, ну, может, чуть лучше или чуть честнее… Но в конце 60-х годов он вдруг запел свое, совсем свое (он говорил мне, что это другое началось с «Милиционерши Леночки»), и Москва словно сошла с ума. Через несколько лет после блистательного Окуджавы появился в России новый прекрасный «бард», другой, конечно, но тоже замечательный – и остроумный, и злой, и добрый, и трогательный, и лиричный…
И вот помню, как у нас в сценарной студии при московском Доме кино объявили, что со следующей недели курс у нас будет вести не Анатолий Гребнев, а Галич, тот самый Галич… Пришла долгожданная неделя, и он вошел в класс… Я испытал шок. Я даже не знаю, чего я ждал. Что войдет обглоданный тундрой (той, что он «кайлом ковырял») зэк с железными зубами? Не знаю… Вошел красивый усатый человек в замше, с трубкой, пахнущий дорогим табаком, дорогим коньяком и дорогим одеколоном… И я понял, что еще какой-нибудь год тому назад он был просто преуспевающий драматург, просто богатый сценарист (сколько таких!) – но вот Господь избрал именно его, чтобы он все это другое нам рассказал, напел… Господь дал ему талант, послал его к нам, а нас к нему, чтоб мы слушали, открыв рот, боясь проронить слово… Это был его звездный час – он больше не повторился. В тот год мы летали вмести с ним в Ленинград, во Фрунзе, мы много общались – его нельзя было не любить, несмотря на его киношные замашки, на смешное и симпатичное (оно ему шло) пижонство… Он слетал тогда в Новосибирский научный городок, где ему присудили премию (не Нобелевскую, но свою, молодежно-интеллигентскую) – слава его была в зените.
«Звездный час» судьбы Александра Галича пришелся на конец 60-х – начало 70-х годов. Новую волну славы принесла «перестройка», но к тому времени его уже не было в живых
И вдруг какой-то высокий чин услышал у себя дома его песни (младшее поколение новой партийной знати тоже под них «балдело») – и поднялся скандал. Галича исключили из Союза кинематографистов. Рычали партийные небеса, было страшно. Робкий от природы, я все же позвонил ему в тот вечер, попросил Учителя. Незнакомая женщина сказала, что учитель не подходит, но спросила, что я хотел бы ему передать. Я сказал, что мы его любим и чтоб он наплевал «на их кино» и «на их союз». Позднее я прочитал в воспоминаниях Раисы Орловой, что это она отвечала на звонки в тот вечер и записывала имена звонивших…
Галич уехал в Париж. Он любил этот город, его улицы и кафе. Он выступал здесь по радио, он ездил на гастроли, он ни в чем не нуждался, кроме обмирающих от восторга залов и кухонь – в Москве, в Новосибирске… Он даже выпустил сборник стихов. Но его «звездный час» больше не повторился. Вернее, новая слава пришла к нему в конце восьмидесятых, в «перестройку». Его тогда уже не было в живых. Он погиб нелепо и случайно. А скорей всего, не случайно… И то, что мир наш пустеет с возрастом поколения, это тоже не случайно. Галич ведь и сам жаловался под перебор гитары: «Уходят друзья и уходят друзья… в осенние дни и в весенние дни…». Он ушел в неурочный декабрьский день 1977 года. Как на десятках здешних эмигрантских могил, на его надгробье – евангельский текст: «Блаженны изгнанные за правду…». Господи, прости и его гонителям тоже, ибо не ведали, что творят…
Супруга его прожила еще десяток лет в Париже. Я встречал ее в русской библиотеке – одинокую, потерянную…
Софья Дмитриевна работала главной закройщицей в доме моды «Лор Белен» под началом балерины Тамары Гамзакурдиа. Она могла бы обшивать и россиянок в России, но красивая одежда была тогда объявлена буржуазным предрассудком. Да и не на что стало русским одеваться. Помню, у моей бедной, красивой мамочки не было за всю жизнь ни одного красивого платья…
Работящая эмигрантка Софья Дмитриевна Гарина прожила 94 года. Из них 90 пришлись на страшный XX век…
Архиепископ Георгий (Тарасов) был по образованию инженер-химик. В годы Первой мировой войны он окончил курсы авиаторов и в 1916 году послан был во Францию для изучения военной авиации. Здесь он поступил добровольцем во французскую авиацию, а демобилизовавшись, остался в Бельгии, где в 1940 году был рукоположен в священники. Был вначале в Брюсселе помощником о. Александра, и митрополит Евлогий так рассказывал об этом: «Другим помощником был священник Георгий Тарасов, прекрасный, кроткий, высоконравственный пастырь; он имел такую же прекрасную жену-христианку, которая всецело отдала себя служению Христу и церкви…». В 1953 году о. Георгий был уже епископом, а после смерти митрополита Владимира в 1959 году стал архиепископом Франции и Западной Европы.
10 сентября 1945 года, преодолев свой страх перед покойниками и похоронами, 75-летний Бунин пришел на панихиду по 3. Н. Гиппиус, а потом рассказал жене: «50 лет тому назад я в первый раз выступал в Петербурге и в первый раз видел ее. Она была вся в белом, с рукавами до полу, и когда поднимала руки – было похоже на крылья. Это было, когда она читала: «Я люблю себя, как Бога!» и зал разделился – свистки и гром аплодисментов. – И вот, красивая, молодая, а сейчас худенькая старушка…»
В том самом 1895-м, о котором вспоминал Бунин, к 26-летней Зинаиде Гиппиус, начавшей печататься девятнадцати лет от роду, пришла громкая слава поэта, и она заняла почетное место среди русских символистов, среди самых столпов «декадентства». В 1889 году двадцатилетняя Зинаида Николаевна Гиппиус (отец ее был из давно обрусевших немцев) вышла замуж за 24-летнего, едва окончившего университет Дмитрия Сергеевича Мережковского, с которым и прожила всю долгую жизнь. После его смерти она вспоминала: «Мы прожили с Д. С. Мережковским 52 года, не разлучаясь со дня нашей свадьбы в Тифлисе ни разу, ни на один день». Вряд ли это был традиционный брак, из тех, от которых рождаются дети, но они ведь и люди были необычные. (Письма Гиппиус к Берберовой, выпущенные в свет последней, показались мне любовными письмами. Любовным треугольником часто называли и тройственный союз четы Мережковских с Д. Философовым или с В. Злобиным.) И все же этот брак, этот духовный, идейный, литературный союз, оказался на редкость прочным, надежным и долговечным.
В 1899–1901 годах Гиппиус печатает в «Мире искусства» статьи о литературе, чуть позже вместе с мужем и В. В. Розановым организует Религиозно-философские собрания, издает с мужем и Д. Философовым журнал «Новый путь». До 1910 года она успела издать двухтомник своих весьма популярных стихов, но еще более популярными были ее книги, изданные в последующие годы. Зинаида Гиппиус становится яркой и очень знаменитой звездой русского литературного небосклона. Сохранилось множество ее литературных и живописных портретов. Вот один из них, набросанный поклонницей (Бр. Погореловой): «Соблазнительная, нарядная, особенная. Она казалась высокой из-за чрезмерной худобы. Но загадочно-красивое лицо не носило никаких следов болезни. Пышные темно-золотистые волосы спускались на нежно-белый лоб и оттеняли глубину удлиненных глаз, в которых светился внимательный ум. Умело-яркий грим. Головокружительный аромат сильных, очень приятных духов. При всей целомудренности фигуры, напоминавшей, скорее, юношу, переодетого дамой, лицо 3. Н. дышало каким-то грешным всепониманием. Держалась она как признанная красавица, к тому же – поэтесса…».
А вот и еще один портрет, набросанный писательницей и общественной деятельницей (А. Тырковой-Вильямс), которая «массовому увлечению не поддалась»: «Она была очень красивая. Высокая, тонкая, как юноша, гибкая. Золотые косы дважды обвивались вокруг маленькой, хорошо посаженной головы. Глаза большие, зеленые, русалочьи, беспокойные и скользящие. Улыбка почти не сходила с ее лица, но это ее не красило. Казалось, вот-вот с этих ярко накрашенных губ сорвется колючее, недоброе слово. Ей очень хотелось поражать, притягивать, очаровывать, покорять… Зинаида румянилась и белилась, густо, откровенно, как делают это актрисы для сцены. Это придавало ее лицу вид маски, подчеркивало ее выверты, ее искусственность. И движения у нее были странные, под углом… ее длинные руки и ноги вычерчивали геометрические фигуры, не связанные с тем, что она говорила. Высоко откинув острый локоть, она поминутно подносила к близоруким глазам золотой лорнет и, прищурясь, через него рассматривала людей, как букашек, не заботясь о том, приятно ли им это или неприятно. Одевалась она живописно, но тоже с вывертом… пришла в белой шелковой, перехваченной золотым шнурком тунике. Широкие, откинутые назад рукава шевелились за ее спиной, точно крылья».
Поделиться книгой: