Помоги проекту - поделись книгой:
Трудно описать тот моральный подъем, который наполнял армию, собравшуюся в Булонском лагере. Всем казалось, что победа над коварным Альбионом совсем близка. Посадка на суда и высадка с них были десятки раз повторены. Полки, рвавшиеся в бой, ждали только сигнала.
Чтобы понять произошедшее дальше, необходимо перевести стрелки часов назад и вернуться в 1804 г., в тот момент, когда император принял решение о необходимости содействия крупных боевых кораблей для осуществления десанта. Проведение операции Наполеон поручил выдающемуся адмиралу Латуш-Тревилю. Этот опытный моряк, несмотря на свои 59 лет, был бодрым и решительным человеком. Он один из немногих в высшем морском руководстве твердо верил в успех высадки в Англии. В начале 1804 г. тогда еще первый консул Бонапарт поручил ему командование Тулонской (Средиземноморской) эскадрой, и 14 января того же года Латуш-Тревиль поднял свой адмиральский флаг на линейном корабле «Буцентавр», стоявшем на Тулонском рейде. Решительный адмирал вдохнул веру в победу в экипажи боевых кораблей. В июле 1804 г. он получил сведения о том, что у острова Поркероль Нельсон с отрядом линейных кораблей попытался атаковать крейсировавшие в море французские фрегаты. Латуш-Тревиль тотчас же вышел из Тулона с восьмью линейными кораблями и пошел прямо навстречу знаменитому английскому флотоводцу. У Нельсона было только пять линейных кораблей, и он, несмотря на все свое искусство и репутацию, не осмелился принять бой и вынужден был спасаться от преследования французов. Этот маленький успех, как и умелые действия по подготовке команд, вернули французским морякам веру в свои силы, они прониклись мыслью, что могут и должны победить под командованием решительного флотоводца.
Решающая операция, которую задумали Наполеон и его отважный адмирал, приближалась. Но словно дьявол вставал на пути французов, когда речь шла о море. В августе 1804 г. Латуш-Тревиль внезапно заболел и умер. В его лице флот лишился моральной опоры, не только храбреца, не только прекрасного начальника, но и человека, верящего в победу.
На его место был назначен адмирал Пьер-Шарль де Вильнев. Он был довольно молод для подобного поста. В 1804 г. ему только исполнился 41 год. Тем не менее у него было немало боевого опыта, и он слыл хорошим моряком. Сверх того, его личная храбрость не вызывала сомнений. Однако у Вильнева был недостаток, который, как оказалось, перечеркнул все эти положительные качества, – это была нерешительность и боязнь ответственности. Кроме того, он совершенно не мог поставить себя выше трудностей обстановки. Как хороший специалист, он видел все изъяны, все недостатки вверенной ему эскадры. Но он видел их «слишком» хорошо. В любой армии, на любом флоте всегда чего-то недостает: где-то недодали провианта, у кого-то не хватает башмаков, где-то вышла из строя пушка, где-то поломалась мачта. И тем не менее, несмотря на все, когда нет другого выбора, надо идти вперед. Так поступали Цезарь, Суворов, Наполеон, Нельсон. Когда же у человека не хватает решимости, его взгляд останавливается исключительно на этих неизбежных недостатках, и он не может заставить себя смотреть дальше, а тем более понять, что на войне иногда требуется принести себя самого и свой отряд в жертву во имя достижения победы.
У Вильнева подобной силы духа не было и отдаленно. Но он был другом детства морского министра Декре, и тот устроил ему выгодное назначение.
Едва Вильнев прибыл к Тулонской эскадре, как в Париж понеслись письма с жалобами, сетования на обстоятельства, на плохое качество матросов, офицеров, кораблей. А момент был таков, что никак не допускал нытья и нерешительности. Осенью 1804 г. произошел эпизод, который приблизил возможность осуществления грандиозного военно-морского плана, задуманного императором. 5 октября английская эскадра напала на четыре испанских фрегата, перевозивших груз серебра из Мексики. На борту испанских боевых кораблей было 12 млн пиастров. Испанский адмирал Бустаменте отверг самоуверенное требование англичан сдаться и принял бой. Однако силы были неравны, и его корабли были захвачены британской эскадрой. Этот акт морского разбоя немедленно отозвался в Мадриде взрывом возмущения. Все хитроумные дипломатические шаги, предпринимаемые с тем, чтобы втянуть Испанию в коалицию, оказались совершенно напрасными. В декабре испанцы объявили войну Англии. Так в распоряжении Наполеона оказалось 29 линейных кораблей испанского флота. Эти корабли были не самыми лучшими в Европе, но вместе с голландцами у французов отныне были силы, с которыми они могли надеяться при благоприятных обстоятельствах противостоять британской армаде.
Маневры английского и французского флота в 1805 г.
Подобные обстоятельства Наполеон решил создать с помощью грандиозного, невиданного маневра на водах Атлантического океана. Для того чтобы его понять, нужно принять во внимание следующее: англичане плотно блокировали французские эскадры, стоявшие по берегам Ла-Манша, однако Тулонскую эскадру, а тем более испанцев они могли держать под контролем лишь достаточно символически. Дело в том, что осуществлять тесную блокаду крупного флота было очень сложно. Для этого необходимо было держать постоянно перед блокируемым портом огромные военно-морские силы. Если экстренность обстановки и близость Англии требовали и делали возможными такую блокаду Булони и Бреста, крупного порта вблизи британских островов, то держать постоянно в море эскадры перед другими портами было технически почти что невозможным. Кораблям необходимо было заправляться водой и провиантом, долгое пребывание в море вызывало необходимость постоянного ремонта. Поэтому перед Тулоном у англичан было всего лишь несколько небольших кораблей, которые наблюдали за французами и никак не могли помешать им выйти в море. В их задачу входило только немедленно сообщить главным силам о выходе французской эскадры. Сам же Нельсон нашел для своего флота удобную бухту на севере Сардинии. Там, в порту Кальяри, он постоянно находился в готовности выступить по первому сигналу разведывательных фрегатов.
Кроме того, английский флотоводец совершено не представлял, какая боевая задача предназначалась французской эскадре, стоявшей в Тулоне. Многочисленные отвлекающие политические и военные маневры посеяли полную неопределенность в уме британских адмиралов. Тем более что, желая привлечь внимание англичан к бассейну Карибского моря, где у них находились важные колонии, Наполеон послал туда в январе 1805 г. две французские эскадры. Одна, под командованием адмирала Миссиеси, вышла 16 января из Рошфора и, успешно проскочив сквозь английскую блокаду, достигла Антильских островов. Тулонская эскадра, которой также предписывалось идти к берегам Америки, вернулась в порт, потерпев значительные повреждения от сильнейшей бури, разразившейся на Средиземном море. Хотя этот маневр не удался, но у английского командования отныне в головах была абсолютная путаница. Куда собираются двинуться французы – в Египет? А быть может, в Грецию или на Антильские острова? А быть может, в Ирландию или даже в Индию? Сам Нельсон склонялся к мысли, что все приготовления в Булони не что иное, как грандиозный блеф. А главной целью Наполеона является новая экспедиция в Египет.
Исходя из всех этих обстоятельств, в начале марта 1805 г. Наполеон разработал следующий план. Тулонская эскадра адмирала Вильнева должна была выйти в море, подойти к Гибралтарскому проливу, там, отбросив мелкие английские эскадры, соединиться с испанцами и двинуться через весь Атлантический океан на Антильские острова в Карибском море. Адмиралу Миссиеси был послан приказ дожидаться подхода своих на Мартинике[309]. Адмирал Гантом с Брестской эскадрой должен был попытаться прорвать блокаду и также добраться до Карибского моря. Там он должен был принять командование соединенными эскадрами.
Подобный маневр не мог не внести путаницы в расчеты английских адмиралов. Ведь на Антильских островах находились богатейшие английские колонии, и, конечно же, британские флотоводцы поспешили бы туда на помощь. А возможно, даже в полной неизвестности вынуждены были бы послать эскадры искать французов по пути в Индию. Количество английских кораблей у побережья Англии в таком случае сократилось бы до минимума. Тогда франко-испанская армада должна была двинуться в Ла-Манш, опрокинуть все на своем пути и, появившись перед Булонью, открыть дорогу для вторжения. Этот план был изложен в письме императора от 2 марта 1805 г. адмиралам Гантому и Вильневу. Заметим, что, догадываясь о слабых сторонах характера Вильнева, Наполеон поручил руководство операцией адмиралу Гантому. Однако последнему не удалось обмануть бдительность неприятеля. Британская эскадра под начальством Корнуолиса надежно сторожила выход из Бреста. В этой ситуации ничего не оставалось, как надеяться на Вильнева. Посланными дополнительными инструкциями Наполеон возлагал на него задачу, соединив те силы, которые возможно, на Мартинике, двинуться к Атлантическому побережью Франции, освободить от блокады французские корабли и затем во главе мощной эскадры войти в Ла-Манш. Отныне судьба Франции оказалась в руках человека, не созданного для решительных действий.
29 марта 1805 г. французская эскадра из 11 линейных кораблей и 6 фрегатов покинула рейд Тулона и двинулась вперед. Через день ее обнаружили английские фрегаты, которые немедленно направились к Сардинии, чтобы донести об этом Нельсону. Тот был наготове и ни секунды не колебался. Тотчас на кораблях была пробита боевая тревога, и английский флот вышел в море. Нельсон не сомневался – французы идут в Египет, и потому на всех парусах его эскадра устремилась к земле фараонов.
В этот момент Вильнев спокойно продолжал свой путь к Гибралтару. 9 апреля он был уже в виду знаменитого мыса, где дежурила английская эскадра адмирала Орда из пяти линейных кораблей. Англичане не посмели вступить в бой с французскими кораблями, и французы вошли в порт, где встретились с испанской эскадрой. Увы, из 16 линейных кораблей, стоявших в гавани, только шесть были готовы к выходу в море. Однако ими командовал отважный адмирал Гравина. Этот человек, несмотря на свои 58 лет, был предприимчивым и мужественным моряком. Внебрачный сын короля Испании[310], он славился рыцарственным характером и тем, что был целиком предан идее французского союза. «Я последую за вами везде и для любого предприятия», – заявил он, не колеблясь, адмиралу Вильневу. 3 апреля он поднял свой флаг на линейном корабле «Аргонавт», и соединенная эскадра снова двинулась в путь.
Только спустя много дней Нельсон узнал о том, что французы двинулись совершенно в другом, чем он ожидал, направлении. «Если эта новость соответствует действительности, я трепещу от мысли, сколько несчастий нам может принести враг»[311], – написал он из Неаполя. Когда известия подтвердились, английский адмирал устремился к Гибралтару, куда он прибыл 30 апреля. Но ветер дул точно с запада и не позволял англичанам пройти пролив. «Кажется, мое счастье меня покинуло, – написал знаменитый адмирал. – Ветер не хочет дуть ни с кормы, ни с борта, он дует нам все время прямо в нос! Все время прямо в нос!»[312] Больше недели провел Нельсон у Гибралтара и смог войти в пролив только 7 мая.
В это время франко-испанская эскадра уже подходила к Антильским островам. 13 мая на Мартинике Вильнев собрал все свои силы. У него оказалось под командой 18 линейных кораблей и 7 фрегатов. Правда, эскадры Миссиеси на островах уже не было. Приказ оставаться на Мартинике не дошел до него, и он направился в обратный путь. Напрасно Вильнев искал его в Карибском море, Миссиеси был уже снова в Рошфоре. Однако ситуация все равно была очень благоприятна для французов. На Мартинике эскадру нагнали еще два французских линейных корабля адмирала Магона. Теперь под командованием Вильнева было уже 20 линейных кораблей, в то время как Нельсон несся через Атлантику во главе эскадры из всего лишь 10 кораблей, а остальные английские командиры были в полной растерянности.
Британская эскадра достигла острова Барбадос (примерно 180 км от острова Мартиника) 4 июня. Однако там французов не было. Тогда Нельсон устремился в ту сторону, где, по его мнению, должны были находиться французские корабли. 6 июня британский флот подлетел к острову Тобаго, и по приказу адмирала на эскадре забили боевую тревогу. Однако напрасно с пушками, готовыми к битве, английские линейные корабли на всех парусах шли к острову – французов здесь не было. 4 июня Вильнев, отчаявшись найти Миссиеси, вышел с острова Мартиника и взял курс на восток.
Однако случай пришел на помощь англичанам. В то время как франко-испанская эскадра шла к берегам Европы, 19 июня ее заметили с небольшого быстроходного брига «Любознательный», который Нельсон отправил с сообщением в Англию. Капитан брига Бетсворт проявил сообразительность и инициативу. Он не стал возвращаться к своему начальнику, чтобы доложить об обстановке, а понимая смертельную опасность, нависшую над Англией, на всех парусах устремился в Плимут. 9 июля он был уже в кабинете первого лорда Адмиралтейства Бэрхэма и сообщил ему тревожную новость. Главнокомандующий английским флотом тотчас же распорядился снять блокаду Рошфора и Ферроля[313], иначе говоря, всех важных портов, где находились французские и испанские корабли, кроме самого важнейшего – Бреста. Пятнадцать британских линейных кораблей под командованием адмирала Кальдера устремились навстречу эскадре Вильнева.
Они встретились 22 июля 1805 г. в нескольких десятках миль от мыса Финистер на северо-западной оконечности испанского побережья. При виде английской эскадры на мачте флагманского корабля Вильнева взвился сигнал – приготовиться к бою. Французские моряки с энтузиазмом встретили приказ своего командующего, и в 17:25 прогремели первые выстрелы. Закипело отчаянное морское сражение. Англичане за многие годы морской войны впервые вынуждены были больше держаться обороны, а французы бились насмерть. Когда британский флагманский корабль «Виндзор-Кэсл» попытался прорвать фронт, отважный капитан Перонн на корабле «Бесстрашный» закрыл брешь в линии и ценой своей жизни преградил дорогу врагу. Под мощным и точным огнем опытных английских артиллеристов старые испанские корабли несли большие потери. В какой-то момент линейный корабль «Фирме» оказался на грани гибели. Тогда французский капитан Космао на корабле «Плутон» совершил редкий по бесстрашию поступок. Выдающийся английский историк флота Уильям Джеймс рассказывает: «Увидев критическую ситуацию “Фирме”, следующий за ним линейный корабль “Плутон” отважно покинул строй и смог на время прикрыть испанский корабль от разрушительного действия огня противника»[314]. Через некоторое время ситуация повторилась, на этот раз с линейным кораблем «Эспанья». И опять французские моряки мужественно пришли на помощь. На этот раз из строя вышли сразу три корабля: «Монблан», «Атлас» и все тот же «Плутон», которые геройски заслонили собой испанского товарища по оружию. Благодаря самопожертвованию французов корабль «Эспанья» был спасен. Упорный бой длился до девяти часов вечера, когда к густейшему туману, пороховому дыму от залпов сотен орудий добавилась ночная мгла, разделившая сражающихся. Впервые за долгие годы англичане не выдержали французского натиска, и Кальдер дал приказ отступать!
Да, франко-испанская эскадра была более многочисленной: 20 кораблей против 15 английских. Да, англичане, более опытные в морском деле, имея на борту отлично обученных артиллеристов, нанесли французам большие потери в личном составе. Наконец, пользуясь тем, что в густом тумане без поддержки французов остались два старых слабых испанских корабля[315], англичане сумели захватить их. Но все это не имело никакого значения перед самим фактом отступления английского флота. Любой мальчишка знает, что тот, кто убежал из драки, – проиграл. Английский флот не имел права отступать, так как он прикрывал путь к Бресту и берегам Англии. Это была не арьергардная стычка, где малочисленный отряд, заранее зная, что он уйдет от неприятеля, ведет бой исключительно с целью задержать на некоторое время наступление врага. Это была битва за Англию…
На французских кораблях моряки ликовали. Победа была за ними, и впереди их ждала великая слава. Но Вильнев, испугавшись неизвестности и ответственности, после символического преследования приказал повернуть назад!!!
Когда огромная колонна французских боевых кораблей проходила мимо кораблей арьергарда, контр-адмирал Магон, отважный моряк, который вследствие неумолимых законов военной иерархии оказался под начальством Вильнева, понял, что означало подобное решение. Он в бешенстве прокричал в сторону флагмана все самые страшные проклятия, а потом уже совершенно не в себе швырнул в адмиральский линкор свою подзорную трубу и свой парик.
Вильнев направился в бухту Виго на испанском побережье, а оттуда ушел сначала в бухту Ферроле, а затем в порт Ла Корунья, откуда он опять направил жалостливые письма о том, что у него много поломок, плохая материальная часть, плохие экипажи и т. д.
Несмотря на абсурдное решение адмирала, результаты сражения 22 июля лучше всего доказывали правоту Наполеона, а не Вильнева. В современных исторических исследованиях, посвященных этой теме, стало почти что хорошим тоном, цитируя многочисленные письма нерешительного адмирала, доказывать, что десант был изначально обречен на провал и что победить английский флот с французскими и испанскими моряками было невозможно. Однако лучший критерий истины – это не мнение одного и к тому же очень заинтересованного человека. Направляя слезливые послания императору, Вильнев сознательно или бессознательно страховал себя на случай неудачи. Если бы эти жалобы были полностью справедливы, французы не смогли бы выдержать бой с англичанами, и не просто выдержать, а прогнать врага. Сражение с Кальдером доказало, что, имея некоторое численное превосходство, французский флот вполне может состязаться с английским.
Наконец, нужно сделать следующее важнейшее замечание – Наполеон не требовал от своих адмиралов выиграть войну на море. Он ставил перед ними только одну задачу – войти в пролив Ла-Манш и завязать бой с английским флотом, дежурившим у берегов Британских островов. Император не требовал даже победить в этом бою, он хотел только одного: чтобы эскадра французских линейных кораблей вызвала огонь на себя и пусть даже ценой своего поражения проложила путь десантной флотилии. Это необходимо понимать, оценивая шансы морской операции. Причем, как показали дальнейшие события, если бы Вильнев обладал достаточной решимостью, он мог в начале августа оказаться в Ла-Манше с 55 линейными кораблями против 35–40 английских. Соотношение еще более выгодное, чем в битве 22 июля. Франция вправе была надеяться, что в такой ситуации победа была совершенно реальна…
Пока Вильнев ремонтировался и жаловался, Нельсон вернулся в Англию. Однако теперь настало время совершать ошибки английским адмиралам. Нельсон остался на берегу, а эскадры, на какое-то время соединившиеся, снова разделились. Адмирал Корнуолис, сохранив под своим командованием 17 линейных кораблей, продолжал блокировать Брест, а Кальдер с 18 кораблями встал на возможном пути Вильнева.
В это время, в первых числах августа 1805 г., под командованием французского флотоводца в бухте Ла Коруньи собралось 29 французских и испанских линейных кораблей. Так как блокада Рошфора была снята, бывшая эскадра Миссиеси (теперь под командованием адмирала Лалемана) в составе 5 линейных кораблей снова вышла в море на поиски главных сил. В порту Бреста были готовы к бою линейные корабли (21) адмирала Гантома. Лучшего случая невозможно было и предположить.
В это время в Булони вся армия с жадностью всматривалась в горизонт, надеясь увидеть долгожданные паруса французских эскадр. Напряжение достигло высшего предела. В Бресте в ожидании появления Вильнева не только корабли были готовы к выходу в море, но и 10-тысячный корпус Ожеро был посажен на боевые и транспортные суда и жил ожиданием. В Голландии весь корпус Мармона был также на кораблях. Сам генерал Мармон находился на флагманском корабле «Хэрстэллер», на котором развевался флаг адмирала Винтера, «…ожидая каждый день новость о появлении в Ла-Манше французской эскадры и приказа выйти в море. Все было сделано, чтобы облегчить движение кораблей через узкий проход. Другой проход был проделан специально, чтобы служить для транспортных судов»[316].
Офицер из корпуса Нея рассказывает, что в один из этих августовских дней они находились в Монтрейе на балу. Внезапно раздался сигнал тревоги, забили барабаны. Уверенные в том, что это сигнал к началу операции, офицеры не только без сожаления, но почти что с воплем восторга бросили прекрасных дам, с которыми они только что танцевали, и устремились бегом к своим полкам. «Погрузка людей и материальной части армии была выполнена за полтора часа, – вспоминает генерал Бигарре. – Это было зрелище одновременно удивительное и восхитительное – многочисленные колонны пехоты и кавалерии, которые со всех сторон шли к Булонскому порту и садились на корабли флотилии под звуки музыки и с криком: “Да здравствует Император!” – причем все это происходило в идеальном порядке. Интересно было видеть 200 коней, которых, поднимая на специальных ремнях, грузили на транспортные суда, в то время как на другие загружали пушки, зарядные ящики и все, что нужно для артиллерии. Булонский порт кишел как муравейник. Между моряками и солдатами не было ни малейших столкновений. Каждый думал только об отправлении, и все жаждали, чтобы император приказал поднять паруса»[317]. «Все корпуса с удивительной слаженностью выполнили операцию по посадке на корабли… По сигналу – четыре пушечных выстрела и по приказу генералов колонны двинулись к причалам. Один громовой возглас раздавался отовсюду: “Да здравствует Император и Король!” В это время барабаны били повсюду сигнал сбора, все считали, что долгожданный день наконец наступил»[318]. Каково же было разочарование офицеров и солдат, когда они узнали, что это была всего лишь учебная тревога.
13 августа Наполеон написал Вильневу: «Англичане не так многочисленны, как Вы думаете. Их повсюду держат в беспокойстве. Если Вы придете сюда на три дня, хотя бы на 24 часа, Ваша миссия выполнена… Никогда еще во имя более высокой цели эскадра не шла навстречу опасностям. Никогда еще воины на суше и на море не проливали свою кровь во имя цели более высокой и более благородной. Во имя того, чтобы совершить высадку на побережье державы, которая уже в течение шести веков оскорбляет Францию, мы все готовы без сожаления отдать наши жизни. Таковы чувства, которые должны наполнять Вас и всех наших солдат»[319]. А еще через несколько дней император уже буквально в бурном порыве восклицает в письме к адмиралу: «Отправляйтесь же и, не теряя ни мгновения, с моими соединенными эскадрами входите в Ла-Манш. Англия наша! Мы все готовы, мы все стоим по местам. Покажитесь только – и все закончено»[320].
Когда император писал эти строки, Вильнев уже вышел из Коруньи. Его могучая эскадра шла прямо на Брест. Но 13 августа вдали показались какие-то паруса. Через некоторое время передовые фрегаты остановили датское торговое судно. Капитан оказался разговорчив и подтвердил – да, впереди огромные силы английского флота, то ли 25 линейных кораблей, то ли больше. Вильнев впал вдруг в растерянность. Он ужаснулся ответственности, которую ему нужно было взять на себя. И после долгого размышления отдал приказ… повернуть назад!!!
Паруса, которые видели на горизонте, были всего лишь одним английским линейным кораблем и двумя фрегатами, а флот, о котором говорил датский моряк, был эскадрой Лалемана!..
Вильнев понимал, наверное, что его решение означало катастрофу всех двухлетних гигантских приготовлений. «Упреки, которые раздавались со всех сторон, угрызения совести привели его в самое ужасающее отчаяние»[321]. Совершенно убитый грузом ответственности, адмирал направил свой флот на порт Кадис на юге Испании, где он окажется абсолютно бесполезным для десантной операции.
Еще 22 августа Наполеон все так же с нетерпением ждал увидеть паруса французских эскадр. В этот день он написал последнее, самое страстное послание, обращенное к Вильневу. Однако почти тотчас император получил новости с восточных границ. В письме от военного комиссара Шателена из Страсбурга говорилось, что австрийцы закупают большое количество продовольствия для армии на территории Германии. А агент из Зальцбурга писал следующее: «Это уже не предположение – это война, которой не хватает только объявления. Старые военные говорят, что никогда не видели еще в стране [Австрии. –
Сомнений больше не оставалось. Отныне на десанте на Британские острова была поставлена жирная точка, и 23 августа император отдал первые приказы по подготовке операций на суше. Страница истории морских операций, двухлетних титанических усилий, борьбы и надежд была перевернута. Начиналась великая континентальная война…
Глава 7. «Семь потоков»
Монтекукули говорил, что для войны нужны деньги, деньги и еще раз деньги. Французские генералы требовали отваги, еще отваги и снова отваги.
В то время когда император и его солдаты, всматриваясь в горизонт, надеялись увидеть паруса французских эскадр, по дорогам Европы уже шагали на запад десятки тысяч солдат. На совещании в Вене, где принимали участие высшее командование австрийской армии и посланник русского царя генерал-адъютант Винцингероде, был принят план войны с Францией. Для борьбы с Наполеоном предполагалось выставить гигантские силы. Как уже упоминалось, конвенция между Австрией и Россией определяла силы этих держав, предназначенные для похода: 250 тыс. австрийцев и 180 тыс. русских. Одновременно план предполагал участие в войне на стороне коалиции 100 тыс. пруссаков, 16 тыс. шведов, 16 тыс. датчан, 35 тыс. войск различных немецких контингентов, 20 тыс. неаполитанцев и 5 тыс. англичан. Всего 622 тыс. человек. Впрочем, эти силы существовали в значительной степени гипотетически, так как ни пруссаки, ни мелкие германские государства, ни датчане к коалиции не присоединились. Поэтому в июльском плане речь шла о войсках, которые реально существовали на этот момент.
Пятидесятитысячная русская армия, командование которой позже будет вручено генералу Кутузову, должна была собраться на юго-западной границе России у городка Радзивиллов и двинуться в Австрию для соединения с войсками этой державы.
Примерно 90 тыс. русских солдат должны были быть собраны у прусской границы. Эти войска должны были потребовать свободного прохода через прусские земли и тем самым вынудить прусского короля вступить в коалицию. Впоследствии, после вступления на прусскую территорию, 50 тыс. из них должны были быть посланы в Богемию на помощь австрийцам, а 40 тыс. – идти на северо-запад Германии. Сюда же должны были прибыть морем и высадиться в районе Штральзунда 16 тыс. русских солдат. Они должны были объединиться с таким же количеством шведов и 40-тысячным корпусом, прошедшим через Пруссию. Русское и австрийское командование надеялось, что к ним присоединятся 60 тыс. пруссаков.
В южной Германии должны были действовать 120 тыс. австрийцев, а в северной Италии – 100-тысячная австрийская армия. Наконец, на юге Италии в районе Неаполя должны были высадиться 25 тыс. русских и 5 тыс. английских солдат и, объединившись с неаполитанцами, действовать против южного фланга французской группировки в Италии.
Таким образом, предполагалось действие по четырем основным направлениям.
1. Северная Германия. Здесь должно было собраться 72 тыс. русских и шведов (а с гипотетическими пруссаками – 132 тыс.).
2. Южная Германия. 220 тыс. русских и австрийцев.
3. Северная Италия. 100 тыс. австрийцев.
4. Южная Италия. 45 тыс. русских, англичан и неаполитанцев.
Общая численность союзной армии, таким образом, должна была составлять 437 тыс. человек. А с пруссаками – 497 тыс. Сверх того предполагалось, что в течение короткого времени австрийцы усилят свою армию дополнительными 100 тыс. солдат, как своих собственных войск, так и контингентами немецких князей. Таков был план, намеченный в Вене 16 июля 1805 г. и утвержденный затем царем в Петербурге.
Бряцание оружием донеслось до Наполеона, полностью поглощенного подготовкой к морскому десанту. Он не мог вести войну на два фронта и поэтому, стремясь прояснить обстановку, приказал 12 августа 1805 г. своему министру иностранных дел немедленно объясниться с австрийским послом в Париже Филиппом Кобенцелем (братом вице-канцлера). «Вы должны сказать господину Кобенцелю, что они [австрийцы. –
Планы коалиции. 1805 г.
В этот же день император потребовал, чтобы Талейран представил Филиппу Кобенцелю все документы, которые имелись в распоряжении французского правительства, где сообщалось о вооружениях Австрии, и заявил ему следующее: «Теперь, Сударь, Вы прочитали большое количество писем, я не знаю, какое они произвели впечатление на Вас, но, как Вы думаете, какое впечатление они производят на Его Величество Императора французов, когда он прочитал их в Булони, занятый подготовкой своих морских операций… Итак, император Германии уже совершил деяния в пользу англичан! Что ж. Вы получите войну через месяц; да, через месяц, говорю я Вам с горечью!.. Император не столь безумен, чтобы дать русским время прийти к Вам на помощь… Если Вы представите эти истины во всей их силе Вашему повелителю и если действительно на него только влияют, невозможно, чтобы он не увидел, что его ведут против воли к войне. Тогда все должно успокоиться. Но если, напротив, Ваш властелин желает войны, что же!.. скажите ему, что он не будет праздновать рождество в Вене…»[326]
Читая это послание императора, легко убедиться в том, насколько серьезной была подготовка высадки в Англию. Существует мнение, согласно которому Булонский лагерь был не чем иным, как грандиозным блефом. Якобы Наполеон с самого начала понимал невозможность десантной операции и собрал лагерь лишь для того, чтобы подготовить войну на континенте, не вызывая подозрений у европейских держав. Знаменитый австрийский дипломат Меттерних утверждал, что в 1810 г. император французов в разговоре с ним якобы заявил, что Булонский лагерь был создан лишь для того, чтобы обмануть бдительность австрийцев, и что он не был настолько сумасшедшим, чтобы попытаться произвести высадку в Англии. Эту версию позже подхватили многие историки, так как, с одной стороны, она подчеркивала коварство Наполеона, а с другой – доказывала скептический и «аналитический» ум этих исследователей, которых нельзя купить «дешевыми» демонстрациями.
Достаточно бросить взгляд на публикации документов, посвященных поистине титанической деятельности императора по организации морской операции, чтобы понять, что для демонстрации это стоило слишком дорого. Два года усиленной работы, тысячи писем и приказов, постройка более 2000 десантных и транспортных судов, сооружение мощных фортов, огромные работы по устройству гаваней – вот что такое Булонский лагерь. Морские операции линейных флотов также доказывают всю серьезность намерений Наполеона. Действительно, немыслимо вообразить, что ради простого отвлекающего маневра император готов был бы принести в жертву флот из 40–50 линейных кораблей, на борту которых было почти 4000 пушек и десятки тысяч моряков.
Интересно рассмотреть также дислокацию французских войск в это время. Она во всех подробностях известна из документа, который называется «Силы империи на 16 термидора XIII г.»[327] (3 августа 1805 г.). Из этой интереснейшей бумаги следует, что в августе 1805 г., в то время когда более чем 160 тыс. человек стояли в лагерях на побережье и, сверх того, 30 тыс. человек охраняли западную береговую линию, на восточных границах Франции находились только относительно слабые соединения. На всем пространстве восточной границы от Меца до Безансона (на фронте около 250 км) было всего лишь около 22 тыс. солдат и офицеров, учитывая даже жандармерию и инвалидные команды. При этом общая численность сухопутных вооруженных сил Франции составляла по спискам 446 745 человек. Таким образом, в том месте, откуда должно было впоследствии начинаться наступление, сосредоточилось лишь менее 5 % наличной численности армии. Это было бы абсолютно немыслимо, если бы император действительно заранее собирался атаковать Австрию.
Наконец, письма к Кобенцелю еще раз подтверждают, что намерение совершить десант было абсолютно серьезным. Если бы Наполеон готовился к континентальной войне, ему было бы абсолютно невыгодно показывать австрийцам свою осведомленность в их приготовлениях. Наоборот, самым удобным для него было бы как можно долее делать вид, что он ничего не замечает, и тем самым успокоить неприятеля. Дать ему возможность совершить как можно больше самоуверенных, непродуманных действий. Но Наполеон не только не играет в наивность, но доходит до того, что раскрывает свой план на случай континентальной войны: «Император не столь безумен, чтобы дать русским время прийти к Вам на помощь…»
Все это можно оценить только однозначно – Наполеон всеми способами пытался удержать австрийцев от выступления против него. Все его мысли были направлены к одному – разгром Англии. Сами австрийцы это хорошо понимали. Вице-канцлер Кобенцель в послании графу Стадиону от 10 августа 1804 г. писал: «Всё заставляет думать, что уверения Бонапарта искренни в данный момент, и есть только одно обстоятельство, при котором он серьезно задумается о континентальной войне, это случай, когда он будет вынужден опасаться возможного нападения двух императорских дворов [Австрии и России. –
Маршал Мармон, который в 1805 г. был генералом, командующим корпусом, расквартированным на территории Голландии, не сомневался также в намерениях своего командующего. Он написал в мемуарах: «Часто спорят, действительно ли Бонапарт намеревался совершить экспедицию в Англию? Я отвечу наверняка и с уверенностью – да, экспедиция была самым страстным желанием его жизни и самой главной надеждой в течение данного отрезка времени»[329].
Однако бездарные действия Вильнева поставили крест на возможности совершить десантную операцию до нападения на Францию войск коалиции. Император вынужден был поменять всю свою стратегию…
В августе 1805 г. в Булони находился выдающийся французский математик Гаспар Монж. «Господин Монж… каждое утро приходил на прием к императору и обычно задерживался в его рабочем кабинете, а часто оставался и на обед. Дружба связала их еще во время Египетской экспедиции. Наполеон часто разговаривал с Монжем. Ясность ума и наивная простота этого доброго человека нравились императору, так же как и его обширные математические знания»[330]. 13 августа Монж, как всегда, пришел утром с визитом к своему высокому покровителю. Но Наполеон, выскочив из кабинета, изумил ученого невообразимым вопросом: «Вы знаете, где Вильнев?!» Естественно, Монж и отдаленно не мог себе вообразить, где находятся французские эскадры. «Он в Ферроле!!!» – прокричал, отвечая на собственный вопрос, император и в бешенстве захлопнул дверь перед носом у изумленного математика.
Спустя некоторое время Наполеон вызвал к себе генерал-интенданта Дарю и, огорошив его таким же риторическим вопросом, вдруг приказал своему помощнику сесть за стол и писать: «Склонившись над большой картой Германии и вдруг став абсолютно спокойным и уверенным, – писал позже Дарю, – он продиктовал мне весь план австрийской кампании с тем богатством идей, которые были характерны для него, когда он был в состоянии вдохновения. Он развернул перед моими глазами обширные проекты, появившиеся у него в одно мгновение. Марш “семи потоков”, как назвал он движение корпусов, вышедших из Ганновера, из лагерей под Цейстом, Остенде, Кале, Амблетезом, Булонью и Монтрейем, чтобы соединиться на Дунае. После того как он диктовал пять или шесть часов, с порывом, который с трудом позволял мне следовать за его мыслью, он вдруг остановился и спросил меня: “Вы хорошо поняли?”»[331] План кампании 1805 г., которому будет суждено осуществиться день в день, минута в минуту, где были продуманы все бои, все детали маршей, вплоть до времени вступления в Вену, был готов…
Впрочем, весь этот эпизод с Дарю и Монжем приведен здесь не более чем для того, чтобы показать, как возникают легенды. Дарю написал рассказ об этом событии в 1836 г., то есть спустя более 30 лет после императорской диктовки. Нет сомнения, что эмоциональная сцена с вопросом «Где Вильнев?» навечно отпечаталась в уме генерал-интенданта. Не вызывает особого сомнения и факт диктовки императором каких-то распоряжений, однако что и зачем приказывал Наполеон, почти 70-летний ветеран уже плохо помнил. К этому времени он прочитал книги о знаменитой войне, и в его голове воспоминания разных лет и прочитанное в книгах слились в одну фантастическую картину.
Никаких распоряжений о марше войск, а тем более конкретного плана войны нельзя встретить ни в одном из известных документов, написанных до 23 августа 1805 г. Первым, пока еще весьма общим распоряжением был приказ генералу Дежану, министру военной администрации, заготовить 500 тыс. сухарей в Страсбурге и 200 тыс. в Майнце. 24 августа Наполеон дает приказы о переброске на Рейн резервной кавалерии, а на следующий день определяет направление марша основной массы войск. Наконец, в приказе от 26 августа 1805 г. впервые упоминается термин Великая армия и определяется состав войск, которые должны выступить для войны с Австрией.
Некоторые детали замысла Наполеона можно наблюдать уже в приказах, отданных 25 августа. С целью рекогносцировки театра будущих военных действий в этот день он отправляет маршала Мюрата и генерала Бертрана с разведывательной миссией в Баварию. Высокопоставленные особы должны были под вымышленными именами проехать по важным коммуникационным путям, осмотреть дороги, реки и их берега, мосты, наличие бродов, замки, укрепления, города. Подробно излагался маршрут каждого из знатных путешественников.
Из маршрута миссии Мюрата и Бертрана никак не скажешь, что император проявляет к Ульму, где произойдет решающе столкновение, особое внимание. Напротив, его больше интересует Восточная Бавария, границы с Австрией, а в наставлениях Мюрату указано, что он должен внимательно исследовать районы, приграничные с Богемией, а Ульм и Вюрцбург названы «естественным депо (!) армии», то есть считалось, что эти города вообще не будут заняты австрийцами.
В общем и целом все распоряжения императора в конце августа 1805 г. очень далеки от мифа, распространенного в популярной литературе. Для того чтобы составить точный план кампании, Наполеону нужно было бы знать, хотя бы где будет находиться австрийская армия в ближайшее время, но ничего подобного ему не было известно. Единственной более-менее точной информацией, которой он располагал, были сведения о том, что концентрация австрийских войск замечена в Богемии и в Тироле, а русские находятся еще где-то на границе с Пруссией. Исходя из этого и строится его чрезвычайно простой и ясный план. Войска должны как можно скорее двинуться на восток и выйти на берега Дуная в Баварии.
Почему именно в Баварии? Во-первых, потому что предварительные переговоры показали, что баварский курфюрст Максимилиан был готов скорее поддержать Наполеона, чем коалицию. Но если ему не оказать своевременной помощи, нельзя быть уверенным до конца в союзе с ним. Во-вторых, потому что из Баварии пролегает самый удобный путь на Вену по южному правому берегу Дуная. Это прямая и хорошая дорога, шедшая по широкой долине. Наступать на Вену по левому берегу Дуная было гораздо сложнее. Здесь была пересеченная местность и плохие дороги. Следует помнить, что дорожная сеть в начале XIX в. была развита далеко не так, как в современную нам эпоху. Дорог было не только меньше, но и качество их было весьма различным. Наряду с широкими мощеными шоссе, по которым легко могли идти повозки и пушки в три-четыре ряда, существовало великое множество грунтовых дорог, где любое движение обозов и артиллерии представляло неимоверные трудности. Именно такие дороги проходили по левому берегу Дуная.
Поэтому план Наполеона есть не что иное, как намерение направить все собранные, готовые к войне войска по кратчайшему маршруту в Баварию, а затем на Вену. Он не знал еще, где будут находиться австрийцы, но не сомневался, что найдет их на пути к столице Габсбургской империи. Учитывая, что русские были еще далеко, Наполеон имел все шансы разгромить австрийскую армию до подхода русских войск. Вспомним фразу из письма Кобенцелю: «Император не столь безумен, чтобы дать русским время прийти к Вам на помощь…» Вот, собственно, и весь план – простой, ясный и абсолютно реальный. Все позднейшие россказни о том, как Наполеон готовился хитроумным образом окружить австрийцев, засылал в австрийский штаб суперагентов с целью заманить неприятеля в причудливую ловушку, не что иное, как полное непонимание духа и стиля наполеоновских войн, попытка рассказать великую эпическую поэму на языке, доступном мелкому обывателю.
Этот план, как очень часто было у Наполеона, постоянно изменялся и уточнялся под влиянием приходившей информации, сохраняя при всем при этом общую линию, свою простоту и последовательность. Видоизменения не были похожи на безалаберные метания из стороны в сторону, а происходили так плавно и естественно, что сторонним наблюдателям и даже первым действующим лицам казалось, что все было так и задумано с самого начала.
Первое изменение и уточнение произошло буквально в тот момент, когда войска только еще выступали из лагеря. 28 августа Наполеон несколько изменил маршруты движения корпусов. Вместо того чтобы главные силы, шедшие из Булонского лагеря, форсировали Рейн в районе Страсбурга, они должны были перейти эту водную преграду в районе от Шпейера до Мангейма, то есть в 100–200 км севернее. Дело в том, что 26–27 августа Наполеон получил дополнительную информацию о сборах австрийцев и понял, что они значительно лучше готовы к началу войны, чем он предполагал. Так как император всегда считал своего противника разумным и решительным, он отныне несколько опасался за корпуса, шедшие из Ганновера и Голландии. Согласно первоначальному распоряжению, объединение всей массы войск шло просто по самому короткому и удобному пути и должно было осуществиться на Дунае. Теперь Наполеон не исключал, что австрийцы могут оказаться в Баварии раньше него. Для того чтобы не дать даже малейшего шанса неприятелю контратаковать войска на марше, он решает теперь сдвинуть маршруты корпусов из Булонского лагеря чуть севернее, так чтобы уже на Рейне «подать руку» идущим слева корпусам из Ганновера и Голландии.
Поэтому в этот же день, 28 августа, император посылает очередного надежного человека провести рекогносцировку уже немного другого района. Этим человеком стал верный командир элитной жандармерии генерал Савари. Ему поручено было изучить дороги от Мангейма через Хейльброн и Халл на Донауверт, а также осмотреть Штуттгарт. Как покажут дальнейшие события, это и будет тот путь, по которому действительно двинется армия.
Вечером 27 августа Наполеон посылает приказ о выступлении всем командующим корпусами, и в шесть утра 28 августа застывшим в строю с оружием и походной амуницией батальонам был зачитан приказ императора о выступлении в поход. Солдаты встретили эти слова с ликованием. Армия устала уже от двухлетнего ожидания. Она была великолепно подготовлена и рвалась в бой. Не удалось форсировать Ла-Манш – не беда. Есть другой противник, впереди ждет другая слава.
Приказом на 29 августа армия, выступившая в поход, официально получила название Великая армия. С этого момента Великая армия станет для большинства людей синонимом слов «армия Наполеона». Однако это не совсем так. Великая армия – это название войск, действующих на главном театре военных действий под личным командованием самого императора, да и то не всегда. Крупные соединения, оперировавшие на других театрах военных действий, получали название по территории, где они действовали. В 1805 г. это была так называемая Итальянская армия под командованием маршала Массена.
Приказом на день от 30 августа было объявлено о структуре и организации Великой армии. Будет разумно, прежде чем вслед за ее полками отправиться в знаменитый поход, сказать хотя бы несколько слов о ее составе (подробное расписание см. в приложении).
1-м корпусом Великой армии стала бывшая Ганноверская армия (название, как только что указывалось, давалось по месту действия или расположения армии) маршала Бернадотта из двух пехотных дивизий и одной кавалерийской – 14 668 человек[332]при 34 орудиях.
2-й корпус – бывшее отдельное крыло Армии Берегов Океана, располагавшееся в Голландии. Командующий – генерал Мармон (три пехотные дивизии и одна кавалерийская – 20 037 человек, 26 орудий).
3-й корпус – бывшее правое крыло Армии Берегов Океана, лагерь в Амблетезе. Командующий – маршал Даву (три пехотные дивизии и одна кавалерийская – 25 161 человек, 48 орудий).
4-й корпус – бывший центр Армии Берегов Океана, лагерь в Булони. Командующий – маршал Сульт (четыре пехотные дивизии и одна кавалерийская – 28 793 человека, 36 орудий).
5-й корпус – бывший авангард Армии Берегов Океана, лагерь в Вимере. Командующий – маршал Ланн (две пехотные дивизии и одна кавалерийская – 25 689 человек, 34 орудия)[333].
6-й корпус – бывшее левое крыло Армии Берегов Океана, лагерь в Этапле и Монтрейе. Командующий – маршал Ней (три пехотные дивизии и одна кавалерийская бригада – 21 250 человек, 30 орудий).
7-й корпус – бывшее отдельное крыло Армии Берегов Океана, дислоцировавшееся в Бретани. Командующий – маршал Ожеро (две пехотные дивизии и один полк кавалерии – 12 447 человек, 24 орудия).
Легкая кавалерия и большая часть артиллерии, как видно из расписания, были приданы этим корпусам. Тяжелая кавалерия дивизии д’Опуля и Нансути, а также все драгуны (четыре дивизии: Клейна, Вальтера, Бомона и Бурсье) были объединены под общим командованием маршала Мюрата. Он же был назначен официальным заместителем императора (lieutenant de l’Empereur) на театре военных действий. Общая численность резервной кавалерии – 20 950 человек, 28 орудий. Сюда же входила дивизия спешенных драгун под командованием Бараге д’Илье – 5505 человек.
Дело в том, что форсировать Ла-Манш с полным штатным количеством лошадей в полках было бы просто немыслимо. Поэтому значительная часть драгун должна была сесть на транспортные суда без лошадей и добыть их уже непосредственно на территории Англии. Разумеется, что в течение нескольких дней было физически невозможно снабдить их лошадьми. Поэтому эти драгуны отправлялись в поход в пешем строю в надежде позже получить коней.
Часть артиллерии была сведена в отдельный резервный парк – 3349 человек, 56 орудий. И наконец, главным резервом армии являлась элита из элит – Императорская гвардия – 6265 отборных пехотинцев, кавалеристов и артиллеристов, 24 орудия.
Таким образом, общая численность Великой армии к моменту начала боевых действий составляла 178 609 человек (139 189 пехоты, 25 327 кавалерии и 14 093 артиллерии) и 340 орудий. Со штабами и жандармерией в округленных цифрах можно оценить численность армии в 180 тыс. человек. С другой стороны, необходимо учитывать, что корпус Ожеро остался далеко позади основной массы войск и не мог принять участия в первых боевых операциях. Армия должна была также неизбежно понести маршевые потери при движении от Рейна до Дуная. Поэтому реально участие в первых боях кампании могли принять примерно 165 тыс. солдат и офицеров при 316 орудиях.
Большинство источников сходится на том, что за долгое время пребывания в лагерях армия получила прекрасную боевую подготовку. Маршал Мармон так рассказывал о занятиях с войсками своего корпуса: «…два дня в неделю занимались батальонной школой и три дня в неделю маневрами целыми дивизиями. В воскресенье весь армейский корпус, составленный из трех дивизий, маневрировал вместе, а каждые две недели были большие маневры с огневой подготовкой; специальный полигон был задействован для обучения артиллерии… так что каждый день был заполнен, и даже во время отдыха солдаты приходили посмотреть, как упражняются другие. Войска быстро достигли степени обученности, которую трудно себе вообразить. Я никогда не видел французские части достигшими в боевой подготовке столь высокой степени совершенства. Полки, получившие такую отличную подготовку, сохранили ее надолго; и даже после длительных войн в них оставались следы пребывания в этих лагерях…»[334]
«Никогда Франция не имела еще таких прекрасных войск, так хорошо подготовленных к войне, – написал адъютант маршала Сульта де Сен-Шаман. – Никогда они не были наполнены таким прекрасным боевым духом, и, видя их, можно было легко предсказать исход войны»[335].
Действительно, если обратиться к составу армии, хорошо видно, насколько она была закаленной и боеспособной. Несмотря на то что начиная с 1798 г. армия пополнялась за счет призывников, в ее рядах было много опытных бойцов. Из 115 582 человек рядового и унтер-офицерского состава главных сил (о которых есть данные) 50 338 человек (43,5 %) уже участвовали по крайней мере в одном военном походе. А почти четверть состава имели не менее десяти лет службы. Это значило, что эти солдаты были зачислены на службу в 1795 г. или ранее и за их плечами было участие в нескольких кампаниях республиканской армии, а многие воевали с самого начала революционных войн. Наконец, в каждом полку было по крайней мере 30 унтер-офицеров, начавших службу еще в королевской армии[336].
Наличие подобного количества старослужащих солдат и унтер-офицеров объясняется политикой Наполеона, стремившегося поощрить сверхсрочников. Наконец, несмотря на то что срок службы определялся законом в пять лет, в случае войны она становилась бессрочной – до окончания боевых действий. Как известно, в мае 1803 г. началась война, и те, кто не был демобилизован в 1802 г. – начале 1803 г., остался служить, в принципе, до самого конца войны.
Согласно закону, в армию брали тех, кто достиг 20-летнего возраста (необходимо заметить, что, так как потребности войск были невелики в первые годы Империи, на службу брали по жеребьевке – реально в ряды армии зачислялось в эти годы только 40 % от общего числа призывников данного года). Исследования, проведенные автором данной книги на основе изучения послужных списков около 10 тыс. солдат наполеоновской армии 1805–1812 гг., показывают, что закон строго выполнялся. Средний возраст призывника равнялся 20,5 года, а средний возраст солдата в эти годы был примерно 23 года. Нет сомнения, что в армии 1805 г., где только чуть более половины солдат были недавними призывниками, средний возраст был несколько выше – примерно 25 лет.
Большинство офицеров прошли свой путь к эполетам, начав его с рядового. Специальная Военная школа была создана только в начале 1803 г., и потому среди 5 тыс. офицеров Великой армии 1805 г. только около сотни были ее выпускниками. Поэтому по современным понятиям возраст младших офицеров французской армии был на редкость зрелым. Средний возраст сублейтенантов был в это время 32 года, а лейтенантов – 37 лет! При этом полковники и генералы были необычайно молоды. Средний возраст полковников был 39 лет, а генералов – всего лишь 41 год[337].
Это удивительное по современным понятиям сочетание легко объясняется – почти все офицеры и генералы наполеоновской армии вышли из горнила революционных войн. Бывшие генералы королевской армии либо эмигрировали, либо были казнены революционным трибуналом, либо просто тихо оставили службу. То же самое произошло и со старшими офицерами. Поэтому в ходе революционных войн произошло гигантское обновление командных кадров. Солдаты, у которых было образование, храбрость и желание служить, быстро продвигались по ступеням военной иерархии. Особенно стремительно продвинулся тот, кто до революции был уже младшим офицером или унтер-офицером. Именно эти люди к 1805 г. стали генералами. С другой стороны, младшие офицеры – это также бывшие солдаты революционной армии, но те, у кого было меньше способностей или кому просто не повезло. Их возраст почти не отличался от возраста их командиров.
Наконец, самое высшее командование было просто на редкость молодо. Императору только что исполнилось 36 лет, маршалу Бернадотту, командующему 1-м корпусом, было 42 года, генералу Мармону, командующему 2-м корпусом, 31 год, маршалу Даву (3-й корпус) 35 лет, маршалу Сульту (4-й корпус) 36 лет, маршалу Ланну (5-й корпус) 36 лет, маршалу Нею (6-й корпус) также 36 лет. «Старыми» по масштабу этой армии были только начальник ее генерального штаба маршал Бертье, которому был 51 год, и маршал Ожеро, командующий 7-м корпусом, которому в октябре 1805 г. исполнилось 48 лет.
Таким образом, Великая армия обладала изумительными возрастными характеристиками. В ней было много прошедших войну солдат, ее унтер-офицеры и младшие офицеры были все опытнейшими бойцами, имевшими за плечами десять лет победоносных войн, а ее высшее командование, также прошедшее войны, походы и лишения, было столь молодо, что сохранило порыв, дерзость и энергию юности. К этому нужно добавить полную уверенность в успехе, которую дало им участие в многочисленных победоносных войнах.
Наконец, блистательные победы Наполеона Бонапарта в его военных походах и гигантские успехи его внутриполитических преобразований заставили армию поверить абсолютно и непререкаемо в своего императора. Она была готова за ним в огонь и в воду. Талантливый психолог, Наполеон сумел создать такую систему поощрений и наказаний, которая стимулировала желание каждого отличиться на своем посту, показать другим, что он достоин быть в рядах этих доблестных бесстрашных войск. «Я заменил страх и кнут честью и соревнованием», – сказал Наполеон. Действительно, умело разжигая благородное соревнование, поддерживая культ чести в рядах армии, он достиг действительно удивительных результатов. Один из его знаменитых офицеров легкой кавалерии де Брак, наставляя своих подчиненных, написал о том, как он понимает слово «честь»: «…это не значит презирать жизнь, предпочитая сохранение чести сохранению жизни. Это просто означает воздавать чести то, чего она заслуживает»[338].
Высокое чувство чести требовало от солдат и офицеров беззаветно выполнять свой долг в бою, не отставать от товарищей, когда они идут под пули. Если солдаты часто ворчали, когда им приходилось совершать тяжелые марши, то едва только раздавались первые звуки выстрелов, превозмогая усталость, они рвались к тому месту, где кипел бой. «Почему эти люди, которые вчера так ворчали, ругались, проклинали все на свете, исполняя простейшие распоряжения, следствием которого было в самом худшем случае одно-два лье марша сверх необходимого, почему сегодня эти же люди беспрекословно идут туда, где нужно ставить жизнь на карту? – писал офицер наполеоновской армии. – Потому что ворчать, когда идешь в бой, – это уже недалеко от трусости, а значит, и от бесчестья»[339].
Жажда славы, высокое чувство чести, желание подняться по ступеням военной иерархии и, наконец, просто упоение борьбой ради борьбы пронизывали всю армию Наполеона от солдата до маршала. «Офицеры и солдаты были несравненны в искусстве войны, – писал в своих великолепных по точности мемуарах хирург дивизии Сюше д’Эральд. – Фанатизм славы был доведен до самого высшего предела. Все жаждали боя… На марше не было видно ни одного роскошного экипажа, ни одной кареты не ехало за этой великолепной армией. Только сталь и огонь. Здесь все были бойцами. Полковники ели из котла деревянной или костяной ложкой суп, который сварили им гренадеры первого взвода. Командиры батальонов, полковой адъютант, старший хирург и его помощники ели и спали на биваке рядом с полковником, в шалаше, сделанном полковыми саперами… Полковник, командир батальона или полковой адъютант могли сказать: “Когда я был гренадером…” Но дисциплина от этого не страдала, она была очень строгой и справедливой… Все офицеры носили когда-то ранец [то есть были солдатами. –
Поделиться книгой: