Помоги проекту - поделись книгой:
Это была настоящая пощечина царю. Хотя и в форме намека, Александру дали понять, что довольно странно выглядит в роли блюстителя европейской нравственности человек, который замешан в убийстве своего отца. «Эта кровная обида запала в сердце Александра и поселила в нем неизгладимую ненависть к Наполеону, руководствующую всеми его помыслами и делами впоследствии, – писал в своих мемуарах Греч. – Принужденный заключить с ним мир в Тильзите, Александр принес в жертву своему долгу и России угрызавшее его чувство, но ни на минуту не терял его и, когда пришло время, отомстил дерзновенному совершенною его гибелью. Вообще Александр был злопамятен и никогда в душе своей не прощал обид, хотя часто из видов благоразумия и политики скрывал и подавлял в себе это чувство»[268].
С этого момента смыслом жизни, мотивом всех действий Александра I будет только одно – свержение Наполеона. Этой личной ненависти будут подчинены все действия царя, ради этого, несмотря ни на какие геополитические интересы, несмотря ни на какую холодность и нежелание вступать в союз европейских монархов, несмотря на надменную, пренебрегающую всеми российскими интересами политику Англии, он будет упорно, буквально пинками, заталкивать всю Европу в коалицию против своего врага. Талантливый русский историк, работавший в эмиграции, Борис Муравьев написал: «Разумеется, меньше всего заинтересован в этих действиях Александра был русский народ, которого герцог Энгиенский, расстрелянный в Венсеннском рву, заботил не больше, чем какой-нибудь мандарин, посаженный на кол по приказу Богдыхана»[269].
Начиная с конца апреля 1804 г. русский царь буквально забрасывает своими посланиями о необходимости немедленного создания коалиции австрийский и прусский двор. Обширную дипломатическую переписку этого периода поистине можно назвать диалогом двух глухих. Александр с редким упорством повторяет в своих письмах одни и те же доводы. В ответ он в очередной раз получает письма, где с ним во всем соглашаются, кроме одного, самого главного – царю нужен союз для немедленного начала наступательной войны, австрийцы и пруссаки никак на подобную войну идти не хотят.
25 апреля (7 мая) 1804 г. Александр пишет в очередной раз послу России в Вене А. К. Разумовскому и в который раз повторяет свои доводы, которые посол должен донести до непонятливых австрийцев: «Несмотря на то что в силу местоположения моих владений мне нечего особенно опасаться французов (!), я все же счел, что не могу оставаться безразличным к опасностям, угрожающим другим государствам Европы; …я поспешил предложить свое сотрудничество и помощь венскому двору как наиболее заинтересованному в поддержании равновесия в Европе». Царь вновь и вновь повторяет: «…я не могу согласиться с мнением, что союз подобного рода [оборонительный. –
Как всегда, Александра не смущают противоречия самому себе. Он пишет: «…я очень далек от того, чтобы желать войны» и тут же добавляет: «…каким бы образом ни началась война на континенте, она должна рассматриваться как оборонительная, поскольку французское правительство уже давно начало прямую агрессию против всех европейских государств». Это письмо царя, такое же пространное, как и все остальные, можно читать только между строк. Здесь постоянно лицемерно повторяется мотив «миролюбия» и тут же одно за другим следуют требования немедленно начать войну, чтобы спасать «страждущую Европу»[270].
Определенно, Александр страдал графоманией, потому что 25 апреля (7 мая) 1804 г. он пишет еще одно письмо на многих страницах, на этот раз лично обращенное к императору Францу II, где он практически слово в слово повторяет то, что он изложил своему послу. Наконец, в этот же день огромное письмо русскому послу в Вене пишет и Чарторыйский, где он опять почти буквально перепевает на все лады те же самые доводы. Впрочем, его послание немного короче и немного откровеннее, чем письмо царя. Оно завершается плохо скрытой угрозой в адрес австрийцев: «Если, однако, вопреки всем соображениям собственной выгоды эти державы не захотят действенным образом воспротивиться пагубным предприятиям, прежде всего касающимся именно их, и способствовать спасению Европы от бездны, разверзнувшейся, чтобы поглотить ее, император, с болью глядя на то, как они стремятся к своей собственной гибели, и зная, что им не в чем упрекнуть его, без труда наметит меры, диктуемые безопасностью и пользой его собственных владений, совершено отделив их от интересов своих соседей…»[271]
Но, как ни странно, незадачливые австрийцы никак не могли увидеть «разверзнувшуюся бездну» и не собирались «воспротивиться пагубным предприятиям». Император Франц заявил Разумовскому: «Французы мне ничего не сделали, и я ими очень доволен»[272].
Одновременно общественное мнение Вены было настроено против войны. Мы уже упоминали об эрцгерцоге Карле, который был противником военной авантюры. Эрцгерцог, брат императора, полководец, победитель во многих сражениях с французами, пользовался огромным авторитетом в военных кругах австрийской монархии. Вполне понятно, что его поддерживал генералитет, но о том, насколько суждения эрцгерцога Карла о перспективе войны с Францией не были мнением лишь одного человека, а выражали характерные взгляды австрийского военного руководства, говорит интереснейший документ.
Это донесения русского секретного агента в Вене, некого шевалье Маллиа[273]. Они написаны в 1804–1805 гг. и отражают как позицию австрийских правящих кругов, так и столичного общественного мнения. Вот что доносил Маллиа в июне 1805 г.: «Выйдя из мастерской Кановы, я встретил несколько австрийских генералов из числа тех, которые проводят свою жизнь в Вене и не желают ни за что ее покидать… Я вынужден был выслушать долгую проповедь, направленную против войны и против русской политики. “Сейчас идет подготовка к войне, – сказали они, – в этом никто не сомневается, но нужно сказать, что общественное мнение желает лишь мира и верит лишь в мир. Наши военные приготовления зашли так далеко, что превратились в угрозу. А Бонапарт до сего времени демонстрировал лишь миролюбие. В нашу роль не входит ему угрожать.
И что мы можем ожидать от этой новой войны, – продолжали генералы. – Разве мы сейчас более сильны, чем были раньше, тогда, когда потерпели поражение? Или, быть может, Франция стала слабее за счет того, что она чуть ли не вдвое увеличила свое население и территорию, окруженную мощными крепостями и горами?.. Говорят, что за нас Россия, но когда она придет на помощь и с каким количеством войск? Россия слишком далека от театра военных действий, ее заинтересованность слишком мала, чтобы надеяться на ее действенную помощь… мы очень удивляемся в Вене, – добавили они, – что Россия вдруг воспылала к нам такой нежностью, желая увлечь нас в войну. Зато она очень колючая и нелюбезная, когда речь идет о малейшем приобретении для нашей страны. Когда в Петербурге идет речь о Вене или Берлине, нет сомнения, к кому будут обращены все симпатии. Что касается Австрии, с ней будут спорить за каждый арпан[274]территории, в то время как Пруссии с удовольствием отдадут целые провинции… Более того, если Пруссия должна остаться арбитром в Северной Германии, в то время, как Австрия будет подвергаться опасности, дабы воссоздать химерическое равновесие Европы, война становится для нас настоящим безумием”. Так думают, по заявлению австрийских генералов, все жители Вены от сапожника до князя…
Если Пруссия не вступит в коалицию, общественное мнение будет готово на любые жертвы, лишь бы только сохранить мир. Пусть Бонапарта признают императором хоть двух Галлий, а Бачиокки[275]пусть хоть герцогом Венецианским, хоть князем Тирольским.
Потом генералы вспоминали о том, как повела себя Россия в войнах против турок и в войнах против революции. “Сколько было обещания от русских и сколь мало они дали! Сколько долгов мы наделали, сколько провинций потеряли… А Пруссия при этом увеличилась за счет поражения Австрии, и при этом Петербург сохранил по отношению к Пруссии ту же самую трогательную любовь. Невозможно, – считают они, – продолжать действовать подобным образом”»[276].
Пруссия же категорически не хотела вступать в коалицию. Прусский король заявил русскому послу, что желает «сохранить мир и спокойствие на континенте, сохранить процветающую Францию, а не унижать ее (!)», кроме того, «наиболее существенные интересы его монархии и его возможности призывают его ограничиться в своих заботах в этом отношении с Севером; что же касается Юга, то он может и должен предоставить заботу о нем державам, более него заинтересованным в этом, например Австрии»[277].
Наконец, еще ранее в послании, обращенном к графу Гаугвицу, прусский король недвусмысленно декларировал: «…только непосредственные действия Франции против территории Пруссии заставят меня взять в руки оружие»[278].
Но это еще не все. Пруссаки были готовы с оружием в руках отстаивать свое право не воевать по прихоти других держав! Во французском военном архиве хранится трофейный документ, который называется «Рассуждения о первых операциях прусской армии против австрийских войск…». Этот документ составлен в июле 1804 г. прусскими штабными офицерами на случай войны с Австрией и Россией. План войны спокойно, деловито, без всякого трепета перед предполагаемым столкновением, разбирает возможные действия на случай «войны с Австрией и Россией в союзе… с Францией»![279] Как ясно, несмотря на кокетство королевы Луизы и ее авансы Александру, прусское командование готовилось к войне не с Наполеоном, а с теми, кто хотел вынудить Пруссию воевать!
Таким образом, если первая и вторая коалиция против республиканской Франции сложились почти что спонтанно под влиянием форс-мажорных обстоятельств, третья коалиция не могла бы появиться на свет без упорной и целенаправленной деятельности Александра.
В этой исступленной подготовке войны против Франции царю помогало всего лишь несколько человек: уже много раз упоминавшийся Семен Воронцов, а с начала 1804 г. товарищ (заместитель) министра иностранных дел Адам Чарторыйский. Молодой польский магнат весьма откровенно пишет о событиях того времени в своих мемуарах. Он открыто признает, что согласился занять этот пост только для того, чтобы защищать польские интересы, а точнее, то, что он рассматривал как таковые.
Согласно его мнению, не было ничего опаснее для дела восстановления Польши, чем русско-французский союз. В этом, без сомнения, есть рациональное зерно, ведь, когда наметилось русско-французское сближение, Бонапарт запретил всякую активную политическую деятельность польских эмигрантов в Париже, а героев польских легионов, оставшихся в рядах французской армии, послал подавлять восстание негров на Сан-Доминго, подальше с глаз.
Чарторыйский считал, что война с Францией вызовет войну и с Пруссией (принимая во внимание прусский документ о готовности воевать, мнение князя было не лишено логики). «Тогда было бы провозглашено Польское королевство под скипетром Александра», – писал Чарторыйский. Молодой магнат, конечно, не говорит об этом в своих мемуарах, но он, похоже, видел не только «скипетр Александра», но и корону нового королевства на своей голове. Таким образом, все его усилия были направлены на то, чтобы любой ценой разжечь в Европе континентальную войну. Все, что сказано здесь, – не домыслы, а черным по белому написано самим князем.
В результате получилось великолепное трио: царь, желавший войны из личной ненависти, его министр, желавший войны, чтобы воссоздать Польское королевство, и посол в Англии Воронцов, желавший войны во имя защиты дорогих его сердцу британских интересов.
В течение долгого времени советские историки, как черт от ладана, бежали от рассмотрения истинных причин создания третьей коалиции. Потому что ясно, если начать поднимать документы, теория превентивной войны, защищающая интересы России, рассыпается как карточный домик. Ни о каких интересах страны ни царь, ни его подручные и не думали. В лучшем случае можно сказать, что они хлопотали о корысти тех представителей российского правящего класса, которые наживались за счет продажи зерна со своих поместий в Англию.
Это ни в коем случае не оправдывает экспансионистскую политику Наполеона, которая стала еще более заметна после провозглашения империи во Франции. Однако, чтобы хоть как-то задеть регионы, где Россия имела свои интересы, Наполеон был бы вынужден разгромить Австрию. Так как габсбургская монархия не собиралась ни в коем случае в одиночку атаковать Францию, никакого повода у Наполеона для того, чтобы вести войну с ней, не было.
А если бы он вдруг ни с того ни с сего напал на нее, у России был бы прекрасный случай показать свою силу. В этой ситуации Австрия целиком и полностью была бы на стороне русских и сражалась бы не «для галочки», потому что ее за уши втягивают в союз, а во всю свою силу. Нет сомнений, что и пруссаки не могли бы в подобной ситуации остаться в стороне. Тогда действительно война была бы не только мотивирована, но и необходима. Это было бы очевидно для каждого простого австрийского, прусского и русского солдата. Подобная война была бы поистине священной и справедливой… но Наполеон не собирался нападать на Австрию, по крайней мере в обозримом будущем.
Как государственный человек, который мыслил интересами своей страны, он никак не мог понять политику Александра. Он не видел выгоды для России в предстоящей войне, и поэтому ему казалось, что царь окружен дурными советниками, что министров подкупает английское золото. Подобную же точку зрения разделяли и многие его сотрудники. Самое интересное, что даже те, кто находился в Петербурге, не могли проникнуть в суть происходящего.
После того как Россия и Франция обменялись жесткими нотами, французский посол Эдувиль покинул Петербург. Его место занял временный поверенный в делах Реневаль, которого в свою очередь сменил консул Лессепс. 12 октября 1804 г., когда создание коалиции шло уже полным ходом, Лессепс написал из Петербурга: «Я считаю, что господин граф фон Гольц, посол Пруссии в России, работает самым серьезным образом над сближением русского и французского дворов. Он часто встречается с князем Чарторыйским и регулярно посылает курьеров в Берлин… Все сходятся на мысли, что эти переговоры предназначены, чтобы восстановить доброе взаимопонимание между двумя самыми могущественными государствами Европы. Надежду на счастливый результат дают намерения императора (!!), который, несмотря на инсинуации проанглийской партии, сопротивляется ее влиянию и отбрасывает все предложения, которые могли бы привести к возникновению континентальной войны (!!)»[280]. Это донесение не просто свидетельство изумительной близорукости французского дипломата, а лишь констатация факта – позицию Александра было невозможно понять с точки зрения рациональной.
В то время когда Лессепс все еще надеялся «восстановить доброе взаимопонимание между двумя самыми могущественными государствами Европы», по приказу Александра I с дипломатической миссией в Лондон отправился Н. Н. Новосильцев. Николай Николаевич Новосильцев занимал пост товарища (заместителя) министра юстиции и, казалось бы, к дипломатической деятельности не имел прямого отношения, но он относился к числу «молодых друзей»[281] царя. Миссия же, которая была ему поручена, требовала прежде всего полного доверия со стороны Александра, ибо в задачу Новосильцева входили переговоры по непосредственному заключению военного союза между Россией и Англией.
Инструкции, данные ему 11 (23) сентября 1804 г., поражают своим объемом – около 30 тыс. знаков! Удивляют они также запутанностью, туманностью и категорическим желанием не называть вещи своими именами. Все листы обширного опуса пропитаны лишь одним – ненавистью к наполеоновской Франции, прикрытой иезуитскими, лицемерными фразами. Несмотря на то что этот документ не раз разбирался историками, он стоит того, чтобы на нем остановиться, так как здесь раскрываются все принципы политики Александра I и его помощника Чарторыйского, перу которого, кстати, по большей части и принадлежат инструкции.
Документ начинается с длинной преамбулы, где на все лады уже в тысячный раз повторяются переживания по поводу страданий Европы и Франции и делается первый вывод: «прежде чем освободить Францию, нужно сначала освободить от ее ига угнетаемые ею страны». Потом, разумеется, царь планировал заняться «освобождением» самих французов. «Мы объявим ей [французской нации. –
Чтобы лучше объяснить собеседникам Новосильцева, отчего же «стонет» Франция, империи Наполеона даются самые чудовищные характеристики: «отвратительное правительство, которое использует в своих целях то деспотизм, то анархию». Касаясь будущего устройства побежденной страны, Александр глубокомысленно заявлял: «Внутренний социальный порядок будет основан на мудрой свободе». Рецепт «мудрой свободы», конечно же, лучше всего знали в Европе властитель 20 млн русских крепостных крестьян и английские банкиры.
«Россия и Англия распространят вокруг себя дух мудрости и справедливости», – уверенно писал Александр. Впрочем, дух мудрости и справедливости понимался довольно своеобразно. Например, говорилось: «Очевидно также, что существование слишком маленьких государств находится не в согласии с поставленной целью, потому что, не имея никакой силы… они не служат… никоим образом для общего благополучия (!!)».
После пространных рассуждений о мудрости и справедливости русский царь переходил к более приземленным задачам, которые были более доступны пониманию английских министров. По его мнению, было необходимо, «чтобы две державы-покровительницы сохранили некоторую степень господства в делах Европы, потому что они единственные, кто по своему положению неизменно заинтересован в том, чтобы там царили порядок и справедливость».
Интересно, что, «переживая» за судьбу Турции и постоянно стращая султана захватническими видами французского правительства, царь мельком замечает: «Обе державы должны будут договориться между собой, каким образом лучше устроить судьбу ее различных частей»[282]. Что царь понимал под этим, очень хорошо и ясно изложено в письме Чарторыйского Воронцову от 18 (30) августа 1804 г.: «Возможно, станет необходимой оккупация некоторых частей Оттоманской империи со стороны наших дворов, что будет единственным средством обуздать властолюбие Бонапарта (!!)»[283].
Даже когда хорошо знаешь лицемерие Александра, его наставления своему посланнику не могут не вызвать удивления. Готовя войну, он все время заявляет о том, что желает мира. Не решаясь и пальцем пошевелить для того, чтобы хоть как-то исправить кричащие язвы российского крепостничества, он желал осчастливить 30-миллионный народ, принеся ему на штыках власть, которую французы свергли и против восстановления которой отчаянно сражались уже в течение десяти лет. Возмущаясь произвольными аннексиями Бонапарта, он сам желал перекроить карту Европы, стирая с лица земли маленькие государства, которые «никоим образом не служат для общего благополучия». Выдвигая в качестве одного из мотивов войны французскую угрозу Османской империи, он без зазрения совести планировал аннексию всех ее европейских владений. Наконец, завершал Александр свой иллюзорный политический прожект утопической идеей установления всеобщего мира и гармонии в Европе!
Удивительно, как известный французский специалист по истории эпохи Александра I Мари-Пьер Рей нашла в этой абракадабре «морально-нравственный аспект битвы, в которую вступал царь»! Согласно историку, Александр желал предложить «геополитическую систему, которая должна была победить наполеоновскую, ибо она уважала права наций и права личности (!)»[284]. Как это должно было сочетаться с насильственным свержением власти во Франции, ради которого нужно было положить миллионы жизней, уничтожением малых государств, переделом границ других, Мари-Пьер Рей не сообщает.
Прагматичные английские политики с ходу отмели все химеры Александра. Они вынесли из прекраснодушных рассуждений только один ясный и простой факт – Россия желает войны с Наполеоном. Это их более чем устраивало. Все остальное Уильям Питт, вновь ставший в мае 1804 г. первым министром, пропустил мимо ушей. Он не был утопистом, его мало заботила концепция всеобщего блага и необходимости «распространять вокруг себя дух мудрости и справедливости», зато он четко и ясно видел интересы правящего класса своей страны. Как блистательный психолог, он нюхом почувствовал, что русский царь не просто ищет взаимовыгодного союза, а жаждет по непонятным для Питта причинам войны с Наполеоном. Поэтому английский премьер-министр повел себя с Новосильцевым с твердостью, которую можно было бы в других обстоятельствах оценить как спесивую самоуверенность, граничащую с тупостью.
Вместо того чтобы с благодарностью броситься в объятия русского союза, он в буквальном смысле продиктовал России условия договора.
Питт высокомерно отбросил все попытки русской стороны затронуть вопрос статуса Мальты. Остров в Средиземном море отныне являлся базой британского флота и точка. Так же уверенно и без малейших сантиментов английский министр разрешил проблему морской конвенции – Англия будет действовать на морях так, как ей выгодно. В русском проекте было много прекраснодушных фраз о свободе Италии. Питт перечеркнул их раз и навсегда. Он тоже считал, что Францию нужно убрать с североитальянских земель и укрепить Пьемонт. Однако ни о какой свободе для итальянского народа речи идти не могло. Англичане, желая усилить Австрию, потребовали передачи ей в будущем практически всей Ломбардии. Наконец, английского премьер-министра было сложно одурачить туманными фразами о «необходимой оккупации некоторых частей Оттоманской империи». За всей галиматьей пустых фраз он прекрасно видел желание России утвердиться на Ближнем Востоке, чего англичане боялись еще больше, чем хозяйничанья там Франции. «Помогать какой-нибудь стране означает самый удобный способ завладеть ею», – с язвительной иронией заметил Питт. Таким образом, отбросив все русские предложения, английское правительство просто-напросто наплевало как на самого царя, так и на все его искренние или притворные утопические схемы.
Уже упомянутый Борис Муравьев совершенно справедливо отметил: «В страхе, как бы не сорвался его проект, Александр оставил в руках англичан мыс Доброй Надежды и – что просто невообразимо – Мальту. В этот момент он мог бы потребовать как компенсацию за огромные жертвы, на которые он вел свою страну, по крайней мере, немедленное возвращение острова Мальты ордену под суверенитетом и протекторатом России. Ничего подобного не было сделано. Сам дающий, он действовал так, как жалкий проситель»[285]. Даже один из самых рьяных сторонников союза с Англией, Чарторыйский, изумленный наглыми требованиями британских министров, вынужден был написать, что Англия «хочет направлять континент в своих собственных целях и не заботиться ни об общем положении вещей, ни о мнении других держав»[286]. Но ничто не могло остановить поистине одержимую, не знающую никаких доводов разума жажду Александра воевать с Францией. Царь молча снес все оскорбительные, презирающие интересы России требования Уильяма Питта.
Известный петербургский историк Борис Кипнис утверждает, что причиной старания Александра развязать войну было стремление к «державности». Мол, Наполеон, хозяйничая в Западной Европе, оскорблял величие России, и потому царь не мог не ответить на это войной, дабы поддержать престиж и авторитет своей державы. Если кто и оскорблял честь и достоинство России, это был Уильям Питт и наглое, надменное поведение британских политиков, обращавшихся с Россией как со своей колонией. Никакого уважения, никакого малейшего, хотя бы символического жеста в отношении Российского государства, а лишь выгода Англии, которую Александр фактически сделал целью действий на международной арене, лишь бы начать войну.
Результатом миссии Новосильцева и последовавших за ней переговоров было подписание 30 марта (11 апреля) 1805 г. в Петербурге англо-русского союза. Согласно его статьям предусматривалось создание «общего союза» против Франции. Россия брала на себя обязательство выставить 115 тыс. солдат для боевых действий против Наполеона. Интересно, что, даже еще не получив согласия австрийцев, было прописано, что они выставят для ведения войны 250 тыс. человек. Можно сказать, что все обязательства, как военные, так и послевоенные, брала на себя Россия. Англичане же обещали лишь участвовать в войне своими морскими и сухопутными силами, а также выплатить субсидии участникам коалиции. Но дело в том, что английский флот и так без всяких договоров вел войну на море, сухопутных сил англичане практически не выставили, а субсидии России были выплачены не полностью и с опозданием.
В то время когда Александр и его министр иностранных дел усиленно сколачивали коалицию против Франции, взгляды Наполеона были обращены исключительно в сторону моря. В январе 1804 г. он снова посещает Булонь, чтобы инспектировать поистине титанические работы по подготовке гребной флотилии. В конце июля император опять прибыл в Булонский лагерь. В ходе этих инспекций Наполеон проводил многочисленные консультации с адмиралами и специалистами в морском деле. Перед императором со всей очевидностью встала труднейшая техническая задача. Булонская гавань, так же как и гавани Амблетеза и Монтрея, таковы, что во время отлива суда, стоящие там, оказываются на мели. Поэтому выйти в море можно только во время прилива. Флотилия стала столь многочисленная, что оказалось, что за время одного прилива ее физически невозможно в полном составе вывести в море. В результате план, согласно которому армия должна была форсировать Ла-Манш, используя штиль, оказался весьма сомнительным. Необходимо было овладеть проливом не на 8–12 часов, а минимум на двое суток. Но надеяться на полный штиль в течение двух суток было крайне сложно.
Адмирал Гантом написал по этому поводу следующее: «…я считаю экспедицию флотилии если и не невозможной, то, по крайней мере, рискованной…» Но он вовсе не советовал отказаться от идеи десанта. Гантом добавлял далее, что для успеха предприятия необходимо «…внезапно атаковать вражеские суда перед Булонью (их здесь не более нескольких линейных кораблей и нескольких фрегатов), выбить их из пролива и сделать его свободным не на восемь часов, а на сорок восемь»[287].
В результате Наполеон принимает решение – для того, чтобы десант стал реальным, необходимо содействие эскадр линейного флота. Они должны, прорвав английскую блокаду, войти в Ла-Манш, сковать боем английский флот и дать возможность тем самым переправиться легким судам. Увы, грандиозный маневр императора оказалось технически невозможно реализовать летом 1804 г., и силой обстоятельств операция была перенесена на следующий 1805 г. А пока, для того чтобы поддержать моральный дух войск, Наполеон объезжал полки, проводил смотры, раздавал награды.
Грандиозное военное торжество состоялось 16 августа 1804 г. Император устроил раздачу крестов Почетного Легиона лучшим воинам своей армии. На склонах естественного амфитеатра, образованного холмами у моря, выстроились 70 тыс. солдат под общим командованием маршала Сульта. По сторонам императорского трона расположились сводные оркестры. С одной стороны 2000 музыкантов, с другой – 2000 барабанщиков! В десять часов утра в окружении огромной свиты прискакал Наполеон, его появление было встречено залпами артиллерийского салюта и громовым восклицанием «Да здравствует император!», вырвавшимся из десятков тысяч солдатских глоток. Поднявшись к трону, император брал выложенные на щит знаменитого рыцаря Баярда кресты и награждал достойнейших. Празднество закончилось грандиозным парадом.
21 августа 1804 г. Наполеон покинул Булонь и отправился в большую инспекционную поездку по северу и северо-востоку Франции. Нужно сказать, что речь идет о Франции 1804 г. и потому среди городов, в которых торжественно встречали императора, были Аахен, Гент, Кельн, Кобленц, Майнц, Трир и Люксембург. Император вернулся в Париж 12 октября. Здесь полным ходом шла подготовка к самой знаменитой из всех церемоний, произошедших в ту эпоху. 2 декабря 1804 г. в соборе Нотр-Дам де Пари папа римский Пий VII благословил императорскую корону и передал ее в руки Наполеона, который от лица французской нации возложил ее себе на голову. Герольд возвестил собравшимся: «Наиславнейший и августейший император Наполеон, император французов, повенчан на царствование и коронован!»
Принятие Наполеоном императорского титула и церемония коронации, на которой присутствовал папа римский, вызвали некоторое беспокойство в Европе – не было ли здесь претензий на нечто большее, чем власть во Франции? Тем не менее реакция европейских дворов была в общем сдержанной. Франц II признал новый титул Наполеона, а в качестве компенсации объявил себя наследственным императором Австрийской монархии[288].
Однако установление монархической формы правления во Франции неизбежно должно было повлечь соответствующие перемены и в Итальянской республике, президентом которой был Бонапарт. Действительно, итальянские власти поспешили внести изменения и в свою конституцию. 17 марта 1805 г. в тронном зале Тюильри император принял депутатов бывшей Итальянской республики, которые официально предложили ему принять корону нового королевства. Наполеон принял это предложение и тотчас же был провозглашен королем Италии. На самом деле перед этим решение вопроса итальянской короны заняло долгие месяцы, и акт 17 марта был лишь завершением длительных переговоров. Обсуждались и уточнялись детали новой конституции и самый главный вопрос – кто должен стать королем? Первоначально Наполеон планировал передать корону своему старшему брату Жозефу, но тот отказался, так как по конституции Французской империи он был главным наследником императора в отсутствии у последнего детей мужского пола. В результате корону Италии принял сам Наполеон…
Вечером 31 марта он выехал из Парижа и, остановившись ненадолго в загородном дворце Фонтенбло, направился в Италию. В отличие от обычных стремительных перемещений Наполеона, поездка проходила неторопливо, ибо во всех городах, через которые проезжал император, его ожидал торжественный прием. В конце апреля он совершил путешествие по Пьемонту, а 5 мая 1805 г. на поле сражения при Маренго провел смотр 30-тысячной армии, там же состоялась грандиозная «реконструкция» знаменитой битвы. Наконец, 8 мая в 16 часов Наполеон торжественно въехал в Милан.
Столица Итальянского королевства встретила его ликованием. «Огромные толпы народа теснились на широкой улице, – рассказывает очевидец. – Она была засыпана цветами. Императорская гвардия и Итальянская гвардия стояли вдоль улицы шпалерами. Многочисленная кавалькада почетной гвардии, набранная среди самых знаменитых семей собственников, интеллигенции и купечества, открывала путь императору и сопровождала его вместе с конной гвардией… Появление императора вызывало взрывы ликования, которые трудно описать. С особой силой радость народа проявилась, когда он подъехал к собору, где кардинал Капрара, архиепископ Милана, встретил его вместе со всем духовенством… Император остановился, чтобы принять благословение… а толпа сотрясала воздух криками “Viva el Re!”[289]. Все время пока двигался кортеж, раздавался грохот артиллерийского салюта, а колокола, которых в Милане великое множество, гудели, не умолкая. Итальянские дамы сыпали потоки цветов с высоты своих балконов… На улицах раздавались звуки полковой музыки и фанфары кавалерии»[290].
Наполеон повсюду демонстрировал, что он пришел в Милан не столько как император французов, а прежде всего как король Италии. Охрану его дворца несли совместно итальянские и французские гвардейцы, а на всех церемониях его сопровождал прежде всего штат итальянских придворных. Наконец, 26 мая в миланском соборе состоялась коронация, которая если не затмила, то, по крайней мере, сравнялась с блеском церемонии в Нотр-Дам. Для торжественного ритуала из церкви Сан-Джованни в Монце была доставлена под эскортом гвардейцев священная реликвия – корона лангобардских королей. Возлагая на свою голову древнюю железную корону, Наполеон громко произнес по-итальянски, так что звуки его слов гулко отдались под сводами собора, сакраментальную фразу первых королей Италии: «Господь мне ее дал, и горе тому, кто ее коснется!»
Однако поездка на Апеннинский полуостров не ограничилась величественными празднествами в Милане. 3 июня 1805 г. император и король, как теперь официально назывался Наполеон, принял депутацию Лигурийской республики, которая попросила принять республику в состав Французской империи.
Здесь следует сказать несколько слов по поводу этой небольшой республики. В ходе кампаний в Италии французы среди прочих государств полуострова вступили и на земли, принадлежавшие городу-государству Генуе. Под влиянием событий во Франции и Италии генуэзцы свергли власть олигархического правительства и образовали государство, которое учредило конституцию на манер французской. Это государство получило название Лигурийская республика по наименованию древних племен, когда-то живших на этой земле.
После присоединения Пьемонта к Франции, а особенно после начала франко-английской войны, положение Лигурийской республики стало очень сложным. Ведь она представляла собой всего лишь узкую полоску земли вдоль побережья Средиземного моря – знаменитую Генуэзскую Ривьеру. Сейчас это роскошные итальянские курорты, но тогда это была бедная земля, единственное богатство которой составляла морская торговля через генуэзский порт. Торговать же стало практически невозможно – англичане захватывали все генуэзские торговые суда, так как рассматривали республику как союзника Франции. Выступить на стороне англичан против Франции и Итальянского королевства было бы совершенно немыслимо – Лигурийская республика не располагала возможностью обороняться с суши. В результате не без подсказки со стороны Саличетти, представителя Франции в Генуе, сенат Лигурийской республики принял решение, что в подобном положении лучше уж просто-напросто войти в состав империи. Теряя при этом независимость, генуэзцы приобретали хотя бы некоторые выгоды, которые дает вхождение в состав могущественного государства.
Нет нужды пояснять, что Наполеон с «пониманием» отнесся к просьбе генуэзцев. Лигурийская республика была включена в состав империи, и 30 июня 1805 г. император и король торжественно вступил в ставший отныне частью его государства знаменитый итальянский город. Подобно Милану, Генуя встретила Наполеона бурным ликованием. Конечно, постарались власти, но, с другой стороны, в этой встрече присутствовала и искренняя радость. Как-никак генуэзцы покончили с двойственностью своего положения и надеялись на лучшее будущее.
В честь императора был дан праздник, который своим феерическим блеском затмил все виданное до этого. В бухте Генуи был сооружен самый настоящий плавучий храм, посвященный Нептуну. «Его огромный купол поддерживали шестнадцать ионических колонн, а промежутки между ними были украшены статуями морских божеств. Надписи на фронтоне возвещали, что император будет царствовать на морях, так же как он царствует на суше… Вокруг были сооружены плавучие острова, покрытые садами, где пальмы и кипарисы соседствовали с апельсиновыми деревьями, а в промежутках между ними били чистейшие фонтаны. Деревья были украшены флажками всех цветов и колокольчиками, которые звенели от движения волн. Вокруг сновали тысячи шлюпок и гондол. Из этого храма император мог наблюдать морские состязания… Когда спустилась ночь, между колоннами зажглись хрустальные люстры, и в воде тысячами цветов отражался их блеск. В воздухе летали светящиеся воздушные змеи, гондолы, наполненные огнями, сновали по бухте, а с плавучих островов раздавались прекрасные звуки музыки. По берегам стены, дома, дворцы, украшенные всеобщей иллюминацией, превратили великолепную Геную в сияющий амфитеатр. “Зрелище, с которым ничто не может сравниться ни в волшебстве, ни в величественности”. В десять часов вечера император под звуки торжественных гимнов направился во дворец Дураццо, последнего дожа Генуи, где он присутствовал на торжественном пиршестве вместе с императрицей и принцессой Элизой»[291].
Кстати, о принцессе Элизе. Это младшая сестра Наполеона, которую император не забыл своими милостями. Во время своего вояжа в Италию он внес еще одно изменение в итальянские границы. Небольшой город-государство Лукка, где бурлили политические страсти, также обратился с совершенно «добровольной» просьбой о том, чтобы Наполеон взял его под свою опеку. Что, разумеется, и было сделано. Лукка вместе с крошечным княжеством Пьомбино были переданы под власть Элизы, а ее муж Феликс Баччиоки стал князем Лукки и Пьомбино.
Звон колоколов миланской коронации отозвался сигналом тревоги в монархической Европе. Провозглашение Наполеона королем Италии, присоединение Генуи и Лукки прежде всего не на шутку обеспокоили австрийских политиков, чувствительных ко всему, что касалось итальянских дел. Большую тревогу вызвал уже сам новый титул Наполеона. Даже миролюбиво настроенные пруссаки восприняли это известие с раздражением. Посланник Франции в Берлине Антуан Лафоре написал по этому поводу Талейрану: «Вызывает сожаление, что Его Императорское Величество вместо титула точно определенного взял титул неопределенный – король Италии. В Европе привыкли называть так весь Апеннинский полуостров. Ревность, недоверие и многочисленные интриги могут возникнуть из-за этого порочного названия»[292].
Действительно, формулировка «король Италии» допускала весьма широкое толкование, подобными словами декларировалась потенциальная возможность объединения всего полуострова под скипетром Наполеона. Интересно, что в торжественном акте провозглашения императора французов королем Италии от 17 марта 1805 г. указывалось, что итальянская и французская короны будут раздельными и потомки императора не смогут сидеть одновременно на обоих тронах. Более того, указывалось, что при определенных условиях разделение корон произойдет уже при жизни Наполеона и он передаст трон Италии одному из своих преемников.
Однако интересны те условия, при которых должно было произойти вручение власти преемнику. В статье третьей говорилось следующее: «Когда иностранные войска уйдут из Неаполитанского королевства, с Ионических островов и с острова Мальта, император Наполеон передаст наследственную корону Италии одному из своих сыновей…» Таким образом, Ионические острова, где находился в этот момент русский гарнизон, официально объявлялись зоной жизненных интересов Итальянского королевства. Здесь стоит вспомнить, что эти острова до 1797 г. были частью венецианских владений. Таким образом, это можно было воспринять за намек на необходимость возвращения всех венецианских владений итальянцам, а значит, и необходимость отторгнуть их от габсбургской монархии.
Все эти декларации и действия Наполеона стали гирей, которая склонила чашу весов в Вене в сторону участия в коалиции. С того момента, как Россия и Англия приступили к созданию военного союза, австрийский император испытывал усиленный дипломатический нажим со стороны Лондона и Петербурга. Англичане сулили большие деньги, Александр настойчиво требовал, просил и угрожал. Однако до того момента, пока Наполеон занимался лишь десантом в Англию, Франц II, как уже указывалось, всеми способами сопротивлялся этому давлению. Действия императора французов в Италии стали переломным моментом в политике Австрии.
Судьба распорядилась так, что весть о присоединении Генуи к Французской империи пришла в Вену в тот момент, когда нажим со стороны царя осуществлялся с особым напором. Подписав договор с Англией, он уже не мог отступать и в самой категоричной форме требовал от австрийского императора вступить в коалицию. «Неужели Австрия хочет спокойно, не приготовясь к войне, не приняв мер безопасности, ожидать появления Бонапарта в средоточии ее Монархии и подписать унизительный для нее мир? Неужели страх, вселяемый в нее честолюбцем, сильнее надежды на Мое содействие? – писал Александр, не скрывая своих эмоций, русскому послу в австрийской столице. – Объявите Венскому Двору, что вместо обещанных Мною 115 000 даю ему 180 000 войск. Честь Моего Государства не позволяет Мне смотреть равнодушно на молчание соседей Моих, коим способствуют они порабощению земель, сопредельных Франции. Кажется, начиная войну, выгоды которой обращаются в пользу не Мою, а союзников Моих, Я приобретаю права на их доверенность. Не усматривая, однако, тому доказательств, Я решился добровольно и без просьбы посторонней увеличить число вспомогательных войск Моих»[293].
Таким образом, желая любой ценой вовлечь Австрию в войну, Александр бросил на чашу весов последний аргумент – увеличение численности русских войск, предназначенных для наступления. Одновременно он послал в Вену своего адъютанта генерала Винценгероде с поручением любой ценой заставить Франца II примкнуть к русско-английскому союзу.
Известия из Италии совпали по времени с новыми предложениями Александра и дали в руки Винценгероде великолепный козырь, которым он не замедлил воспользоваться. Австрийцы в результате согласились выступить против Наполеона, и 16 июля 1805 г. в Вене был принят план совместных военных действий в предстоящей кампании. Окончательно союзный трактат был подписан 28 июля (9 августа) 1805 г. австрийским послом в Петербурге графом Стадионом. Еще ранее, 14 января 1805 г., был подписан русско-шведский договор о военном союзе, а 10 сентября 1805 г. – договор между Россией и Королевством Обеих Сицилий (Неаполем). Наконец, 3 октября 1805 г. был заключен англо-шведский союзный договор. Он был подписан позже всех других, так как шведы затребовали субсидии, значительно превосходящие те, которые привыкли давать англичане, и только после долгого торга был достигнут компромисс. Третья коалиция против Франции была создана.
Таким образом, корона лангобардских королей дорого обошлась Наполеону. Напрашивается вопрос: зачем Наполеон, зная о колебаниях Австрии, пошел на рискованные шаги? Неужели помпезная церемония в Милане и узкая полоска Генуэзской Ривьеры стоили громадной континентальной войны? Или действительно, как часто утверждают историки, император французов рвался к мировому господству и для этого прежде всего стремился овладеть Италией и через нее всем Средиземноморским бассейном? Ответить на этот вопрос очень сложно и, более того, со стопроцентной уверенностью невозможно. Нападение со стороны коалиции, которое произойдет осенью 1805 г., не оставит Наполеону выбора. Ему нужно будет разгромить силы союзников на континенте и сделать так, чтобы они впредь не осмелились покушаться на его империю, – то есть снова ее расширить и усилить, тем самым спровоцировать новые войны… Совершенно невозможно утверждать, как бы он повел себя в отсутствие подобного нападения.
Трудно сказать, что было у Наполеона в голове в мае 1805 г., когда его встречала ликующая Италия. Однако известно следующее: уже в конце 1804 г. – начале 1805 г., несмотря на прекраснодушные рапорты его дипломатов в России, он стал получать и другие донесения, где говорилось о военных приготовлениях Александра и его переговорах с англичанами и австрийцами. Правда, в начале февраля, получив крайне доброжелательное письмо от австрийского императора, Наполеон на какое-то время успокоился. 1 февраля он написал военному министру Итальянского королевства генералу Пино: «…Обстоятельства изменились. У меня больше нет никакого беспокойства. Мои отношения с Его Величеством Императором Германии приняли самый дружественный характер. Я желаю, таким образом, чтобы вместо 800 лошадей для артиллерии Вы закупили только 200 и вместо миллиона сухарей Вы ограничились заготовкой 100 тыс… Что же касается Порто-Леньяго, достаточно будет небольшого количества пушек, способных отразить нечаянный налет»[294]. В тот же день император написал вице-президенту Итальянской республики Франческо Мельци: «…Предприятия, которые Вы предложили для выделения средств военному департаменту, могут лечь бременем на итальянский народ. Поэтому я решил ничего этого не делать. Письмо, которое я получил от Германского императора, полностью меня успокоило. Я написал военному министру в Милан, чтобы отменить все чрезвычайные меры, которые я ему ранее предписал»[295].
Однако уже в начале февраля 1805 г. посол Франции в Баварии Луи-Гийом Отто послал несколько рапортов, в которых он передавал информацию, полученную от агентуры и из бесед с осведомленными лицами. Сведения французского дипломата говорили о неясных пока передвижениях австрийских войск. Так, в письме от 14 февраля 1805 г. он передавал следующее: «Двадцать пять полков пехоты [австрийской. –
Можно предположить, что весной 1805 г. император почти не сомневался, что против него вскоре будет создана коалиция. И потому он решил не церемониться в Италии, а следовать жесткой логике войны – если не ты их, то они тебя. Поэтому он присоединял все, что можно присоединить, и, стремясь усилиться всеми возможными способами, делал ставку на национальные чувства итальянцев.
Насколько Наполеон мог рассчитывать на чувства итальянцев, видно из огромной разницы в отношении итальянского народа к австрийской оккупации и к французскому присутствию на севере полуострова. Конечно, и те и другие были в Италии иностранцами, и те и другие требовали денег и рекрутов, но все-таки разница была огромной. «Австрийцы вызывали всегда недоверие в тех краях, которые они занимали. Кажется, что они словно предчувствовали, что они здесь временные гости и скоро их попросят уйти. Потому они истощали край так, словно они были отступающим войском, опустошающим область, которую оно покидает. Они увозили в свою столицу серебро, захваченное у покоренного народа, и наполняли его страну своими ассигнациями. Никаких строительных работ, никаких полезных улучшений, а их характер был абсолютно противоположен итальянскому»[297].
Совсем другой подход у Наполеона. Для начала заметим, что он совершенно свободно говорил по-итальянски, а это очень важно в контакте с народом. Наконец, он просто-напросто любил Италию. Не следует забывать, что его предки – это генуэзская дворянская семья, переехавшая на Корсику. В Италии он любил подчеркивать свои корни, не случайно в первую Итальянскую кампанию многие итальянцы восприняли его как предтечу освобождения всей Италии и создания единого Итальянского государства. Наконец, Наполеон создал эффективную администрацию, установил новые разумные законы, соответствовавшие духу времени, стремился всеми силами осуществить возможные улучшения и усовершенствования.
«Во время его пребывания в Милане он не на миг не прекращал заниматься всем тем, что могло украсить этот город, делая это с таким же рвением, как он делал в Париже. Все, что касалось интересов Италии и итальянцев, было его любимым занятием. Он сожалел, что никакое из предыдущих правительств этой страны не смогло закончить постройку Миланского собора… Он приказал начать работы тотчас же и выделил на это большие деньги, запретив останавливать строительство под каким бы то ни было предлогом»[298].
Таким образом, апеллируя к национальным чувствам итальянского народа, делая лестные жесты в его сторону, он стремился заручиться поддержкой Италии в предстоящей войне. Наконец, все говорит о том, что шумными празднествами и политическими шагами, недвусмысленно показывающими его интерес к Средиземному морю, Наполеон хотел отвлечь внимание англичан от готовящейся десантной операции, которая в это время уже вступила в решающую фазу.
Сказанное выше не более чем предположение, но объяснять мотивы поведения в большинстве случаев можно только гипотетически, что же касается фактов, они ясны и неоспоримы: Россия и Англия заталкивали всеми силами австрийцев в коалицию, те сопротивлялись. Но после коронации в Милане, присоединения Генуи и Лукки они решились выступить против Франции, и третья коалиция была создана.
«Eh, bien, mon prince, Gênes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Bonaparte. Non, je vous préviens, que si vous ne me dites pas que nous avons la guerre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist (ma parole, j’y crois) – je ne vous connais plus, vous n’êtes plus mon ami, vous n’êtes plus мой верный раб, comme vous dites»[299], – с этой фразы, произнесенной Анной Павловной Шерер, «фрейлиной и приближенной императрицы Марии Федоровны», начинается великий роман Л. Н. Толстого «Война и мир». Как можно легко понять, этой забавной смесью «французского и нижегородского» Анна Павловна охарактеризовала политические изменения, произошедшие по воле Наполеона в Италии.
Без сомнения, роман – это не историческое произведение и тем более не источник. Однако нужно заметить, что во всем знаменитом произведении Толстого нет лучших с точки зрения исторической строк, чем те, которые посвящены описанию русского общества в самый канун войны 1805 г. Великий романист провел огромную работу с источниками и очень точно охарактеризовал суждения, которые высказывались в различных слоях русского дворянства перед войной третьей коалиции. С одной стороны – часть петербургской знати, приближенной ко двору, которая, подобно Анне Павловне, выражала казенный восторг по поводу действий Александра, энтузиазм молодых офицеров (Николай Ростов), жаждущих славы и подвигов, с другой – прохладное отношение значительных слоев дворянства и даже самый едкий скепсис. «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», – заявляет на балу у Ростовых двоюродный брат графини «старый холостяк Шиншин». Наконец, Пьер Безухов выражает мнение самой образованной части русской дворянской молодежи. В беседе со своим другом Андреем Болконским он говорит: «Теперь война против Наполеона. Ежели б это была война за свободу, я бы понял, я бы первый поступил в военную службу; но помогать Англии и Австрии против величайшего человека в мире… это нехорошо».
В русском обществе не было единого мнения по поводу предстоящей борьбы. Александра поддерживали англофилы и часть правительственных кругов. Воинственную позицию заняли ответственные дипломатические представители страны за границей: С. Р. Воронцов в Лондоне, А. К. Разумовский в Вене, Д. П. Татищев в Неаполе, А. Я. Италинский в Константинополе.
Однако заявлять, как делает В. М. Безотосный в своих исторических работах, что война была начата из-за враждебности русского дворянства к Наполеону, едва ли возможно. «Внешнеполитические устремления государства тогда полностью определялись интересами дворянства, которое уже четко определилось, что с Францией Бонапарта ему не по пути, – пишет историк. – В этом и заключалось идеологическое обоснование курса Александра I и мотивов государственного эгоизма, определяемого экономической, финансовой и политической пользой страны… можно с уверенностью говорить, что проводимая политика Александра I имела вполне внятную и логичную мотивировку, а не диктовалась его эгоистической “личной неприязнью”. Любая государственная политика – вещь весьма прагматичная, она всегда направлена на соблюдение определенных интересов. В данном случае российский император очень отчетливо определял цель государственной деятельности и геополитического позиционирования страны на самом высшем уровне, выдерживал свой курс, исходя из идеологических, социальных и экономических приоритетов русского дворянства»[300].
Для того чтобы начинать войну, исключительно отвечая влиянию общественного мнения, нужно, чтобы его вектор был не просто направлен в определенную сторону, а ярко, совершенно однозначно обозначен. Ничего подобного в России 1803–1805 гг. не было и отдаленно!
Какой же это был вектор? Для В. М. Безотосного это не вызывает ни малейших сомнений. Отношение дворянства к Наполеону он характеризует цитатой из П. А. Вяземского: «Гнетущее давление наполеоновского режима чувствовалось во всех уголках Европы. Кто не жил в эту эпоху, тот знать не может догадаться, как душно было жить в это время. Судьба каждого государства, почти каждого лица, более или менее, так или иначе, не сегодня, так завтра зависела от прихотей тюильрийского кабинета или боевых распоряжений наполеоновской Главной квартиры. Все жили как под страхом землетрясения или извержения огнедышащей горы. Никто не мог ни действовать, ни дышать свободно» (!!). Ясно, что с подобным ужасом нельзя было смириться, и, конечно, все русские дворяне рвались в бой с Наполеоном.
Но, во-первых, всё, что написано после 1812 г., совершенно не отражает настроений первых лет XIX в., а пронизано теми чувствами, которые породила Отечественная война. Во-вторых, князю Вяземскому накануне войны 1805 г. было 12 лет, а написаны его воспоминания полвека спустя, когда Вяземский, начинавший как вольнодумец, стал ярым ретроградом, озлобленным на всех и на всё. Нет сомнений, что подобные свидетельства не имеют ни малейшей ценности для выяснения настроений русского общества накануне начала наполеоновских войн.
Чтобы понять настроения русского дворянства в 1804–1805 гг., нам нужно обратиться не к мемуарным свидетельствам, совершенно искаженным за счет последующих событий, а к документам начала правления Александра I. Оказывается, что в период 1801–1803 гг. вообще не найти русских печатных произведений, порицающих Наполеона Бонапарта! В Российской национальной библиотеке значится 1795 печатных изданий на русском языке, вышедших в свет за этот период, среди них сотни книг и брошюр, переведенных с французского, множество книг, брошюр и журналов, воспевающих деяния первого консула, и ни одного (!) враждебного ему произведения!! А восхваляющих панегириков – сколько угодно! Яркие примеры таких апологетически настроенных работ мы привели в главе 4.
Если Александр I стал инициатором европейской войны 1805 г. под давлением дворянства, буквально истерически ненавидевшего Наполеона, можно задать законный вопрос: кто тогда покупал и читал эту печатную продукцию?
Интересные синхронные свидетельства об общественном мнении в России в этот период можно найти в донесениях ряда секретных агентов. Эти донесения хранятся, в частности, в архиве Министерства иностранных дел Франции. Вот один из таких рапортов: «Все те, кто занимаются политикой или считают себя политиками, ищут мотивы, которые могли заставить императора Александра начать войну против Франции. Те, кто не принадлежат правительству, не могут найти ни одного и честно признаются, что усилия англичан, направленные на создание новой коалиции, заставят, очевидно, сделать новую глупость Санкт-Петербургский кабинет. Спрашивают себя, как можно было так быстро забыть Голландию и Италию [имеется в виду поведение англичан по отношению к русским войскам во время голландской экспедиции и австрийцев во время итальянского похода 1799 г. –
Другое донесение говорит следующее: «В Москве открыто порицают войну, потому что не видят никакой причины для нее… В августе 1805 г. сюда приехали фельдмаршал Салтыков, гн. Трощинский и министр финансов Васильев – все члены Совета. Эти господа уехали из Петербурга под предлогом состояния здоровья или семейных дел, но говорят, что это из-за того, что они открыто выразились по поводу ненужности войны. С того момента, как стало ясно, что война начнется, в Москве не скрывают недовольства: кто-то из патриотизма, а кто-то потому, что это помешает ему совершить путешествие в Париж… Париж для них первый город мира. Те, кто оттуда вернулись, дали желание другим совершить в свою очередь подобную поездку»[302].
Источники подтверждают, что даже среди высшего общества были ярые противники вступления России в войну. К ним относились министр коммерции граф Н. П. Румянцев, министр просвещения граф П. В. Завадовский, министр юстиции князь П. В. Лопухин, министр финансов А. И. Васильев, член Непременного совета князь А. Б. Куракин, обер-гофмейстер граф Толстой, граф Ф. В. Ростопчин и многие другие. Каждый из них выдвигал свои резоны, согласно которым он считал, что России незачем ввязываться в европейскую драку. Так, А. И. Васильев говорил о плохом состоянии русских финансов, П. В. Завадовский отмечал, что война будет сопряжена с огромными расходами, а Ростопчин вообще категорически заявлял: «…Россия опять сделается орудием грабительской английской политики, подвергая себя войне бесполезной»[303].
Нельзя не отметить, что Салтыков, Трощинский, Васильев, Куракин, Лопухин были не просто богатыми сановниками. Они были членами Непременного совета, состоявшего из 12 самых знатных и влиятельных лиц Российской империи. Более того, фельдмаршал Николай Салтыков был председателем этого совета! Нужно отметить, что Салтыков был к тому же воспитателем Александра и Константина и столь влиятельной политической фигурой, что позднее, в год Отечественной войны, с 29 марта 1812 г. он стал председателем Государственного совета и Комитета министров. А во время Заграничных походов русской армии в 1813–1814 гг., когда Александр I находился при армии, Салтыков фактически выполнял в России функции регента!
Неужели мнением этих людей можно пренебречь, если мы хотим выяснить позицию дворянства! Как можно говорить о единодушной ненависти русского дворянства к наполеоновской Франции в 1805 г., если пять из двенадцати членов высшего совета вместе с его председателем были против войны, а мнение семи других мы просто не знаем!
Наконец, наиболее образованные слои дворянства, те, которые читали произведения, отрывки откуда мы цитировали, подобно литературному герою Пьеру Безухову, были категорически против войны с Францией. Уже упоминавшийся выдающийся русский историк и публицист Н. М. Карамзин написал тогда слова, которые Толстой, немного переработав, и вложил в уста своего героя: «Россия привела в движение все силы свои, чтобы помогать Англии и Вене, то есть служить им орудием в их злобе на Францию без всякой особенной для себя выгоды… Что будет далее – известно богу, но людям известны соделанные нами политические ошибки, но люди говорят: для чего граф Морков сердил Бонапарте в Париже? Для чего мы легкомысленно войною навлекли отдаленные тучи на Россию?»[304]
Правда, значительная часть дворянства поддерживала царя, не спрашивая, почему и зачем он начинает войну. В своем дневнике молодой чиновник Степан Петрович Жихарев записал: «Государь, вероятно, знает и без того, что мнение Москвы состоит единственно в том, чтоб не иметь никакого мнения, а делать только угодное государю, в полной к нему доверенности»[305].
Молодые офицеры, как им и положено, храбрились. Вообще следует отметить, что в ту эпоху армия смотрела на войну совершенно иначе, чем в XX или XXI в. Относительно небольшие, по меркам современности, технические средства уничтожения той эпохи, эффектные мундиры, торжественная красота генеральных сражений с их развевающимися знаменами и военной музыкой и, наконец, возможность отличиться в бою, получить высокий социальный престиж приводили к тому, что для профессионалов война была скорее событием желанным, а не пугающим. Особенно это чувствовалось в тех армиях, которые привыкли побеждать. Русская армия, овеянная победами Суворова, не сомневалась в успехе. «Трудно представить, какой дух одушевлял тогда всех нас, русских воинов, и какая странная и смешная самонадеянность была спутницей такого благородного чувства. Нам казалось, что мы идем прямо в Париж»[306], – вспоминал гвардейский офицер И. С. Жиркевич.
При этом какого-то серьезного антифранцузского чувства никто из этих отважных молодых людей не испытывал, впрочем, как и подавляющее большинство дворянства. Уже упомянутый Жихарев написал 3 (15) декабря 1805 г. в своем дневнике: «А между тем, пока мы деремся с заграничными французами, здешние французы ломают разные комедии и потешают Москву как ни в чем не бывало. Никогда французский театр не видал у себя столько посетителей, сколько съехалось в сегодняшний бенефис мадам Сериньи и мсье Роз. Правда, что театр невелик, но зато был набит битком; давали трехактную комедию Les Conjectures ou le Faiseur des Nouvelles»[307].
Все приведенные выше цитаты (за исключением разве что Жиркевича) являются редкими свидетельствами непосредственно той эпохи, которые с трудом можно различить среди наслоений поздних мемуаров, где авторы не делают уже различия между тем, что говорили в 1805, 1807 или в 1812 г.
В общем, можно с уверенностью сказать, что подобно тому, как это было в 1801 и в 1802 гг., ничто не заставляло царя очертя голову броситься в водоворот кровопролитной войны: ни геополитические интересы, ни общественное мнение страны. Более того, хотя результирующий вектор общественного мнения дворянских кругов этого периода определить сложно, но он все же скорее склонялся в сторону сохранения мира и проведения Россией независимой не только от Франции, но и от Англии внешней политики. Поэтому война 1805 г. была развязана прежде всего по причине желания и комплексов, обуревавших одного человека – императора России Александра I.
В тот момент, когда тучи военной грозы уже собрались над континентом, Наполеон, еще не знавший, сколь далеко зашло создание третьей коалиции, заканчивал последние приготовления к проведению своей гигантской десантной операции. 3 августа 1805 г. он снова прибыл в Булонский лагерь, где была полностью собрана армия, нетерпеливо ожидавшая заветного часа.
К этому моменту все силы гребной флотилии и сухопутной армии были доведены до желаемой императором численности и находились в полной боевой готовности. К августу 1805 г. общее количество войск, собранных на побережье Ла-Манша, было доведено до 161 215 человек. Для их транспортировки было собрано 2193 боевых и транспортных судов. Войска были распределены по десантным судам следующим образом.
Из этого количества примерно 130 тыс. человек находились непосредственно в Булонском лагере, протянувшемся на 50 км по фронту Монтрей – Этапль – Булонь – Амблетез – Кале. В глубину лагерь был эшелонирован на расстояние до 40 км. Остальные находились в Бретани (около 10 тыс. человек под командованием маршала Ожеро) и в Голландии (20 тыс. человек под командованием генерала Мармона). Войска Булонского лагеря должны были форсировать Ла-Манш на десантных гребных судах, а войска из Бретани и Голландии – совершить переход морем на транспортных судах и больших боевых кораблях.
Гигантские работы были проведены на всем фронте лагеря. Для того чтобы английская эскадра, постоянно крейсировавшая перед Булонью, не могла нанести ущерба гребным судам, для них были сооружены специальные бухты. Вдоль по побережью были выстроены мощные форты, ощетинившиеся тяжелыми пушками. Французские инженеры придумали даже так называемые подводные батареи. Эти батареи сооружались так далеко вынесенными в море, что прилив покрывал их полностью водой, но когда вода уходила, артиллеристы возвращались на свои места и открывали огонь по врагу, если он приближался к берегу. Были устроены батареи тяжелых 24-фунтовых и 36-фунтовых орудий, ориентированных под углом, близким к 450. При таком возвышении они стреляли на расстояние 4,5 км, что по тем временам было рекордом дальнобойности. На берегу были установлены тяжелые мортиры для навесной стрельбы примерно на такую же дистанцию. В общей сложности около 500 орудий защищали лагерь с моря. Побережье Ла-Манша в районе Булони справедливо окрестили «Стальной берег».
Десантные гребные суда, которые со всех портов побережья стягивались к Булони, уже не раз вступали в бой с неприятелем и, как это ни странно, показали себя с хорошей стороны. Они были вооружены тяжелыми пушками, установленными в носовой части, и при соответствующей сноровке могли оказать серьезное сопротивление крупным кораблям. Один из офицеров, находившихся в лагере, записал в своем дневнике: «Несмотря на малость своего размера, наши скорлупки не всегда отступают перед врагом. Когда они собираются в большом числе и когда море достаточно спокойно, можно видеть, как они строят боевой порядок, разворачиваются носом, вооруженным тяжелой пушкой, к неприятелю и ведут огонь тем более опасный, что их ядра летят почти вдоль поверхности воды и ударяют английские корабли в самый корпус. В то время как противостоящие им артиллеристы, стреляя сверху вниз по корабликам, едва видным на большом расстоянии, лишь впустую тратят свои боеприпасы»[308].
Поделиться книгой: