Помоги проекту - поделись книгой:
Таландье так объясняет успех французской контратаки: «Русских стесняли их длинные шинели, и их медленные движения давали нам большое преимущество. В результате мы одержали успех благодаря их неуклюжести и нашей стремительной атаке»[517].
Конечно, куда более сказались слаженные действия превосходящих сил французов, а не длина русских шинелей. Но так или иначе торжество французских батальонов было недолгим. Милорадович бросил в контратаку апшеронцев, поддержанных егерями. «Гренадерского Апшеронского баталиону капитан Морозов, пошед от деревни с двумя ротами вправо, а штабс-капитан Манько с двумя ротами влево, взяли деревню с редкой решительностью и тем более опасностью, что неприятель был в домах на крышах и дворах, который однако ж весь тут истреблен холодным оружием и прикладами»[518].
На этот раз Таландье пишет: «Бой пришлось вести со столь многочисленным неприятелем, что нам потребовалась еще больше отваги, чтобы удержаться на месте нашего успеха»[519]. Эту изысканную фразу нужно понимать, видимо, следующим образом: мы сделали все, что можно, но нас все-таки из деревни выбили. В любом случае, ни той ни другой стороне не приходилось стыдиться за своих солдат. Бой между первой бригадой дивизии Газана и передовыми батальонами Милорадовича был отчаянный, и потери с обеих сторон огромные.
Укрепившись в деревне, Милорадович попытался продолжить наступление. Однако все попытки выйти из деревни и развернуться окончились неудачей. В это время у французов появилась артиллерия. Это были две пушки, которые лейтенант Фавье выгрузил с судов флотилии. Поле сражения было не очень благоприятно для действия орудий – кругом виноградники и каменные стены. Но Фавье нашел все-таки удачное положение для своих пушек. Он подкатил их почти на 50 м к Унтер-Лойбену. Когда апшеронцы попытались выйти из деревни, их встретил плотный огонь картечи и залпы 4-го легкого. Русское наступление захлебнулось, а укрепленный пункт французов на северной оконечности деревни продолжал держаться.
Вспоминая о бое за Унтер-Лойбен, Федор Глинка пишет: «Французы засыпали нас картечью из множества своих батарей (!)…»[520] Как уже понял, очевидно, читатель, речь идет о двух пушках лейтенанта Фавье, что еще раз показывает, насколько осторожно надо относиться к свидетельствам мемуаров, особенно когда речь о неприятеле.
Так или иначе, бой вокруг Унтер-Лойбена кипел упорный. Пальба с самого короткого расстояния сочеталась с отчаянными штыковыми схватками. «Этот бой… – рассказывает унтер-офицер 4-го легкого, – приобрел яростный характер, и с той и с другой стороны больше не брали пленных»[521]. Ермолов вспоминал: «Встречая на каждом шагу ужасные препятствия, войска наши, не раз опрокинутые, обращались с потерею, и артиллерия, не имея удобного места для устроения батарей, долго не могла им содействовать. Наконец удалось оттеснить неприятеля от одного пункта… тогда орудия введены были в действие, чем приобретено было равновесие в бою, но неприятель, имея верное отступление за ближайшими стенами, возобновлял упорное сопротивление, и мы не иначе, как большими пожертвованиями, достигали малейших выгод. Урон наш был очевиден, и в особенности в офицерах несоразмерный»[522].
Постепенно обе стороны ввели в дело почти все свои наличные силы. Примерно в 10 часов 30 минут Мортье решил любой ценой овладеть Унтер-Лойбеном. Очевидец так описывает его поведение в бою: «Во время всех этих жарких схваток маршал Мортье оставался спокойным под огнем. Его глаза и его мысли облетали все поле сражения. Приказы, которые он давал… генералам и полковникам, были скорыми и точными»[523]. В то время как приблизительно одна треть его сил[524]продолжала вести огневой бой на левом фланге, другая треть[525]была приготовлена к атаке на деревню. Остальные части располагались во второй линии[526]. Атака французских войск была стремительной. 1-й батальон 100-го полка под командованием майора Анрио обошел деревню с юга со стороны реки. Остальные бросились в атаку в лоб и охватывали ее с севера. После отчаянной бойни деревня осталась за французами. Маршалу Мортье также удалось овладеть большим плоским холмом, располагавшимся к северу от деревни.
«Усилия неприятеля умножались, – рассказывает об этом моменте Милорадович в своем донесении Кутузову, – и я видел минуту общей расстройки, ибо часть линий уже подалась назад. Деревня была у неприятеля в руках, через что и в опасности левой фланг, на правом же фланге три горы неприятелем заняты»[527]. Ситуация была настолько тяжелой и потери в офицерах столь чувствительны, что Милорадович проделал крайне редкую на войне операцию. В связи с тем что Мариупольские гусары все равно не могли атаковать на узком пространстве, покрытом виноградниками, пересеченном каменными стенами и канавами, часть офицеров спешилась и отправилась в пехотные батальоны, чтобы встать на место выбывших командиров.
Насколько трудной была местность для действий конницы, указывает свидетельство командира эскадрона 4-го драгунского полка Розы де Мандра. В отличие от русского командования, во французском штабе решили все-таки применить кавалерию по ее прямому назначению. «Едва мы только развернулись в боевой порядок, – рассказывает Роза де Мандр, – как мы получили приказ атаковать. В ходе атаки мы обогнули деревню Обер-Лойбен, чтобы напасть на вражескую пехоту с тыла. Но повсюду виноградники, канавы и стены вставали на нашем пути, создавая одно препятствие за другим. Нам невозможно было нанести никакого ущерба пехоте неприятеля»[528].
Бой шел уже более трех часов, а ушедшие неизвестно куда обходные колонны русских войск не появлялись. В результате Милорадович с пятью батальонами вел тяжелейший бой, в то время как 90 % русских сил не были задействованы вовсе. На поле боя прибыл адъютант главнокомандующего граф Тизенгаузен – талантливый офицер, который послужил для Толстого прототипом знаменитого Андрея Болконского. Тизенгаузен был женат на дочери Кутузова и пользовался его полным доверием. Милорадович поручил ему «часть расстроенной линии», как он сам докладывает в своем рапорте. Русские войска контратаковали и снова отбили злосчастную деревню. Граф Тизенгаузен, «остановив идущих назад рассеянных людей, примкнув оных к батальону, опрокинул наступающего неприятеля и отбил обратно взятую им пушку»[529]. Однако, судя по всему, успех был недолгим, и деревню пришлось все-таки уступить.
Совершенно не ясно, что делал в это время генерал Штрик, которому в конечном итоге была поручена часть обходящей колонны, направленная по короткому пути во фланг французов. Его рапорт абсолютно туманен, не ясно ни когда он выступил, ни куда он пришел, ни что толком он сделал. Но, судя по всему, часть Нарвского полка (один или два батальона – неясно), а также часть 8-го егерского показались наконец на фланге французов в горах. Видя талант и мужество Тизенгаузена, Милорадович послал блистательного офицера на русский правый фланг в горы. «Граф Тизенгаузен, приведши все в порядок по местоположению больших гор, лесов и ущелин, собрав рассеянных и назад идущих людей, с присланным Нарвского мушкетерского полка подполковника Раковского баталионом и осьмого егерского полка отряженным тогда подполковника Иванова баталионом, сбил неприятеля с гор и занял прежнюю нашу позицию…»[530]
Выдающиеся французские военные историки Аломбер и Колен, собравшие гигантскую документацию по войне 1805 г., рассказывая о северном, «горном» фланге, говорят, что 2700 солдат 4-го легкого, а также части 100-го и 103-го линейного сражались здесь с 2600 солдатами генерала Штрика. Судя по всему, самого генерала Штрика на месте не было, а из его войск пришло не более двух-трех батальонов. Это, правда, еще не значит, что русских солдат здесь было намного меньше, чем французов, так как в горах сражалась и часть отряда Милорадовича.
К трем часам после полудня, несмотря на все усилия Тизенгаузена и Милорадовича, русские войска начали отходить к Штейну. Только здесь на помощь истекавшим кровью русским батальонам пришла часть резерва. Во-первых, в дело вступили две пушки, поставленные непосредственно у ворот городка, – они встретили французов картечным огнем, во-вторых, генерал Эссен широким жестом выделил из своих войск один батальон (!) Новгородского мушкетерского полка, который был направлен для действия на склонах гор. В результате, как легко можно предположить, атака корпуса Мортье приостановилась, а еще через некоторое время бой стал вообще затихать.
Обе стороны были истощены. Таландье написал в своем рассказе: «В тот момент, когда усталость и голод нас уже совсем измучили, мы увидели неприятеля, отступающего на Штейн. Тогда мы смогли наконец вздохнуть»[531]. Перестрелка постепенно слабела, и между тремя и четырьмя часами дня бой вообще прекратился. Генерал Газан отдал приказ полковникам выставить боевое охранение, а войскам располагаться на биваках. В это время года темнеет быстро, и поэтому солдаты должны были иметь хоть немного времени, чтобы запасти дров для бивачных костров.
Таким образом, удивительное сражение заканчивалось. Удивительное потому, что из всей русской армии в этом бою принимало участие от силы 10 батальонов и несколько эскадронов, то есть ровно столько, сколько было войск в рядах дивизии Газана. Остальные части русской армии исчезли. Рассчитывая атаковать изолированную французскую дивизию со всех сторон превосходящими силами, русские генералы оказались сами в сложном положении. Одна обходящая колонна пропала, а из другой до поля боя добралось лишь несколько батальонов. В этой ситуации понятно также, почему Кутузов не употребил свой резерв. Он сохранил его до выяснения обстановки. Обе стороны сражались с большим мужеством и упорством. В результате потери с обеих сторон были крайне тяжелыми.
С самого начала боя Мортье послал офицеров к дивизии Дюпона, чтобы они передали ему распоряжение ускорить марш и как можно быстрее прийти на поле сражения. Однако, если Кутузов недоумевал по поводу исчезновения Дохтурова, Мортье не менее ломал голову над тем, где же находятся войска Дюпона. В четыре часа, когда бой уже окончательно затих, маршал не выдержал: он взял с собой два взвода драгун и в галоп помчался в сторону Дюренштейна навстречу Дюпону, чтобы самому лично разобраться в происходящем. Едва маршал проскакал Дюренштейн, впереди показались какие-то войска, раздались крики и выстрелы. Колонна Дохтурова появилась наконец на поле сражения.
Еще днем во время боя Мортье доложили о том, что эскадрон 4-го драгунского полка, направленный на разведку в горы, обнаружил там движение значительных сил русской армии. Маршал никак не отреагировал на это известие. Во-первых, у него все равно не было сил для того, чтобы прикрыть свой тыл, во-вторых, он мог надеяться, что эти сведения неточные и речь шла о тех батальонах, которые во время утреннего боя атаковали французов во фланг, то есть это была так называемая колонна Штрика. Теперь стало ясно, что дело обстоит куда серьезнее.
Колонна Дохтурова выступила для обходного марша с огромным опозданием. Она начала движение только в девятом часу, то есть тогда, когда бой уже вовсю кипел в долине Дуная. Дохтурову по диспозиции нужно было пройти всего 9–10 км для того, чтобы оказаться на тылах французов. И возможно, поэтому его опозданию с выступлением в русской армии не придали особого значения. Действительно, если бы он двигался со скоростью хотя бы 3 км/ч, еще до полудня он атаковал бы французов с тыла и полное уничтожение или пленение дивизии Газана было бы неминуемо. Однако марш по горным дорогам вызвал огромные непредвиденные затруднения. Дороги, если их, конечно, можно так назвать, представляли собой сплошное месиво из грязи и снега, а ширина их в некоторых местах была такова, что едва два человека могли пройти в ряд. Артиллерию и кавалерию пришлось вообще оставить, пехота продвигалась с черепашьей скоростью. В результате путь, который ожидалось пройти за короткое время, потребовал более семи часов марша! С учетом того, что в конечном итоге Дохтуров выбрал более короткий путь и прошел не более 7 км, средняя скорость колонны оказалась, таким образом, равной 1 км/ч.
«Знаток» местности генерал Шмидт явно что-то напутал. В результате большая часть русских войск, предназначенных для атаки дивизии Газана, оказалась совершенно бесполезной в ходе боя. Солдаты и офицеры слышали грохот пушек в непосредственной близости слева от себя и ничего не могли поделать, столпившись на узкой горной дороге, где образовался гигантский затор. В результате Дохтуров вынужден был оставить в горах и часть пехоты, а с остальными батальонами двинулся дальше. Видя, что если он будет буквально исполнять предписания диспозиции и идти на деревню Вайсенкирхен, он вообще не успеет до темноты, генерал срезал путь и пошел на деревню Вадштейн. К 16 часам передовые части вышли наконец в долину Дуная, повернули налево, оказавшись, таким образом, в тылу у дивизии Газана.
В надвигающейся темноте французский маршал увидел идущие прямо на него колонны. Драгуны эскорта подскакали к ним и, обнаружив, что это русские, повернули назад. Мортье также не оставалось ничего делать, как развернуться на 180 градусов и помчаться к своим войскам. Из отряда Дохтурова в долину вышло всего лишь девять батальонов. Остальные либо были оставлены намеренно, либо очень сильно отстали. Дохтуров направил два батальона Вятского мушкетерского полка в западном направлении вдоль по долине реки, а с остальными семью батальонами[532]пошел на Дюренштейн. Эти семь батальонов генерал разделил на две группы: три батальона (два батальона 6-го егерского и гренадерский батальон Ярославского полка) под командованием генерал-майора Уланиуса двинулись по склонам гор, а четыре батальона под непосредственным командованием Дохтурова пошли вдоль по долине.
Примерно в пять часов вечера Уланиус атаковал Дюренштейн и с ходу его занял. Согласно рапорту Уланиуса, его солдаты захватили три французские пушки. Французские документы ничего об этих орудиях не говорят. Но во всех русских источниках они упоминаются. Вполне возможно, что кроме двух пушек Фавье при дивизии Газана находились еще три орудия[533], которые вследствие неблагоприятного характера местности были оставлены на холме в Дюренштейне.
Серьезного боя в Дюренштейне быть не могло, так как здесь находилась от силы сотня-другая французских солдат. Однако звуки стрельбы, раздавшиеся в тылу, были сигналом того, что для дивизии Газана бой еще только начинался. Маршал Мортье поскакал галопом к своим батальонам и отдал немедленные распоряжения с целью отразить колонну Дохтурова. Маршал приказал батальону 100-го линейного полка и 4-му драгунскому атаковать русские части, выходившие из Дюренштейна и разворачивающиеся в боевые порядки на равнине.
Впрочем, как и следовало ожидать, атака 4-го драгунского захлебнулась: на пересеченной местности, поражаемые со всех сторон пулями русских егерей и штыками гренадер, драгуны повернули вспять. Не более удачной была и атака пехоты. Мортье необходимо было срочно что-то делать. Ясно было, что войска Милорадовича не останутся в стороне и скоро они атакуют с противоположной стороны. Дивизия Газана, уже понесшая серьезные потери, была все-таки взята русскими в клещи.
Мортье собрал своих офицеров и спросил, что они предлагают. «Майор Анрио из 100-го полка, который блистательно зарекомендовал себя во время боя в Лойбене, – рассказывает Таландье, – предложил встать во главе гренадер своего полка и двинуться на противника по дороге, идущей между двух каменных изгородей. По дороге можно было идти только колонной не шире, чем семь человек по фронту. Он [Анрио. –
Стрелки часов показывали уже шестой час, и над полем боя сгущалась темнота, в которой то там, то сям можно было увидеть вспышки выстрелов. Эта темнота давала шанс французам. Маршал Мортье, генерал Газан и офицеры штаба встали между 1-м и 2-м батальонами 100-го полка, выстроившегося колоннами на дороге. Остальные пристроились позади.
Майор Анрио обратился к гренадерам. «Товарищи, – сказал он, – нас окружило 30 тысяч русских, а нас всего лишь 4 тысячи. Но французы не считают врагов. Мы прорвемся. Гренадеры 100-го полка, вам принадлежит честь идти первыми в атаку. Помните, что вы должны спасти французские знамена»[535]. В ответ на слова командира солдаты уверенно прокричали: «Господин майор, мы гренадеры!»
Прежде чем начать атаку, Анрио приказал пушкам лейтенанта Фавье расстрелять свои последние боеприпасы. Прогремело шесть выстрелов, и барабаны забили атаку. Колонна ринулась вперед по дороге…
В этот момент четыре батальона под личным командованием Дохтурова были развернуты в две линии на равнине в 500 м восточнее Дюренштейна. Три батальона Уланиуса примыкали к их левому флангу. Уланиус докладывает, что он в этом «порядке и наступал, поражая неприятеля сильным ружейным огнем со всех сторон, к деревне Лоим[536]»[537].
Судя по всему, Мортье и Газану удалось собрать далеко не всех солдат. Многие, захваченные внезапным наступлением русских, приняли бой там, где они находились к этому моменту, ведя огонь из-за стен виноградников и садов. Именно поэтому русские генералы не могли видеть построение колонны 100-го линейного полка. Для них бой представлялся столкновением с рассеянным на широком фронте противником, которого они успешно теснили. Дохтуров сообщает в своем рапорте: «…неприятель весьма медленно ретировался… с наступлением вечерней темноты… он [неприятель. –
Удар французской колонны пришелся почти точно в центр линии русской пехоты. Как и предписывал Анрио, головное отделение в отчаянном порыве устремилось на русских, разрядив свои ружья прямо в упор. Завязалась бешеная штыковая схватка, где обе стороны сражались с беспримерной отвагой. Рассказы об этом жутком бое пестрят фантастическими подробностями. В частности, полковник Таландье сообщает, что страшная резня продолжалась три четверти часа и вся дорога была покрыта «трупами врагов». В истории Московского полка говорится, что схватка была столь кровопролитной, что «…Дохтуров, чтобы прекратить эту бесполезную резню, приказал полковнику Сулиме очистить путь французам. Последние тогда отступили, провожаемые нашими выстрелами, оставив в руках гренадерского батальона Московского полка свое знамя, штандарт и массу пленных»[539].
Если бы бой на дороге действительно был продолжительным, французская колонна неминуемо была бы охвачена со всех сторон и, скорее всего, уничтожена. Ведь перед широким фронтом развернутых русских батальонов были лишь отдельные разрозненные кучки французских солдат. И в том случае, если бы стало ясно, что практически все французы находятся на узкой дороге, ничто не помешало бы русским батальонам, сделав захождение одним правым плечом, другим левым плечом вперед, зажать длинную колонну между стенами. По всей вероятности, схватка как раз была скоротечной. Нет сомнения в том, что узкая дорога являла собой страшное зрелище, но вряд ли участники иступленного боя могли ясно отдать себе отчет в том, сколько он длился. Сложно оценить длительность этой резни, быть может, десять минут, быть может, четверть часа. Этого времени вполне было достаточно, чтобы действительно устлать трупами русских и французских солдат дорогу, с другой стороны, командиры основной массы русской пехоты просто не успели осознать, что происходит в центре.
О том, что это было, скорее всего, именно так, говорит тот факт, что, когда французская колонна достигла Дюренштейна, в городе никого не было. «Мы нашли Дюренштейн в полной тишине, – рассказывает Таландье, – и наше отступление могло продолжиться в порядке»[540]. Это было бы совершенно немыслимо в том случае, если русские генералы видели бы, что здесь находятся почти все силы дивизии Газана. Дохтуров говорит в своем рапорте, что после того, как он развернулся восточнее Дюренштейна, пальба продолжалась еще около трех часов. Речь, само собой, идет о бое с рассеянными остатками дивизии Газана. Русские генералы, скорее всего, просто не обратили внимания на прорыв, с их точки зрения, они разгромили главные силы французской дивизии и добивали ее остатки по садам и виноградникам.
В то время когда эти драматические события происходили между Дюренштейном и Обер-Лойбеном, неподалеку от Вайсенкирхена появилась наконец дивизия Дюпона. Его полки, слыша канонаду далеко впереди, шли с надеждой успеть принять участие в бою. Однако около четырех часов дня канонада стала стихать, а вскоре и совсем смолкла. Дюпон, считая, что теперь спешить незачем, приказал дивизии остановиться и расположиться на бивак, не доходя до Вайсенкирхена. Когда колонна остановилась, передовые разъезды гусар 1-го полка сообщили, что впереди на дороге находятся русские войска. Это были два батальона Вятского полка, посланные в западном направлении по берегу Дуная. Дюпон приказал 9-му легкому полку атаковать неприятеля.
В сгущающейся тьме завязался яростный бой. 9-й легкий считался элитным полком. За геройские действия в битве при Маренго эта часть была особо отмечена Бонапартом. Отличился полк и в сражении при Хаслахе (см. выше). И в этот раз его атака была отчаянной. Шедшие долиной Дуная в голове колонны карабинеры, а за ними и весь 9-й легкий с такой яростью атаковали первый батальон Вятского полка, что он, понеся тяжелые потери, откатился назад. В плен был взят полковник Бибиков, французы захватили также две пушки, двигавшиеся с русской пехотой, и два знамени Вятского полка. Одно знамя было захвачено капитаном Лебланом, другое – барабанщиком карабинеров по фамилии Драпье[541].
Несмотря на тяжелейшие потери, полк продолжал сражаться. Очевидно, с подходом второго батальона Вятского полка завязался упорный огневой бой. Теперь подался назад 9-й легкий, потеряв 19 убитыми и 56 ранеными.
Подполковник Вятского полка Гвоздев, принявший команду на себя, сообщал в своем рапорте следующее: «Я же с баталионами имени моего и командирским… был окружен со всех сторон сильным неприятельским ружейным огнем, от которого таким же ружейным огнем, а большей частью штыками опрокинул…»[542]
В свою очередь Дюпон говорит о том, что он двинул 32-й линейный на помощь. 32-й линейный также был знаменитой частью. Он отличился еще в ходе Первой Итальянской кампании Бонапарта и был одним из его любимых полков. Подобно 9-му легкому, он покрыл себя славой под Хаслахом. Первый батальон 32-го, построившись в колонну слева от легкой пехоты, пошел в штыки. А второй подкрепил легких пехотинцев с тыла. Закипел ожесточенный бой.
«Было совсем темно, – говорится в журнале дивизии Дюпона, – солдаты смешались и дрались врукопашную. Так продолжалось почти целый час. Каждый думал, что неприятель хочет сдаваться. Русские клали оружие на землю, чтобы показать французам, что они должны сделать. Французы думали, что они сдаются, и пытались гнать их в тыл. Тогда русские снова хватали свои ружья и били в неприятеля. Офицеры обеих сторон пытались остановить эту свалку, которая превратилась в совершенно бессмысленную резню. Путаница, темнота, дикие крики – все это мешало навести порядок. Тогда генерал Дюпон, чтобы остановить бой, приказал полковнику 32-го линейного, чтобы офицеры вытаскивали солдат по одному из этого клубка и собрали их (!)»[543].
Сложно сказать, как выглядела эта странная попытка разнять бьющихся солдат, но нет сомнения, что в темноте действительно все совершенно перепуталось. Дюпон рассказывает: «Стойкость русских батальонов равнялась порыву наших полков. Свалка была кровопролитной, и много раз бойцы с обеих сторон смешивались в одну кучу. Ночь уже давно опустилась, а наш успех еще не был очевиден. Однако наши войска сумели продвинуться вперед… и наконец сломили отчаянное сопротивление. Противник был отброшен на всех пунктах, и дорога на Дюренштейн проложена»[544].
Интересно, что подполковник Гвоздев также докладывал, что неприятель «совершенно был разбит и рассеян, так что я имел свободу с прописанными батальонами следовать по следам колонны без малейшего препятствия»[545]. Отступили все-таки солдаты Вятского полка, так как доподлинно известно, что дивизия Дюпона проложила дорогу навстречу отступавшим войскам Мортье. Однако, после того как французские колонны объединились, они отошли в Вайсенкирхену, тем самым открыв дорогу русским. Подполковник Гвоздев смог также присоединиться к основным силам, что дало ему возможность написать оптимистический рапорт.
Генерал Ермолов в своих мемуарах язвительно пишет о действиях Дохтурова: «…он так распорядил войска, что потерял почти весь батальон Вятского мушкетерского полка и одно знамя»[546]. В упрек Вятскому полку это вряд ли можно поставить. Солдаты этой части сражались отважно, но не могли остановить дивизию Дюпона.
В глубокой тьме солдаты дивизии Дюпона встретили идущие им навстречу батальоны Газана. Кровопролитное сражение закончилось… Французские дивизии отступили в сторону Шпица, и в четыре утра по приказу Мортье остатки дивизии Газана стали переправляться на правый берег Дуная с помощью всех возможных лодок.
Результаты сражения под Дюренштейном – Кремсом трудно охарактеризовать одной фразой. С одной стороны, это был несомненный успех русской армии. Сумев оторваться от преследования, Кутузов нанес мощный контрудар. Несмотря на подавляющее превосходство французской армии на театре военных действий, получилось так, что к полю сражения русский полководец подвел силы, которые в свою очередь имели подавляющее превосходство над неприятелем. В этом, собственно, и состоит стратегический талант. Знаменитый французский полководец маршал Бюжо сказал как-то: «Редко в отступлении бывают львом». Кутузов сумел сделать это.
С другой стороны, с точки зрения тактической русское командование организовало бой крайне неудачно. Численное превосходство не было использовано. В результате почти всегда на поле боя русские если не оказывались в меньшинстве, то обладали, по крайней мере, минимальным численным перевесом. Почти во всей французской военно-исторической литературе, где упоминается сражение под Дюренштейном, пишется, что Газан и Мортье героически сражались с 6 тыс. солдат против 35-тысячной армии. На войне, впрочем, как и в жизни, чудес не бывает. Если бы русским генералам действительно удалось бросить в атаку 35 тыс. солдат, то, как бы мужественно и умело ни сражались французы, вряд ли хоть сотня из них ушла бы с поля боя. На самом деле в первом «акте» боя, который провел Милорадович, у него со всеми полученными подкреплениями было едва 5–6 тыс. солдат. Во втором «акте» боя у Дохтурова было не более 3,5–4 тыс. человек. Наконец, подполковник Гвоздев, который пытался помешать движению дивизии Дюпона, имел под своим командованием менее 2 тыс. человек.
Что же касается маршала Мортье и генерала Газана, то они поистине зарекомендовали себя как блистательные командиры. Они не только отважно сражались, но и проявили всю возможную инициативу, решительность и огромное личное мужество.
Потери, понесенные в ходе боя враждующими сторонами, подтверждают сказанное. Если верить рапорту полковника Лебрена, посланного из штаба для того, чтобы сообщить о состоянии войск Мортье, дивизия Газана потеряла 1630 человек убитыми, ранеными и пленными[547].
Однако эти данные были наверняка неполные. Если сравнить численность дивизии накануне сражения и через несколько дней, в ней не хватало по крайней мере 2300 солдат и офицеров. Эту цифру, вероятно, можно даже увеличить на одну-две сотни человек, так как боевое расписание было составлено во время пребывания дивизии в Вене, где она находилась на отдыхе и ее могли нагнать отставшие. Некоторое количество раненых и пленных этой дивизии было освобождено также, когда французские войска вступили в Кремс. Что касается дивизии Дюпона, ее потери точно указаны в рапорте генерала. Они составляют лишь 106 человек убитыми и ранеными. Причем 32-й линейный потерял только двух убитыми и 27 ранеными. Можно сделать вывод, что либо ожесточение боя, о котором говорит журнал дивизии Дюпона, несколько преувеличено, либо потери указаны не полностью.
В общей сложности французские потери составляли, очевидно, около 2500–3000 человек убитыми, ранеными и пленными[548]. Кроме того, в плен попал командир первой бригады дивизии Газана генерал Грендорж. Покинув ряды дивизии, он попытался с небольшой группой офицеров и солдат вырваться из окружения, переправившись на большой лодке через Дунай. Однако на лодке не было весел, и ее прибило течением к столбам сожженного моста. Поручик Шкляревич из Апшеронского полка с несколькими солдатами подплыл на лодке к французам и захватил их в плен.
Позже генерал Грендорж будет предан военному суду за трусость. Он был единственным французским генералом, который подвергся суду по подобному обвинению за время всех войн Империи. Тем не менее поведение Грендоржа было, скорее всего, сиюминутной слабостью и объяснялось тем, что он был отрезан от своих в ходе беспорядочного ночного боя. Позже генерал Грендорж будет восстановлен в своей должности. В ходе своей карьеры он был ранен пять раз и геройски погиб от смертельной раны в бое при Бусако 27 сентября 1810 г.
Кроме генерала Грендоржа русские захватили полковника 4-го драгунского Ватье, который вскоре будет обменен на захваченного в плен русского полковника. Французы потеряли также пять пушек, и, что очень важно, русские захватили три знамени[549](орла). Один из этих орлов принадлежал 4-му драгунскому полку, два других – 100-му или 103-му линейному – неизвестно.
Русские потери установить еще сложнее. Если сложить все данные рапортов, то получается 2534 человека. Однако подполковник Гвоздев, указывая в своем рапорте количество убитых и пропавших без вести (267 человек), оставил пробел вместо цифры раненых рядовых. С учетом количества убитых количество раненых должно было быть весьма значительным. Полковые документы Нарвского полка говорят о том, что он потерял 150 человек убитыми и ранеными, а также 155 без вести пропавшими. Неизвестно, учтены ли потери этого полка в рапортах других генералов. По всей видимости, нет. Вероятно, что общее количество русских потерь приближалось к 3500 человек. Среди погибших был также генерал Шмидт, автор глубокомысленной идеи обходного маневра. Наконец, французы взяли в плен полковника Бибикова, захватили два русских знамени и две пушки.
Таким образом, в тактическом отношении Мортье не только сумел вырваться из окружения, но и нанес противнику чувствительный урон.
Днем 11 ноября император, находясь на пути из Мелька в Санкт-Пельтен, слышал грохот канонады, раздававшийся со стороны Дюренштейна. Французский главнокомандующий находился в страшном беспокойстве. Он прекрасно понимал, что, возможно, в те минуты, когда он слышит далекий гул орудий, на другом берегу Дуная погибает целый корпус Великой армии.
«Зловещие слухи начали распространяться вечером, – написал в своих мемуарах офицер штаба императора капитан Тиар. – Ночью[550]император позвал меня и сказал: “Отправляйтесь в Маутерн. Я не знаю, что происходит на другой стороне Дуная. Постарайтесь раздобыть самые точные сведения. Переправьтесь через реку, если это будет возможно, и возвращайтесь рассказать мне, что там происходит, как можно быстрее”»[551].
Капитан Тиар тотчас же отправился в Маутерн и первый свой рапорт написал в 18 часов 30 минут на основании визуального наблюдения боя на противоположном берегу и беседы с офицерами, спасшимися от окружения на лодке. Через некоторое время капитану удалось переправиться через Дунай и посмотреть своими глазами на то, что реально произошло. Тиар лично доложил императору об увиденном, очевидно, в первой половине дня 12 ноября. Император был так обеспокоен, что в ожидании рапорта Тиара он послал разузнать о корпусе Мортье своего адъютанта генерала Лемаруа. Если верить мемуарам Тиара, он передал императору объективную картину произошедшего, сообщив, кстати, что было потеряно пять пушек и три орла.
Наполеон, очевидно, ожидал куда более худшего. По его приказу начальник штаба тотчас же написал маршалу Мортье: «…Император совершенно удовлетворен храбростью Ваших войск и Вашими умелыми действиями, господин маршал»[552].
Не удовлетворившись рапортами Тиара и Лемаруа, Наполеон послал после них полковника штаба Лебрена с целью разузнать подробно, что действительно случилось в бою под Дюренштейном, и написать детальный отчет по поводу этого события. Рапорт Лебрена хранится в архиве исторической службы французской армии. Он неправильно датирован 11 ноября 1805 г. На самом деле рапорт написан, очевидно, 13 ноября. Лебрен сообщил о потерях корпуса Мортье (см. выше), он также написал следующее: «…я задавал вопросы многим офицерам, всем по отдельности, и все сообщили мне примерно одно и то же. Я говорил также с солдатами… этот бой не повлиял на их моральный дух. Они говорили, что русских было шесть на одного, и тем не менее, заявляли они, мы побили у них народу больше, чем они у нас»[553].
В пять часов вечера Наполеон написал Мюрату: «…я только что получил известия от маршала Мортье. Они не такие плохие, как я думал вначале… Маршал Мортье находится сегодня между Шпицем и Вайсенкирхеном. Русские, как кажется, не собираются уходить»[554].
В этот момент отважный командир французского авангарда находился уже под стенами Вены. Получив суровые упреки за свое безрассудное поведение, Мюрат всеми способами пытался загладить свою вину. Он не осмелился самостоятельно вступить в австрийскую столицу, чтобы не заслужить еще большего нагоняя, и написал своему царственному шурину: «Сир, я в отчаянии оттого, что приказы Вашего Величества не дошли до меня вовремя и я не смог вовремя занять позиции, которые Вы мне предписывали занять… Я решился двигаться на Вену, только получив рапорт о том, что русские перешли на левый берег Дуная и сожгли за собой мост. Мне было бы очень сложно настигнуть их…»[555]
Ситуация, впрочем, изменялась с такой скоростью, что Наполеон уже совсем не думал о выговоре Мюрату. Его теперь занимало другое: мосты через Дунай. Переправиться через широкую полноводную реку, противоположный берег которой занимал неприятель, было очень сложно, особенно в холодные ноябрьские дни. Достаточно вспомнить, что в 1809 г., когда Наполеон вновь занял Вену, он попытался переправиться через Дунай, левый берег которого занимали австрийцы. Плохо подготовленная попытка привела к кровавой неудаче под Эсслингом, и императору пришлось потратить полтора месяца для того, чтобы завершить подготовку нового форсирования Дуная, которое на этот раз было успешным. В 1805 г. он никак не мог позволить себе подобной роскоши. Со всех сторон на помощь Вене спешили союзные армии. Всякое затягивание времени было на руку его врагам.
Именно поэтому император ставит перед маршалом Мюратом почти невыполнимую задачу. По его приказу из Санкт-Пельтена Бертье написал Мюрату: «Император поручает мне сказать Вам, что русские находятся еще в Кремсе… В настоящий момент важнейшая задача – это перейти Дунай, чтобы заставить русских покинуть Кремс, и броситься на их тылы. Неприятель, возможно, попытается уничтожить мосты в Вене, но если есть возможность взять их нетронутыми, попытайтесь это сделать»[556]. Вечером 12 ноября в своем личном письме Наполеон указал маршалу: «Вы должны двинуться к мостам в Вене. Если, по счастью, Вы найдете их нетронутыми, не теряйте времени, переходите Дунай с частью Вашей кавалерии, гренадерами и дивизией Сюше. Пусть за Вами следуют дивизии Леграна и Вандамма. Русская армия может оказаться, таким образом, целиком отрезана»[557].
Задача была, прямо скажем, почти немыслимая. Все австрийские войска, находившиеся в Вене (примерно 13 тыс. человек), перешли на левый берег Дуная. Их единственной задачей стала оборона переправы через реку. Большая дорога, идущая из Вены в северном направлении на город Брюнн, пересекает Дунай, проходя через несколько островов. Ближайший к Вене мост длиной 100 м называется Таборским, а следующий крупный мост, непосредственно выходящий на левый берег, называется Шпицким мостом. Его длина 430 м. Оба моста были сооружены из деревянных балок. По приказу генерала Ауэрсперга, который командовал собранными в Вене австрийскими войсками, мосты были заминированы и покрыты горючими веществами. На левом берегу рядом со Шпицким мостом стояло 16 пушек, нацеленных на переправу. Все 13 тыс. австрийских солдат (17 батальонов и 30 эскадронов) либо располагались прямо рядом с мостом, либо охраняли береговую линию вверх и вниз по течению Дуная. 24 пушки стояли наготове в резерве. Офицеры получили приказ в случае появления французов немедленно взорвать мост. Таким образом, с точки зрения физической захватить Таборский и Шпицкий мосты открытой силой представлялось невозможным. В случае атаки австрийцы тотчас же взорвали бы свои мины, а пушки открыли бы убийственный огонь по всем тем, кто приблизился бы к мосту.
Однако, как известно, на войне, как говорил Наполеон, три четверти всего составляют моральные силы. А с точки зрения морально-политической ситуация представлялась не столь простой. Все население Вены было взбудоражено. Кто боялся вступления французских войск, кто опасался боя в городе, а кто обсуждал, что начались переговоры о мире.
Разведчики доносили из Вены 11 ноября: «В городе царит всеобщее возмущение против австрийского императора и его правительства, потому что почти все были против этой войны. Говорят, что в ней виноваты священники и дворяне, потому что они всегда проповедовали против французов… В Вене плохо с продовольствием… в настоящее время кажется, что жители Вены с удовольствием воспримут вступление французских войск. Они [жители. –
Все единодушно проклинали союзников и непопулярную войну. Раздражение было столь сильно, что жители столицы стали почти желать вступления французских войск. Мюрат сообщал из-под стен Вены: «Настроения, которые царят в Вене, столь благожелательны по отношению к нам, что сложно вообразить. Даже знатные вельможи, которые вынуждены были уехать из столицы вместе с императорским двором, ругали правительство и его мероприятия. Негоцианты, зажиточные слои народа, выражаются в том же смысле. По крайней мере, 6 тыс. человек пришли по большой дороге на наши аванпосты, чтобы посмотреть на французскую армию. Нас беспрестанно осаждают вопросами, в какое время мы будем вступать в Вену… Один богатый человек сказал вчера: “Раз уж Наполеон так хорошо умеет править, пусть управляет нами”»[559].
Уезжая из Вены, император Франц II оставил распоряжаться в городе своего обер-камергера графа Врбна, который решил подготовить жителей к вступлению французской армии. Политически осторожный обер-камергер обратился к жителям с интереснейшим воззванием: «Опыт показывает, что эти войска [французские. –
К этому нужно добавить, что 12 ноября через город проехал граф Гиулай, снова направляясь на переговоры с французским императором. О том, что и как обсуждалось, мало кто знал. Зато всем было известно, что переговоры продолжаются. Мюрат также постоянно поддерживал контакт с муниципалитетом города, с которым он обсуждал детали вступления в Австрию французских войск. О переговорах хорошо знали и австрийские генералы, которые, как и многие другие, были совершенно сбиты с толку и уже не знали: то ли идет война, то ли дело близится к подписанию мира.
Нужно добавить, что генерал, князь Ауэрсперг был больше придворным, чем воином. В течение многих лет он исполнял обязанности командира придворных гвардейцев и мало подходил для руководства войсками в боевой обстановке. Как и многие другие, он совершенно запутался в этой неопределенной военно-политической обстановке и, очевидно, должен был совсем потерять голову, когда получил 12 ноября от графа Врбна следующее послание: «Я не могу дать Вашей светлости никаких точных сведений по поводу того, желает ли принц Мюрат атаковать мосты, после того как он займет Вену. Он ничего мне не сказал по этому поводу и, разумеется, ничего не скажет. Тем не менее я считаю, что он попытается форсировать Дунай… Я прошу, однако, Вашу светлость не сжигать сейчас мосты, потому что мир и спасение монархии зависят, быть может, от удобства связи между двумя императорами. Кроме того, дорога с левого берега необходима для снабжения Вены»[561].
Все это дало возможность французам попытаться обмануть бдительность неприятеля. Мюрат получил письмо от императора, предписывавшее ему «попытаться перейти Венский мост» 12 ноября в два часа пополудни. И он сделал все, чтобы успешно исполнить эту миссию.
Французские войска на утро 13 ноября были готовы к триумфальному вступлению в австрийскую столицу. По этому поводу все солдаты и офицеры почистились, побрились, надели парадные мундиры и в девять часов утра под бравурные звуки полковых оркестров церемониальным маршем вошли на улицы Вены. «Принц Мюрат вступил в город во главе дивизии гренадер [Удино. –
Другой офицер, капитан штаба Тиар почти точно так же запомнил этот день: «…13 ноября, в тот момент, когда армия торжественным маршем шла по улицам, все лавочки были открыты, на рынках шла торговля, народ смотрел в окна и высыпал на улицы, как если бы генерал Макк с триумфом возвращался в город. Многочисленная городская гвардия, великолепно обмундированная и экипированная, поддерживала порядок с тактом и твердостью. Самым большим трудом для нее было сдерживать толпы народа, которые пришли посмотреть на наши войска. Венские полицейские… были на своих обычных постах, и к ним с уважением относились как наши солдаты, так и жители. Казалось, что это был праздничный день…»[564]
В то время пока французские войска церемониальным маршем вышагивали по улицам Вены, австрийские солдаты у мостов стояли в полной готовности. Как уже отмечалось, был приготовлен к уничтожению только Шпиц-кий мост. Под ним было заложено 20 бочек пороха, приготовлены фитили и горючие материалы. Пушки были наведены на мост таким образом, чтобы смести всех тех, кто вздумает на нем показаться. Чтобы предупредить заранее о появлении неприятеля, между Шпицким мостом и правым берегом был поставлен взвод гусар полка Шеклер под личным командованием полковника Герингера фон Эденберга. Таборский мост был закрыт со стороны города решеткой, за которой стоял передовой австрийский пост. Им командовал лейтенант Эрбаи, и он состоял из двух унтер-офицеров и 17 гусар. Передовой пост должен был предупредить о появлении французов и тотчас же скакать к своим. По сигналу гусар, пропустив их по главному мосту, австрийские саперы были готовы поднять на воздух всю переправу.
К большому удивлению лейтенанта Эрбаи, вместо идущих в атаку французских гренадер он увидел, как перед решеткой остановилась роскошная карета, из которой вышли два богато разодетых господина, опоясанных бело-красной перевязью городского магистрата. Они сообщили лейтенанту, что скоро прибудет лично принц Мюрат и что он желает вести переговоры с генералом Ауэрспергом.
Едва только настоящие или мнимые представители администрации сели в карету и она скрылась с глаз, как у решетки остановился новый богатый экипаж. Оттуда вышел еще один чиновник, который заявил, что ему необходимо срочно переговорить с князем Ауэрспергом и что он должен поэтому перебраться на другую сторону Дуная. Лейтенант категорически отказался, и тогда неизвестный господин намекнул молодому человеку на ту ответственность, которую он на себя берет, и прошептал сквозь решетку, что граф Врбна просит князя Ауэрсперга явиться как можно быстрее. Хотя, казалось бы, эти посещения не увенчались успехом для тех, кто пытался вступить в переговоры, но свое дело они сделали. Наверняка высокопоставленные визитеры посеяли в голове молодого офицера сомнение в том, что еще недавно казалось ему совершенно очевидным, – при появлении французов стрелять и давать знак к подрыву моста.
Едва лейтенант на всякий случай послал унтер-офицера предупредить свое начальство, как перед решеткой объявились новые посетители. На этот раз это были два французских генерала: адъютант императора Бертран и начальник артиллерии Мюрата Моссель. В непосредственной близости за ними следовал французский авангард: 9-й и 10-й гусарские полки, 10-й и 22-й драгунские и три пушки. Однако эти войска были не видны лейтенанту Эрбаи. Они были скрыты неподалеку за деревьями. Австрийский офицер увидел только несколько солдат, сопровождавших генералов.
Бертран спросил по-немецки, скоро ли приедет князь, и высказал пожелание, ожидая его, поговорить хотя бы с полковником. Лейтенант отправил нового посланника своему начальнику. Пока шел разговор, французские солдаты попытались сломать замок решетки. Тогда австрийские гусары выстрелили из карабинов и поскакали галопом назад, чтобы предупредить о нападении. Но в этот момент подъехал полковник Герингер. Тотчас же генерал Бертран объявил ему, что он адъютант императора и что генерал-лейтенант Гиулай заключил договор, согласно которому боевые действия приостанавливаются и что скоро будет подписан мир. Подписание мира зависит, в частности, от того, чтобы мост не был ни в коем случае сожжен, за что генерал Гиулай и граф Врбна отвечают своими головами.
Полковник, выслушав все это, никак не соглашался пропускать французов для переговоров. Тогда Бертран заявил, что Герингер лично будет отвечать за смертельную опасность, которой подвергнутся граф Гиулай и граф Врбна. В объяснениях, которые позже будет давать Герингер, он утверждал, что генерал Бертран дал ему свое честное слово, гарантировав, что переговоры действительно ведутся. Трудно сказать, насколько соответствует действительности факт клятвы генерала, но совершенно очевидно, что Бертран и Моссель говорили так убедительно, что полковник согласился пропустить их вместе с тремя офицерами, чтобы встретиться с князем Ауэрспергом.
Герингер собрался было поскакать вперед, чтобы предупредить Ауэрсперга, но Бертран и его офицеры обступили его со всех сторон и, заняв его разговорами, неторопливо переехали через все мосты. Генерала Ауэрсперга и его помощника генерала Кинмайера на месте не было, и тогда вся группа направилась в штаб Ауэрсперга в деревню Штаммерсдорф, находившуюся от моста на расстоянии примерно 4 км. Бертран и его сопровождающие встретили князя на полпути. Напрасно генерал Кинмайер, который заподозрил подвох, пытался убедить князя отдать приказ о взрыве мостов. Тот заявил, что должен «посмотреть сам, что происходит, и получить пояснения от графа Врбна».
Нужно сказать, что, пока все это происходило, принц Мюрат и маршал Ланн в полной парадной форме неторопливо двигались к мостам во главе гренадерской дивизии. Играла военная музыка, а французских маршалов сопровождали представители городского магистрата. Граф Врбна поскакал навстречу им, пытаясь объяснить, что двигаться к мостам крайне опасно. Но Мюрат и Ланн вместо того, чтобы его послушать, завели оживленную беседу и увлекли за собой графа. В результате вся эта компания беспрепятственно прошла решетку Таборского моста и подошла вместе с гренадерами к входу на Шпицкий мост.
«Принц Мюрат и маршал Ланн спешились. Голова колонны также остановилась у входа на мост… – докладывал Бельяр в своем рапорте. – Я пошел вперед, заложив руки за спину и как бы прогуливаясь вместе с двумя офицерами штаба. За нами пошел маршал Ланн и два его офицера. Мы шли неторопливо, как будто на прогулке, и так дошли до противоположной стороны реки, оказавшись среди австрийских войск. Командовавший здесь офицер сначала не хотел нас принять, но наконец он решился, и мы начали разговаривать… В это время авангардный взвод медленно продвигался вперед. За ним шли саперы и канониры, которые, спрятавшись позади него, скидывали в Дунай зажигательные вещества, лили воду на порох и перерезали фитили так, чтобы помешать поджечь ту часть моста, которую мы уже занимали.
Австрийский офицер плохо понимал по-французски и мало говорил. Он заметил движение на мосту и хотел объяснить, что войска двигаются, но это не должно быть так. Мы сказали, что они просто немножко передвигаются, чтобы размять ноги и согреться. Погода была холодная, колонна пехоты продолжала продвигаться вперед и прошла уже три четверти моста. Тогда австрийский офицер закричал: “Faer! Faer!”[565] Солдаты похватали оружие, пушки снова навели на мост, и казалось, что все кончится плохо. Тогда маршал Ланн схватил офицера за воротник с одной стороны, я схватил его с другой стороны. Мы начали его трясти и кричать громче, чем он, так чтобы солдаты его не слышали. Мы говорили ему, что он будет ответственным за кровь, которая прольется… В то время, когда все это происходило, генерал Бертран появился вместе с князем Ауэрспергом. Когда они приехали, все успокоились. Князь… спросил, где принц Мюрат. Маршал Ланн бросился к нему, офицер штаба устремился к колонне, чтобы дать приказ ускорить шаг…»[566]
Ланн, окончательно набравшись наглости, пожаловался князю Ауэрспергу, что его офицеры недостаточно дисциплинированны и принимают ответственные решения в отсутствие командующего. Беспорядочный разговор ни о чем продолжился, а в этот момент колонна гренадер вбежала на австрийский берег… Мост был захвачен.
Князь Ауэрсперг вместе с Ланном поскакал на другой конец моста к Мюрату. «Но вы же нас просто провели!» – закричал он, обращаясь к командиру резервной кавалерии. Тот рассыпался в комплиментах, пытаясь успокоить Ауэрсперга, но войска отводить категорически отказался. Мюрат также заявил, что при первом выстреле со стороны австрийцев их тотчас же атакуют и возьмут в плен. Если же они будут вести себя смирно, маршал широким жестом давал им возможность спокойно уйти восвояси «ввиду переговоров, которые велись в этот момент».
Французские полки сплошным потоком двинулись на правый берег. Австрийские солдаты и офицеры недоуменно смотрели на все это зрелище, вконец потеряв все ориентиры. «Я ничего не понимаю в этом. Лично я отправляюсь к императору!»[567] – в сердцах воскликнул один из австрийских полковников, смотря на проходящие неприятельские отряды. С этими словами он отдал приказ своему полку двигаться вперед и, прорезав французскую колонну, ушел подальше от моста.
«Князь Ауэрсперг показался мне замечательным человеком, – не без доли иронии написал в своем рапорте того же дня маршал Мюрат. – Он мне сказал, что он будет счастлив приветствовать Его Величество Императора Наполеона… Он оставил нас, проклиная министров, авторов этой войны. Генералы Кинмайер и Колоредо навестили меня. …я обещал им не открывать огонь по их войскам, не предупредив их»[568].
Невообразимое событие произошло. Заминированный, тщательно обороняемый мост был захвачен хитростью, используя неразбериху, которая царила вследствие запутанности общей политической ситуации. Очень часто утверждается, что Мюрат и Ланн дали честное слово, что мир заключен. Как видно из рассказа, построенного только на первоисточниках, ни тот ни другой такого слова не давали. Если кто-то и обманул австрийцев, поступившись своей честью, то это был генерал Бертран. Однако о том, что он дал честное слово, написал в своих показаниях полковник Герингер. Заявление Герингера было сделано в ходе расследования, которое было проведено австрийским военным судом по поводу событий 13 ноября. Полковник был слишком заинтересованным человеком для того, чтобы безоговорочно верить его показаниям. Возможно, его, как и остальных, просто-напросто запутали, сбили с толку, не используя для этого прямой обман. Так или иначе, военный суд возложит всю ответственность на князя Ауэрсперга. Он был приговорен к расстрелу, но помилован императором.
Захват Таборского и Шпицкого мостов снова перевернул всю стратегическую обстановку. Отныне путь на левый берег Дуная для французской армии был свободен…
Глава 11. Тайна Шенграбена
На поле брани исполненный мужества воин пойдет вперед, невзирая на тучи стрел и пуль. Он не будет думать ни о чем, кроме верности и долга, и без колебаний отдаст свою жизнь. Когда подлинная доблесть проявлена, предназначение воина выполнено полностью и слова замирают на устах.
Могут ли 6 тыс. человек сражаться против 30 тыс.? В определенных условиях, конечно. Да, если 6 тыс. вооружены пулеметами, а 30 тыс. – палками. Да, если 6 тыс. человек занимают неприступные укрепления, а более многочисленная армия штурмует их в лоб без соответствующей подготовки. Да, если 6 тыс. напали внезапно, например, среди ночи на расположение неприятеля. Да, если существует гигантская разница в моральном состоянии войск, например, когда 30 тыс. – это остатки бегущей армии, а 6 тыс. – это авангард победоносного войска…
Но вопрос другой: возможно ли противостоять в открытом поле пятикратно превосходящему противнику, если вооружение примерно одинаково, если тактическая подготовка практически одна и та же, если моральный дух обеих сторон одинаково высок и если отсутствует полная внезапность?
Как ни странно, некоторые французские и русские историки считают, что подобное возможно. Во французской литературе не раз встречается описание того, как маршал Мортье разгромил под Дюренштейном с 6 тыс. солдат 35 тыс. русских. Современный французский историк Ален Пижар в своей монографии «Наполеоновская армия» утверждал даже, что русские потеряли в битве под Кремсом-Дюренштейном 12 тыс. человек!!! Чтобы это было возможно, солдаты Мортье должны были перебить всех до одного русских солдат, участвовавших в этом сражении, так как реально Кутузов ввел в бой не более 11–12 тыс. человек.
Нужно сказать, что русская историография в этом отношении не только не уступает французской, но и превосходит ее. Различаются только события. Если во Франции стало легендой сражение под Дюренштейном, то в России – бой под Шенграбеном (Голлабрунном), о котором пойдет речь в этой главе. Это столкновение, где отряду Багратиона суждено будет противостоять авангарду Великой армии, превратилось под пером многих русских историков из реального героического эпизода в фэнтези-битву, где горсть суперменов косит ужасающими ударами несметные полчища неприятеля.
Подобное фантастическое описание Шенграбена можно найти в «Письмах русского офицера…» Федора Глинки, произведении, стоящем где-то между мемуарной и исторической литературой: «Пять тысяч Россиян, сражаясь с шестидесятью тысячами французов, отняли у них знамя, убили генерала и с немалым числом пленных офицеров и рядовых присоединились к прочим войскам, тогда когда их должно было почитать погибшими… Триста спартанцев побили двадцать тысяч персов в неприступном проходе Фермопильском, а пять тысяч Россиян отразили шестьдесят тысяч французов в чистом поле!»[569]
Немногим меньше оценивают разницу в силах авторы публикации документов о генерале Багратионе, зато в области стратегических оценок они превосходят Глинку: «Кутузов разгадал замысел Наполеона и разработал гениальный план противодействия… Заслонить русскую армию от двухсоттысячной (!) армии Наполеона – вот задача, которую должен был решить выделенный Кутузовым под командой Багратиона шеститысячный отряд… Багратион в течение 18 часов отбивал атаки тридцатитысячной наполеоновской армии»[570].
Наконец, в относительно новой работе Е. В. Мезенцева «Война России с наполеоновской Францией в 1805 г.» можно прочитать, как указывалось во введении, что у французов было даже «десятикратное численное превосходство»![571]
До подобной фантастики доходит, пожалуй, разве что этот историк, но в общем же в русской историографии закрепилось как некое незыблемое положение, что шеститысячный арьергард Багратиона остановил, почти что разбил, хотя и ценой больших потерь, тридцатитысячную группировку под командованием Мюрата.
История Шенграбенского боя, ставшего поистине иконой благодаря бессмертному роману Толстого «Война и мир», всегда занимала автора этих строк. Неужели подобное действительно возможно? Быть может, русские источники сильно приуменьшают численность отряда Багратиона и преувеличивают численность французов?.. Как ни странно, численность войск Багратиона была действительно почти что такой, а французов было даже немного больше.
Что же тогда в реальности произошло? Каким образом армии Кутузова удалось избежать окружения и разгрома, а Багратиону с горстью войск заслонить отступающие русские колонны? Какова тайна произошедшего под Шенграбеном? Обо всем этом речь пойдет в этой главе…
Едва только мосты через Дунай были захвачены, как по ним двинулись одна за другой колонны французских войск. Наполеон был поистине в восторге от находчивости своих офицеров, которые вернули ему надежду на быструю победу и скорое окончание войны. Дивизия Сюше перешла реку вслед за гренадерами и вечером расположилась на биваке на левом берегу Дуная.
Поделиться книгой: