Помоги проекту - поделись книгой:
Каждый момент исторического времени, как известно, несет в себе следы уходящего прошлого и предстоящего, - так и в начале прошлого столетия символический «ампир» городских и внегородских дворянских жилищ (словно перенимаемый позже по эстафете купеческими домами) не только воспроизводил уходящие вкусы. Дело в том, что наряду с жилищем как таковым и его фасадом появляется третий чрезвычайно важный компонент «фасада улицы» - зелень. Когда-то в средневековых городах зелени было много, но это была утилитарная зелень огородов и фруктовых садов на задних дворах, в глубине кварталов. К XVII веку застройка уплотняется настолько, что в большинстве городов Европы от зелени не остается и следа. Снос оборонительных стен, потерявших смысл с развитием артиллерии, а затем - к XVIII веку - заравнивание и земляных валов порождает первый вариант публичного озеленения: бульвар, как правило кольцевой, по прежней линии укреплений. В русских городах хозяйственной зелени было множество, однако общественная появляется точно таким же образом (мы не обсуждаем здесь частных дворцовых парков).
Оставался уже только один шаг к тому, чтобы жилая улица соединилась с бульваром, и во второй половине XVIII века этот шаг делается почти повсеместно. Если быстрый рост этажности жилой застройки бульваров в XIX веке свел роль зелени скорее к украшению сплошного «фасада» улицы, то в России повсеместно, в Англии и США в пригородах пропорция с очевидностью переворачивается: живое, постоянно меняющее облик дерево соразмерно жилому дому, упрощенный декор его фасада во многом компенсируется декоративной сложностью стволов, крон, ветвей. В общей системе эстетического восприятия города с середины и во всяком случае с конца XVIII века возникают весьма непростые, взаимоконфликтные устремления.
Итак, в сознании человека соединяются отношение к старой, готической по происхождению застройке улиц западных городов; отношение к парижским образцам, о которых мы говорили выше; философия сентиментализма с характерной для него поэтизацией естественности, природности окружения человеческой деятельности; острое переживание новизны заполненных празднично одетой толпой городских «променадов»; любовное отношение к тихим, почти деревенским окраинам даже крупнейших городов… От простоты совершен уже переход к сложности городской среды, и эту сложность предстояло освоить, пережить, чтобы к концу XIX столетия выработать новый идеал.
Не будем здесь торопиться, так как аналогичный процесс происходит сейчас с нами, на наших глазах и при нашем участии, поэтому полезно вдуматься в то, что предшествовало первому сдвигу в общественном вкусе. Отчеты и путевые записки российских «пенсионеров», с отличием окончивших Академию художеств и направляемых за границу для совершенствования знаний и умений, способны поведать нам много любопытного. Вот, в 1780 году уже из Парижа отписывал в Академию Я. Г. Фарафонтьев: «Проезжая Курляндию и Пруссию, ничего достойного не видал, выключая Берлина, сей город весьма порядочен как в строении, так и в протчем…» Спутник Фарафонтьева уточняет в своем отчете: «…оный город выстроен весьма искусными архитекторами, имеет хороший порядок, и лучшия сего города строении суть королевская библиотека, Арсенал, триумфалной мост, дворец королевской, которые делают великое сему городу украшение».
Заметим, что, при перечислении крупных столичных построек относительно жилой застройки Берлина сказано лишь, что «порядочен в строении», «имеет хороший порядок». Следует, однако, иметь в виду, что негативным подтекстом, антитезой служат здесь жилые улицы старинных городов.
Фонвизин, будущий автор «Недоросля», пишет о Страсбурге: «Дома… весьма похожи на тюрьмы, а улицы так узки, что солнце никогда сих грешников не освещает»; зато Лион - «город превеликий… по берегу Роне построена линия каменных домов прекрасных и сделан каменный берег, но гораздо похуже петербургского». Современные исследователи, обработав значительный мемуарный материал, уже выявили важную характеристику сознания наших соотечественников. Предваряя наступление нового XIX века, они уже достаточно критичны к тому, что воспринято на Западе, отталкиваются от ощущения величия и красоты Петербурга и преображавшейся трудами М. Ф. Казакова и других зодчих Москвы. Наконец, легко заметить, что страсть к единообразию и порядку, которую Вигель, цитированный нами, приписывал личному вкусу Александра I, давно уже стала чертой времени.
Значительно ранее Фонвизина баронесса Строганова записывала: «Кестрин: он очень красив и все здания в нем новые… Берлин… поразил своим великолепием. Улицы большие и красивые». Н. М. Карамзин, которому еше предстояло стать и автором «Бедной Лизы», и первым крупным историком, известным всей России, был приверженцем уюта старых улочек. Но он же в «Письмах русского путешественника», восхищаясь Лондоном, писал: «Дома лондонские все малы, узки, кирпичные, но беленые… и представляют скучное, печальное единообразие». А вот в Берлине: «Д. повел меня через славную Липовую улицу, которая в самом деле прекрасна. В середине посажены аллеи для пеших, а по сторонам мостовая. Чище ли здесь живут, или испарения лип истребляют нечистоту в воздухе, - только в сей улице не чувствовал я никакого неприятного запаха. Домы не так высоки, как некоторые в Петербурге, но очень красивы. В аллеях, которые простираются в длину шагов на тысячу или более, прогуливалось много людей». А в Париже? Карамзин отмечает множество достопримечательностей, но как раз охарактеризованных нами примеров в его тексте нет. Он внимателен к садам Тюильри, к пассажам Пале-Рояля, однако «Улицы все без исключения узки и темны от огромности домов. Славная Сент-Оноре всех длиннее, всех шумнее и всех грязнее. Горе бедным пешеходцам, а особливо, когда идет дождь! Вам надобно или месить грязь на середине улицы, или вода, льющаяся с кровель через дельфины, не оставит на вас сухой нитки… Французы умеют чудесным образом ходить по грязи, не грязнясь, мастерски прыгают с камня на камень и прячутся в лавки от скачущих карет…» (Литыми изображениями дельфинов оканчивались водостоки - в Париже их практически не осталось, но в замках Луары эти изрыгающие воду украшения сохранились в большом числе).
Продолжать перечисление можно до бесконечности, ограничимся тем, что идеал определился вполне точно - это парижские Елисейские поля, во времена Карамзина еще почти не застроенные зданиями; это берлинская Унтер ден Линден, само название которой - «Под липами» - было своего рода лозунгом нового эстетического отношения к городу; несколько позже - это парижские Большие Бульвары, обстройка которых при Карамзине только начиналась.
Казалось бы, от такого представления оставался один только шаг до концепции «города-сада», где прежний образ фасада как «представительного лица» дома и его владельца стал бы неуместен. В действительности для того, чтобы совершить такой шаг, потребовалось более полувека, если говорить о немногих экспериментах; более века, если иметь в виду массовую практику. Дело в том, что в России уже при Николае I продолжались попытки обеспечить идеальное «единообразие» домов теми же административными мерами, экономически не подкрепленными. Утверждалось, что «дома должны строиться, не отступая от высочайше утвержденных образцов… постройку внутренних нежилых зданий предоставить хозяевам на волю». Архитектор Константин Тон с целой бригадой помощников создает «образцы» не только для городских, но даже для сельских построек, что было очевидной для всех утопией. Из городов же правительственные ревизоры передавали одно - сетования жителей на то, что не хватает архитекторов, почему приходится «строить на память» - классический вариант отговорки, призванной спасти «лицо» администрации, порождавшей нежизненные прожекты.
Главное, однако, было не в этом. Повсеместно с 60-х годов XIX века, включая и многие российские города, административно-дворянская застройка улиц вынуждена уступить место капиталистической. Повсеместное утверждение в правах «доходного дома», о котором мы рассуждали в предыдущей главе, означало не только торжество спекулятивного по сути принципа выжимания максимума из имевшегося участка. За этим принципом, вернее его внешним выражением, стоит стремление домовладельца всемерно подчеркнуть «индивидуальную респектабельность» каждого отдельного дома. Поскольку в отличие от особняка даже лицевая, парадная часть дома заселялась множеством разных семей, не могло быть речи о выражении личного вкуса кого бы то ни было. Поскольку домовладелец, в свою очередь, относился к жилому зданию исключительно как капиталист, не могло быть речи о выражении в его облике и вкуса владельца. Оставалось одно - следовать моде, пытаясь при этом перещеголять иных застройщиков в погоне за «престижными» квартиросъемщиками.
Если ранее главный и прочие фасады здания различались по сугубо утилитарным соображениям уместности или неуместности декора, то доходный дом с чередой его внутренних дворов и «флигелей» дифференцирует свои «личины» по социальному признаку: каждому - свое! Логика максимального использования участка парадоксальным образом приводит, наконец, к реализации петровского идеала: кварталы европейских и не только европейских (Новый Дели, Каир, Сидней, Сингапур и прочие колониальные города) городов застраиваются «одною фасадою». Иногда, очень редко, архитектор считается с «выражением лица» здания, к которому пристраивает новое: именно так поступал, например, удивительный художник Антонио Гауди, когда он строил свои ни на что не похожие фасады больших жилых домов в Барселоне в первые годы нашего века.
Чаще всего такая идея никому не приходит в голову, и каждый архитектор, в согласии с домовладельцем, оформляет «личину» своего участка совершенно независимо от соседей. Поэтому-то в центральных частях Ленинграда или Москвы, Одессы или Баку, Лиссабона или Буэнос-Айреса все та же бесконечно изменчивая поверхность «фасада» улицы, где рядом оказались все стили, все вкусы. Рядом с фасадом многоэтажного дома, имитирующим «итальянское палаццо», может оказаться и спокойный фасад строгого «модерна» 10-х годов нашего столетия с его многоцветными керамическими изразцами, и ложноклассический фасад с неожиданными «портиками» где-то на уровне пятого этажа, и псевдорусские «палаты», и даже нечто, одновременно напоминающее китайский храм и индийскую святыню. Все это цело, всякий может это увидеть, и потому останавливаться на этой странной смеси (сегодня она часто кажется привлекательной по контрасту с единообразием новых районов) мы не будем.
Но есть еще любопытное место, где с середины прошлого века постепенно выкристаллизовывалась новая, неожиданная эстетика города, а с нею - невиданный ранее тип дома. Это - Новый Свет, США, куда устремляются европейские путешественники, находя за океаном все, что было в Европе, и непременно нечто, чему в Европе еще не знали названия. Среди этих путешественников и Чарлз Диккенс, и Петр Огородников, которого сейчас мало помнят, тогда как его книга «От Нью-Йорка до Сан-Франциско и обратно в Россию», вышедшая в 1872 году, произвела на современников огромное впечатление, и Владимир Короленко, побывавший в Америке в 1893 году, не говоря уже о литераторах XX века. За четыре года до Короленко другой, лишь начинающий литератор проехал США с запада на восток - Редьярд Киплинг. Сан-Франциско, домики которого живописно карабкались по холмам, заинтересовал Киплинга, впервые ступившего на американскую землю, нравами, привычками, поведением людей. Но вот Чикаго:
«Я всматривался в перспективу улиц, стиснутых девяти-, десяти-, пятнадцатиэтажными зданиями, которые были заполнены до отказа мужчинами и женщинами, и ужасался. За исключением Лондона (я успел забыть, как он выглядит), я нигде не встречал столько белокожих людей разом и такого скопления несчастных. Здесь не было ни красок, ни изящества - лишь путаница проводов над головой и грязная каменная мостовая под ногами».
В Америке, в первую очередь в Чикаго, совершенно преобразившемся после великого пожара, дотла уничтожившего традиционный город, вырастало довольно мрачное будущее многоэтажного жилого дома - фабрики, машины для проживания, своим просеченным бесчисленными окнами, будто перфорированным «фасадом» заявлявшей о себе только это: фабрика для проживания. Украшения такой «фабрике» не требовались, рука художника была не нужна. Сегодня может показаться странным, что именно эта антиэстетика жилища могла показаться столь многообещающей талантливым молодым европейским архитекторам начала XX столетия. Непрекрытость, обнаженность стены, за которой скрывался огромный жилой «улей», не понималась ими, разумеется, как окончательный идеал (они были художниками), однако от этой холодной схемы они оттолкнулись в своих замыслах.
Впрочем, как всегда, история была сложнее, и для того, чтобы понять ее лучше, нам придется снова отступить несколько назад.
XVII столетие, о котором мы говорили уже немало, - время сложное до чрезвычайности не только в Англии, где закрепляется тип жилища, возобновляемый в сути своей до нашего времени, но и во Франции. Уже в 1745 году, опираясь на нескольских предшественников, Жермен Боффран формулирует программу «говорящей архитектуры», утверждая, что «постройки должны сообщать зрителю о своем назначении, и если они этого не делают, это - разрушение всякой выразительности». Через несколько лет ученый аббат Ложье выражает в своих «Эссе об архитектуре» твердую убежденность в том, что «только в сущностных элементах сооружения заключена вся подлинная красота, тогда как в тех частях, что порождены капризом, скрыт источник всех пороков».
В 50-е годы все того же века выходят книги Жан-Жака Руссо, решительно, разом отвергнувшего «аристократический вкус» в пользу «естественного человека», а уже упомянутый Ложье записывает вдруг: «Все геометрические фигуры - от треугольника до круга - позволяют бесконечно варьировать композицию зданий». Не удивительно, что несколько молодых архитекторов решают последовательно воплотить все эти идеи в жизнь. Этьен-Луи Булле, член Академии с 1762 года, а позже главный архитектор короля Пруссии, построил немного зданий, но листами своих фантастических «кубистических» проектов оказал огромное воздействие на поколения зодчих. Он первым, кажется, записал слова, которые вновь и вновь будут самостоятельно произносить другие, пытаясь отвергнуть всю предшествующую историю: «…искусство, которое - как я решил после долгих размышлений - лишь начинается сегодня!» Клод-Никола Леду, строивший много, лишь в период вынужденного бездействия (обвиненный в «роялизме» в разгар революционного террора, он провел в тюрьме 1793 и 1794 годы) пишет трактат весьма оригинального содержания со столь же оригинальным названием «Архитектура, рассматриваемая с точки зрения искусства, нравов и законодательства».
Леду - профессионал с будто раздвоенным сознанием. Он проектирует и строит здания строгого «классического» характера, строит для частных заказчиков, сообразуясь с их пожеланиями, но он же проектирует «идеальный» город Шо при королевских солеварнях, а для него - ни на что не похожие дома ремесленников. В полном соответствии принципам «говорящей архитектуры» Леду придает, например, дому колесного мастера фасад, где в квадрат вписан большой круг, а сквозь весь дом проходит пустой цилиндр, через который виден пейзаж - буквальная метафора предмета занятий хозяина. Тот же Леду записывает слова, немыслимые для его современников в начале XIX века: «Архитектура так же соотносится со строительным искусством, как поэзия с прозой; это драматический прорыв за рамки только профессии, и потому об архитектуре невозможно говорить без экзальтации».
Если дополнить сказанное еще и тем, что в Версале, в стороне от гигантского дворца строится малый дворец Марии-Антуанетты и рядом «деревушка», воплотившая идиллическую программу Руссо, обнаружится, что у наиболее популярных идей начала нашего столетия была давняя история, не всегда и не во всем известная тем, кого принято называть «пионерами современной архитектуры». С одной стороны, развивается тема «города-сада» (подробнее - в следующей главе), где, естественно, фасаду жилого дома уделяется куда меньше внимания, чем характеру его связи с землей, с городом в целом. С другой - развивается тема эффективной «машины для жилья», где фасад объявлялся незначащим (авторами были художники, и уже потому поступали они не так, как говорили) следствием решения рациональной внутренней структуры. Эти два направления резко оппозиционны друг другу, однако в одном они неожиданно сходились: теме фасада жилого дома подписывался смертный приговор.
Жизнь, как всегда, оказалась сложнее представлений о ней. Как только самый яростный «отрицатель» роли фасада вставал к чертежной доске, чтобы изобразить внешний вид проектируемого здания, его рука начинала подчиняться не только умозрительной логике, но и тренированности воображения, нацеленного профессионально на создание художественной формы как таковой.
Как бы ни мотивировали авангардисты начала века свои решения, в результате мы надежно опознаем художественный принцип построения внешнего облика здания, стилистические черты времени. Это в равной степени относилось и к многоэтажным, сложным в плане громадам, вроде «дома на набережной» в Москве или «городка чекистов» в Свердловске, и к одно- или двухэтажным домикам для застройки поселков, вроде поселка Пессак во Франции, построенного Ле Корбюзье. Если «классицисты» возродили давнее представление о главном фасаде жилого дома как одновременно выразителе его «характера» и части общего убранства улицы, то, «конструктивисты» совершенно последовательно не признавали одного из. четырех фасадов жилого дома главным, твердо уравнивая их в правах и разрабатывая с той же или близкой тщательностью.
Новое колебание, и с середины 30-х годов повсеместно идет новая волна «классических» устремлений, протянувшаяся в нашей стране до середины 50-х годов. Для застройки бывших окраин городов это устремление означало лишь наличие на скромных, чаще двухэтажных фасадах домов нескольких знаков: треугольный фронтон над центральной частью здания, шары или вазы по обеим сторонам «парадной» лестницы, несколько выступающие из стены простых очертаний пилястры - вертикальные полосы, играющие роль колонн портика, и т. п. Для застройки главных улиц используется, напротив, весь арсенал «классических» декоративных форм: надставные балюстрады над далеко выступающим карнизом, глубокие лоджии, вдруг нарушающие плоскость стены где-нибудь на пятом-шестом этаже, накладные рельефные изображения портиков, накладные скульптурные медальоны. Вполне естественно, опять главный фасад противопоставлен остальным, подчеркнуто принадлежит улице, тогда как боковые и тем более дворовый (входы в подъезды, как правило, оттуда, со двора) решены предельно скупо. Во всех крупных городах страны и прежде всего на улице Горького в Москве по сей день можно видеть несколько странную картину (к примеру, дом 9 напротив Центрального телеграфа): мощный, богато орнаментированный фасад, мощный, эффектный карниз оборачиваются вокруг «парадного» угла и внезапно обрываются, так что с боковой улицы накладной характер всего великолепия предстает в полной обнаженности.
С середины 50-х годов отношение к фасаду вновь резко меняется, воскресает «конструктивистская» трактовка. Распространение же типового жилого дома надолго ставит архитектора в тупик, тем более что по социально-экономическим причинам, как мы уже говорили, строить надо было как можно дешевле. Первые результаты никого не радуют: главного фасада у дома не было, но все фасады оказались «неглавными», сухими, бедными схемами, которые так легко изобразить детям на листочке клетчатой бумаги. Понадобились два десятилетия, чтобы возникла сначала в теории, а затем в практике идея «микрорайонного фасада», для которого фасад каждого отдельного дома - элемент, подчиненная часть. Потребовалось еще десять лет, чтобы убедиться: решить проблему художественной выразительности жилого дома и таким путем не удается, хотя в отдельных случаях возникли довольно эффектные композиции, вроде микрорайона Тропарево в Москве (на нашей иллюстрации) или дома-микрорайона на проспекте Машерова в Минске.
С начала 80-х годов поиск образа жилого дома получил явное ускорение, тем более что технологические возможности архитектора-строителя существенно выросли. В полную меру результаты нового этапа творчества, для которого тема фасада не менее важна, чем другие проблемы проектирования, проявятся в ближайшее десятилетие. Заметим, что это универсальная тема - похожесть, сближенность характера микрорайонов или кварталов, застраиваемых относительно недорогим, демократическим, массовым жилищем, бросается в глаза во всех уголках мира. Вот почему многие архитекторы видят сегодня выход, в том, чтобы, используя типовые конструкции и типовые детали (они всегда были типовыми - важен тип, важно его художественное достоинство), расстаться с идеей типового или повторного строительства, проектируя и монтируя каждый жилой комплекс индивидуально. Примеры таких попыток есть везде, результаты убеждают не всегда прежде всего по той причине, что преодолеть однотипность результатов столь сложного проектного процесса удается в том лишь случае, когда архитектор-художник умеет и может мыслить облик «своего» дома нетиповым.
Есть и второе направление, возрождающее «бесфасадный» подход к малоэтажному строительству. Двух-треэтажные дома, особенно если они сблокированы по принципу «террасы», соразмерны человеческой фигуре, дереву, высоким кустам, газонам, автомобилям, уличным фонарям, сетчатым оградам и почтовым ящикам. Получается, что проектировать в этом случае «фасад» как нечто отдельное практически бессмысленно, и тогда место традиционного начинает занимать, так сказать, средовое проектирование, для которого все элементы предметного окружения повседневной жизни семьи почти равнозначны. Тогда есть некая устойчивая конструктивная система из колонн и балок или несущих стен и сплошных перекрытий, а все остальное набирается самими обитателями из «конструктора», разработанного профессиональными архитектором и дизайнером, при их прямой или косвенной (через каталоги и журналы) консультации. Время покажет, какой из двух путей окажется предпочтительнее, - скорее всего, сочетание того и другого.
ДОМ И КВАРТАЛ
Хуторская система расселения, когда дом и двор лишены ближайшего соседства и вместе с обрабатываемой землей представляют собой самостоятельную единицу бытия, существует до настоящего времени, но в порядке отклонения от правила, как живой анахронизм. Почти всегда и почти везде жилище находилось в сложных отношениях с соседними жилищами, образуя вместе с ними ограниченное в пространстве социальное целое. Древнейшие из известных нам жилищ, оторвавшихся от спасительной полости пещеры, следы которых обнаружены в Вади эн-Натуф в Палестине, никак, казалось бы, не связаны между собой. Однако эти полтора десятка примитивных домов, округлый план которых уже словно несет в себе идею полной обособленности, все же сгруппированы так, что именно вместе они противостоят безграничности горного ландшафта.
В большом поселке близ Кирокитии на Кипре - мы его уже упоминали - несколько сотен тоже округлых в плане жилищ очевидным образом связаны между собой мощеной «улицей», или «тротуаром», а вынесенные наружу каменные столы все той же округлой в плане формы расставлены так, что люди, сидевшие за ними семь тысяч лет назад, видели друг друга. В доме-поселке Чатал-Хююк, начало которому было положено ранее Кирокитии, все дома, террасами поднимавшиеся по склону горы, плотно прижаты один к другому. Внешние стены дома-поселка с очевидностью играли роль оборонительных стен «крепости», гарнизон которой мог, перескакивая или перелезая по лестницам с крыши на крышу, быстро сосредоточиться в наиболее опасном месте. В древнейшем Иерихоне округлые в плане обособленные дома были хаотично расположены по отношению один к другому, однако настоящая уже оборонительная стена с высокой башней была наглядным символом общности обитателей «протогорода», а их в лучшие времена поселения бывало в нем до двух с половиной тысяч. Казалось бы, и в Чатал-Хююке, и в Иерихоне мы имеем дело с коллективным целым, и по отношению к внешней угрозе это было, несомненно, так, однако ни в том, ни в другом месте не найдено и следа более сложной организации, когда можно говорить о городе в полном смысле слова.
Для того чтобы даже крупное поселение стало городом, в нем, кроме внешней отчетливой границы и помимо единого центра, будь то дворец, храм или их объединение в одном комплексе, должна быть промежуточная структура. Должны быть районы или кварталы, имеющие свои собственные общественные центры, лишенные общегородского значения, зато чрезвычайно важные для обитателей квартала или района: «свои» для них, для каждого из них. Если такой ступенчатой системы организации жизни поселения в пространстве нет, то мы имеем дело с сельской схемой поселения независимо от того, как велика численность деревни, села, станицы, поселка, кишлака, аула: названия меняются от культуры к культуре, появляются отте-ночные различия, но суть от этого не меняется.
Почему это различение важно? Потому, что при наличии ступенчатой организации взаимодействия между людьми речь идет об именно общественной взаимосвязи; при ее отсутствии все отношения замкнуты на единый, сугубо административный центр. Бывали в истории ситуации, когда централизованная бюрократия проявляла такую взвешенную мудрость в управлении городами, что сохраняла прежнюю их общественную структуру чисто внешне, в действительности используя ее исключительно для передачи команд сверху вниз. До нашего времени дошла переписка между императором Траяном (правил в 98 - 117 годах н. э.) и племянником великого историка Плинием Младшим, которого Траян направил полномочным своим представителем (легатом) в Малую Азию для наведения порядка в Вифинии, разоренной войнами и грабежами чиновников. В 33-м письме, вошедшем в X книгу писем, Плиний, в частности, запрашивал:
«Ты же, владыка, посмотри, не основать ли коллегию пожарных, человек только в полтораста. Я буду следить, чтобы в нее принимали только ремесленников и чтобы они не пользовались данными правами для других целей; держать под надзором такое малое число людей будет нетрудно». Плиний опытен и сам подчеркивает, что коллегия пожарных может стать официальной вывеской для политического клуба, но считает рискованную меру необходимой. Однако Траян усматривает в предложении Плиния слабое звено: в узких улочках Никомедии крупной пожарной бригаде негде было развернуться, тогда как риск санкционированного объединения горожан велик:
«Тебе пришло в голову, что можно по примеру многих городов основать коллегию пожарных у нико-медийцев. Вспомним однако, что этой провинции и особенно ее городам не давали покоя именно союзы подобного рода. Какое бы имя и по каким бы основаниям мы не давали тем, кто будет вовлечен в такой союз, он в скором времени превратится в гетерию. Лучше поэтому приготовить все, что может потушить огонь, и уговорить домовладельцев пользоваться таким оборудованием у себя и в случае надобности обращаться за помощью к сбежавшемуся на пожар народу».
Заметим: речь идет о городе как целом, без поквартальной его организации, но сами опасения авторов переписки говорят недвусмысленно о том, что общественная организация некогда была, и именно ее возрождения через недозволенные «гетерии» (политические клубы) они не хотят допустить. Это, разумеется, поздняя история относительно истории жилища в городе, хотя и развертывалась она почти две тысячи лет назад. Однако иногда идти назад в историческом поиске наиболее целесообразно, так как мы понимаем, что надлежит искать в гораздо более глубокой древности. И, действительно, при анализе планов городов, трудолюбиво реконструированных археологами, при чтении старых текстов мы обнаруживаем, что на протяжении всей почти истории Древнего Египта не квартальная, но районная система членения городского пространства господствует повсеместно. Это вполне понятно: район расчерченных кварталов, населенных рабами, окружен стеной и отгорожен от районов, населенных свободными горожанами; район, где располагались виллы царедворцев, обособлен и от второго.
Перед нами - социальная организация, но навязанная властью, исходившей из задач удержания населения в повиновении. И назвать такую организацию общественной было бы неверно.
Точно такую же структуру мы обнаружим в другие времена и в других местах: в древнейших городах Китая, описанных венецианцем Марко Поло; в Киото, столице Японии в тот период, когда Киевская Русь придвинулась к вершине своего расцвета; в стоявшем на месте Мехико Теночтитлане, захваченном испанскими конкистадорами. Это означает, что перед нами не культурное исключение, а функциональное правило, согласно которому все население города расчленяется «сверху» для удобства управления, и только.
Несколько иначе складывалась судьба квартала в городах-оазисах Месопотамии, где царская власть (неограниченная в военных походах) уравновешивалась мощью храмов, игравших заодно роль банка, и коллективной силой купцов и ремесленников. Тот факт, что владыки, наводившие ужас на земли от границ Индии до Средиземного моря, вступая на престол, непременно подтверждали особые права и привилегии городов, говорит о прочности общественной структуры, опиравшейся на права собственности. Разработанность кодекса Хаммурапи во всем, что касалось финансовых отношений между заказчиком и исполнителем, завещателем и наследниками, детальность правил общения между людьми свидетельствуют о том же. Немногочисленные надписи Мохенджо-Даро и прочих городов цивилизации Инда пока еще «молчат», но планировка, размещение в городе хранилищ зерна и бассейнов явственно говорят о наличии как общегородской, так и поквартальной организации жизни.
К этому образцу восходят (или самостоятельно его воспроизводят) сложные структуры города, дошедшие до нашего времени в Северной Африке, на Ближнем Востоке и в Средней Азии. Пример такой «живой» структуры - на нашей иллюстрации. Экономика каждого домовладения совершенно самостоятельна, жизнь его укрыта от взгляда извне и проходит по-своему в каждом внутреннем дворе, окруженном галереями. Однако наряду с общегородскими налогами все домовладельцы уплачивали некоторую толику в «казну» квартала для помощи вдовам и сиротам, для платы за обучение беднейших детей. Все обитатели квартала объединялись неписанными правилами взаимопомощи во время бедствий. На ночь ворота в единственную улочку, ведшую внутрь квартала, закрывались и охранялись поочередно жителями домов, так что весь квартал превращался в своего рода крепость.
Иначе развивалась жизнь кварталов в Древней Греции. Там, где начиная с V века до н. э. города были перестроены по регулярной планировочной схеме, изобретение которой традиция приписывала Гипподаму, монотонная одинаковость и самих кварталов, и домов, объединенных в квартал, препятствует тому, чтобы увидеть неявное. В городах которые подобно Афинам сохранили древнюю лабиринтоподобную планировку, интересующая нас особенность тоже не очевидна. Только из чтения документов, из некоторых реплик древних историков по поводу конкретных событий следует, что многие века кварталы неправильных очертаний заселялись родственниками и свойственниками, которых объединяли узы крови. Разумеется, ко времени Перикла в связи с развитием товарных отношений этот принцип организации был уже анахронизмом. Тем не менее и к тому моменту, когда Греция, потеряв независимость, стала римской провинцией Ахайей, кровно-родственные связи соседей сохраняли свое значение. Более того, эти связи могли тянуться за моря в новоосвоенные города-колонии, и получалось, что житель домика где-нибудь на территории афинского Керамика (как следует из названия, район гончаров и художников, расписывавших вазы) чуствовал себя прочнее связанным с кем-то из италийского Неаполя, чем с жителем соседней улицы.
Постепенно, однако, прямые связи между гражданами и выборным общегородским управлением все заметнее перевешивали кровно-родственные связи внутри кварталов, и архаическая организация была в конечном счете обречена. Этой организации во многом было обязано столь долгое сохранение запутанной древней планировки жилой части городов, наглядно проступающей из текстов Фукидида или Диодора:
«Платеяне стали собираться друг к другу на совещание, проломав промежуточные стены в своих домах, чтобы не ходить открыто по улицам… Когда платеяне бросились на фиванцев с сильным шумом, когда к тому же женщины и слуги с криком и воплями стали кидать в них с домов камнями и черепицею… фиванцы, объятые ужасом, обратили тыл и бежали через город. Большинство их не знало переулков, где можно было бы укрыться; они бежали в темноте (случилось это в конце месяца) и по грязи, тогда как преследовавшие их знали расположение города…» В яркой речи Фукидида логика построения города проступает так ясно, будто перед нами лежит его точный план (заметьте, кстати, совпадение новолуния и тьмы с концом месяца - месяцы лунные, а год в каждом городе начинается в «свой» день): дома прижаты один к другому, коль скоро можно было проломать стены между соседями, когда по улицам ходят патрули из войск соседних Фив, внезапно захвативших Платеи; кривые переулки (иначе фиванцы разобрались бы в них незамедлительно) пролегают между узкими кварталами.
Точно такую же картину создал Диодор, повествуя о том, как в 409 году до н. э. карфагеняне захватили после изнурительного боя греческую колонию Селинунт на Сицилии: «Селинунтяне… столпившись у входов в узкие переулки, старались запереть улицы… Долгое время карфагенянам приходилось худо, так как они не могли оцепить селинунтян в узких переулках, - сделать это мешали им стены домов…» и т. д. Любопытно, что Платон, героизировавший архаическое прошлое, возводит в принцип именно эту архаическую систему: «…если уже нужны людям какие-нибудь стены, то надо с самого начала, при постройке домов так располагать частные жилища, чтобы весь город представлял одну сплошную стену; при этом благоограждением будет служить соответствие и сходство всех домов, выходящих на улицу. Приятно было бы видеть город, имеющий облик единого дома…» Ученик и оппонент Платона Аристотель, занятый не столько сочинением идеала, сколько изучением сущего, не без сожаления констатирует переход к новой модели общежития и заодно лишний раз подтверждает живучесть архаической общественной организации в пространстве. В самом деле:
«Расположение частных домов считается более красивым и более отвечающим жизненным нуждам, когда улицы идут прямо, по-новейшему, то есть по Гипподамову способу. Однако для безопасности в военном отношении, наоборот, лучше тот способ планировчи города, какой существовал в старину… Так как все граждане должны быть поделены на сисситии (обеденные товарищества, подчеркивающие связанность кровников, не только родственников, но и побратимов; они не только соседи по кварталу, но и воины одного подразделения! - В. Г.), так как с другой стороны, придется снабдить стены в удобных для того местах сторожевыми пунктами и башнями, то сама собою напрашивается мысль устроить некоторые из этих сисситии именно в этих пунктах».
Мы несколько задержались на древнегреческом материале, но он чрезвычайно важен для понимания дальнейшего: тысячелетия жизнь и пространственная организация квартала была, в первую очередь, следствием оборонных задач города как социального целого - если городское ополчение, а не армия, подчиненная центральной администрации, было призвано обеспечить безопасность всех горожан. Из текстов историков следует, однако, что медленно, но все же упорно сквозь прежнюю структуру кровно-родственных связей соседей прорастала новая, сопряженная с имущественным неравенством горожан. Богатейшие из них (они составляли конницу города, так как только богатейшие могли за свой счет приобрести боевого коня, упряжь и соответствующее оружие, панцырь, выставить оруженосца и пр.) начали сосредоточиваться поблизости от главной торговой площади города. Начался процесс дифференциации центра и периферии городов.
Римские города проходят примерно ту же эволюцию, но, сохраняя множество архаических черт, они проводят ее существенно дальше. Сначала - преимущество кровно-родственных связей, сплачивающих жителей кварталов. Позже все более интенсивное перемешивание населения, ускоренное многократно и широко распространенной практикой отпускать (чаще всего по завещанию) на волю рабов, становившихся вольноотпущенниками и нередко богачами, подобно герою Петрония Трималхиону. Отсюда повышение роли выборных квартальных «старост», а по мере утверждения императорской власти - сохранение внешней формы выборов, результат которых был, как правило, предрешен.
Уже Август, по словам Светония, «Все пространство Рима разделил на районы и кварталы; над первыми, согласно его установлению, надзирали ежегодные магистраты, распределявшие между собой обязанности по жребию, над вторыми - особые должностные лица, избиравшиеся из обывателей, каждого квартала…». Цитировавшийся нами Марциал находил достойное похвалы и в деятельности императора Домициана (правил с 81 по 96 год н. э.), в адрес которого ни один из римских историков не написал доброго слова:
Раскопки Помпеи показали сложность отношения между внешней и внутренней упорядоченностью. Кварталы города почти одинаковы, но в одних случаях их целиком занимают просторные «домусы» (части которых как говорилось уже, сдавались внаем), другие заняты двумя, третьи - четырьмя и более скромными домами. Все это стало известно с конца прошлого века, тогда как римская литература давала образец для подражания всему средневековью, эпохе Возрождения, времени первых буржуазных революций, времени Наполеона и Александра I.
Образец, идеал сохранялся, однако жизнь городов строилась все же по иным законам. Со временем историки выяснили, что организация ремесел и торговли по цехам и гильдиям была уже довольно развита и в римское время, но в средневековых городах Европы, Китая или Японии она возникает, по-видимому, самостоятельно из условий самой жизни. В Новгороде или Ростоке (на наших иллюстрациях), в Лионе или
Амстердаме, Флоренции или Милане сам собой (а затем во множестве специальных постановлений) устанавливался по сути единый порядок. Единый массив города, если тот был достаточно велик, расчленяется в кольце общих стен на районы, а те - на улицы, реже - на кварталы.
В Новгороде, изученном достаточно полно, районы именовались «концами», и самый город исторически сложился, слепился из нескольких автономных поселений и со временем обрел единый укрепленный центр - Детинец, то есть кремль. Уже поэтому каждый «конец» хранил историческую память о своей самостоятельности, ревниво оберегал ее, избирая (разумеется, круг избирателей и тем более круг избираемых оказывались довольно узки) особого «кончанского старосту», имевшего собственную канцелярию и «казну». Ниже по лестнице общественной организации - улицы, то есть фактически узкие кварталы, выходившие одной стороной на «свою» улицу, а другой - на тропу для прогона скота, выставляли в случае необходимости собственную дружину ополченцев, избирали «уличанского старосту».
После освобождения от ордынского ига княжества и города, собранные под твердую руку Москвы, «забыли» о прежнем порядке, хотя пережитки его существовали в сознании и привычках долго - в виде, например, традиционных кулачных боев между улицами. Пространственная конструкция квартально-уличной застройки еще ряд столетий сохранялась без изменений. Роль улицы естественным образом повышалась в русских городах до их массовой перестройки конца XVIII века ввиду чрезвычайной разреженности застройки в городской черте, которую прекрасно иллюстрирует план Киева, составленный по распоряжению царя Алексея Михайловича (на нашей иллюстрации). Как справедливо писал в 70-е годы прошлого века И. Е. Забелин, глубоко изучивший историю Москвы: «Самая характерная черта древней Москвы как города заключалась в великом множестве полей и всполий, лугов, находившихся внутри города и отделявших друг от друга его слободы, отделявших вообще постройки от его стен».
В русском традиционном городе хорошо различали дороги (их стали называть улицами лишь в XIX веке), извилистые, наиболее удобным образом обходившие препятствия, и улицы - тоже извилистые, бегущие по «горизонталям» местности, и, наконец, проулки, переулки и тупики. Дорога проходила по периметру городских укреплений через ворота под башнями и была «казенной», охранялась стрельцами. Улица же была определенным социальным целым, как целое несла повинности, обеспечивала безопасность, выставляя ночные «рогатки» и стражу при них. Забелин упоминает слободы не случайно - Москва была городом при дворе Великого князя, и значительнейшую часть ее населения составляли те, кто обслуживал все потребности множества людей при княжеском дворе, позже - царском. Все это известно, и уцелевшие до наших дней названия исправно сообщают, где жили пекари, где переводчики, где сокольничие и т. п. В других городах или формально «при» других городах слобод было меньше - частью ямщицкие, частью стрелецкие, реже - специализированные ремесленные. Независимо от того, слобода или рядовая часть «посада» рассматривается отдельно, структура та же: то, что было некогда самоуправлением «улицы», стало со временем управлением, общественная организация пространства оказалась выхолощенной.
В Западной Европе судьба квартала оказалась более интересной, так как, даже утратив в конечном счете независимость, города сохранили значительную долю самостоятельности в решении внутренних своих проблем. Главной структурной единицей пространства и здесь становится улица, населенная людьми, занятыми одним профессиональным делом. Ремесло организовалось по множеству цехов, торговля - по множеству гильдий; каждая профессиональная группа при внутренней экономической неоднородности все же представляла собой некоторое целое, выставляла отряд ополченцев, имела собственный зал собраний, общую кассу помощи бедным. Иными словами, цех и улица (иногда несколько улиц, объединяемых уже не в квартал, а небольшой район) практически долгое время совпадали. Это не означает, разумеется, отсутствия или слабости общегородского выборного самоуправления, но у того были свои задачи, хотя выполнение решений возможно было только с помощью «низовой» структуры.
Когда, к примеру, в Болонье XIII века рассматривалось прошение автономно управлявшегося университета о строительстве «портиков» вдоль улиц университетского района, оно было удовлетворено, и работа, продлившаяся четыре века, началась потому, что и строительстве и переносе. Это в XVIII веке (в Голландии раньше) из города почти изгоняется хозяйственная зелень, почти исчезают публичные бани, становятся невыносимыми условия в старых больницах и сиротских приютах и т. п. У средневековья были свои беды, но в этих преступлениях против человечности отношений и человечности существования средневековье не повинно.
Итак, «классический» средневековый город - это плотный фронт застройки действительно узкой улицы, которая очень долго не предназначалась для проезда экипажей. Основная часть мелких грузов доставлялась ручными тележками или вьюками, которые нагружали на мулов, тяжелые же и крупногабаритные грузы подвозили телегами по задним улочкам, за огородами и садами. По этим же улочкам достаточно долго выгоняли на пастбища скот. Вся жизнь улицы и квартала оказывалась таким образом организована полосами: мощеная «парадная» улочка, «парадные» входы с коновязью; хозяйственный этаж дома; «черный» ход в хозяйственный двор, плодовый сад, огород; скотопрогонная улочка, и снова то же, но в обратном порядке. С концом средневекового ремесленного цеха, сметенного борьбой подмастерьев, конкуренцией королевских мануфактур, заморскими товарами, совпадает последовательное сокращение сада и обстройка задних улочек с превращением и их в «парадные» для максимально выгодного использования земельного участка.
Эпоха Ренессанса, решительно меняя характер жилища богатейших горожан так называемого патрициата, к началу XVI века вызывает существенную перестройку оформления центральных кварталов городов, но не затрагивают их структуру и практически совсем не сказывается на большей части городов. Время торжества централизованных монархий, то есть время барокко и классицизма, решительно преображает главные площади и магистрали, уничтожает ради этого ветхие кварталы, но опять-таки сохраняет повсеместно традиционные границы кварталов. В дни великого лондонского пожара 1666 года замечательный ученый и архитектор Кристофер Рен стремительно разрабатывает программу обновления столицы. На чертежах возникают широкие прямые проспекты, сходящиеся в узловых площадях, вместо путаницы кварталов у Темзы должна была возникнуть прогулочная набережная и т. д.
Однако привязанность к пепелищам и прочность невидимых границ, очерчивавших права собственности на земельные участки, перечеркивают планы Рена, от которых остается лишь одна, третьестепенная по важности деталь - строительство полусотни новых приходских церквей.
Казалось бы, в России, где более девяноста из каждых ста домов деревянные, а пожары были делом совершенно привычным, реконструкцию кварталов осуществить было гораздо проще, тем более что монаршая воля не сталкивалась здесь с противодействием парламента или муниципалитетов. И тем не менее, ни воля Петра I, ни усилия, направленные на то, чтобы использовать заведенные по европейскому образцу городские «магистраты» как орудие преобразований, до середины XVIII века не дали заметных результатов. После очередного пожара тщательнейшим образом восстанавливались границы каждого домовладения, а вместе с ними - трассировка улиц и переулков, границ кварталов. Подлинно социального смысла эти границы уже не имели, но сохраняли для горожан высокое символическое значение устойчивости вопреки всем превратностям жизни.
Удивляться этому не приходится уже потому, что грандиозные средства, требовавшиеся на реорганизацию армии, создание флота, формирование новой столицы и нового двора, можно было сконцентрировать единственным способом - изъяв их из всех уголков страны. Потребовалось полвека, чтобы страна смогла выйти из экономического кризиса, сопровождавшего петровские преобразования. Само слово город не должно вводить нас в заблуждение. И. К. Кириллов в книге, имеющей оптимистическое название «Цветущее состояние всероссийского государства» (рукопись завершена около 1727 года,.автор пользовался ответами городских властей на опросный лист Сената), собрал огромный статистический материал, позволяющий нам сегодня яснее представить себе эпоху. Можно вычитать:
«Дмитров, город, земляной вал по осыпи 4 башенных мест, по мере около города и башенных мест 459 сажен, стоит на реке Яхроме, разстоянием от Москвы во 60 верстах. В том городе магистрат, в котором бургомистр 1, ратманов 2. Канцелярия их и приказные служители особые. Купечества в том городе по нынешней переписи 1011 человек…
Клин, никакого города нет токмо знак малой старинного городового валу, от Москвы 85 верст. Прежде бывал посад, а потом определены ямщиками. В нем крепостная кантора, в которой надсмотрщик 1.
…Касимов, город прежде был деревянной, а ныне только вал земляной, стоит на берегу Оки реки… Магистрат, в котором бургомистров 2, ратманов 3. Таможня. Кабацкая кантора. Конская изба. В них для управления бурмистры и ларечные и при них целовальники. Посадских по нынешней переписи 1306 человек. Слобода Татарская, в которой мечет каменная. В том городе прежде живали цари касимовские, и в полном владении тот город был, а по них приписан к дворцовым городам…»
Напомним, что под словом «город» имеется в виду крепость, что «купечество» - не знак экономической силы, а сословие, к которому приписывали нередко без ведома самих «купцов»; что «посадские» - знак исключенности из крестьянского сословия, но не определение занятия, ибо и при ответе на анкету Академии наук 1792 года выяснилось, что большая часть горожан повсеместно «упражняется черною огородного работой».
Дело не в выборе городов - в Новгороде, по данным Кириллова, посадских людей числилось меньше, чем в Касимове, и только прибавив живших в Новгороде 124 приказчика и крепостных слуг, мы получим для города с великим прошлым некоторый перевес муж-с ого населения… и т. п. Если дополнить эту картину тем, что подавляющую часть населения Казани или Киева, Саратова или Астрахани составляли солдаты и офицеры «поставленных» туда полков, то образ будет полнее. Естественно, что когда губернаторы Екатерины II и, в первую очередь, тверской губернатор Сивере приступают к решительной перепланировке десятков городов «на регулярный манер», они фактически создают городские поселения наново.
Магия порядка владела умами, и когда в середине XV века, до испанских экспедиций за океан, работавший в Милане архитектор Антонио Аверлино (известен по прозвищу Филарете) составил свой проект «идеального города» Сфорцинды, он не только опирался на античные предания и тексты римских историков, но и создал новый миф. Сфорцинда Филарете была задумана сложнее и интереснее, с дворцом на центральной площади, к которой лучами сходились проспекты и каналы, огороженные длинными портиками, с школами и больницами, с домами, рассчитанными на горожан разного достатка. В дальнейших воплощениях Сфорцинда словно расщепилась: в одних случаях осуществили только звездчатый план городских укреплений (Нанси на нашей иллюстрации - дальний «потомок» этого семейства), в других - только «решетку» кварталов или, как в Филадельфии, ее же, но в сочетании с диагоналями широких авеню. Так или иначе, но вместо старого квартала повсеместно побеждает новый, и только притормозившие экономическое развитие готические города с капитальной каменной и кирпичной застройкой сохранили до нашего времени память о прошлом. Стандарт утверждает себя в планировке Петербурга и провинциальных городов России, Чикаго и провинциальных городов США, «европейских» городов Латинской Америки, Африки, Австралии, тогда как в Азии он словно опознает себя в стандартной планировке городов Китая и Японии.
Могло казаться к концу XIX века, что квартал как общее владение окончательно отошел в историю. Однако очередной раз история распорядилась несколько иначе. Начиная с Томаса Мора, Кампанеллы, Франсуа Рабле, утописты вычитывали из книг Платона образ достойного и праздничного города всеобщего равенства и счастья. Шарль Фурье и Роберт Оуэн предпринимали обреченные на неудачу и все же героические попытки воплотить утопию в действительность, а мечтатели, вроде архитектора Леду, упоминавшегося нами ранее, пытались спроектировать образный аналог подобной же идее. Разумеется, в условиях торжествовавшего казалось, капитализма это были утопии, но, вопреки всем неудачам, идея находила все новых сторонников и все новое выражение. Наконец, к концу прошлого столетия, утратив социально-политическую радикальность и приобретя спокойный реформистский оттенок, все та же идея получила выражение в словах «город-сад».
Поделиться книгой: