Помоги проекту - поделись книгой:
Через час-два Ищенко отгородили.
Феня пока что завесила вход шалью…
Она торопилась к соседям - скорей, скорей! - извинялась, просила корыто, топила куб, бегала в кооператив, входила на цыпочках за загородку и переставляла вещи на столике, резала ниточкой мыло.
Она чувствовала себя так, как будто всю жизнь прожила на этой стройке, в этом бараке».
А что же происходило в это время с многоквартирным домом в других странах?
Во-первых, в европейских странах повсеместно, не без заметного влияния советских проектных идей, архитекторы разрабатывают систему кооперативного, относительно дешевого жилого комплекса с обслуживающими и клубными помещениями (венский пример - на нашей иллюстрации). Во-вторых, как и в СССР, развертывается решительный спор между теми, кто, как Ф. Л. Райт, о котором шла речь выше, верил в «одноэтажное счастье» (миллионы домиков на участках), и теми, кто вслед за Ле Корбюзье утверждал идею «лучезарного города», где высотные жилые «башни» омыты воздухом и солнечным светом. В странах Северной Европы продолжается неспешное развитие все той же «террасы» - улицы из блокированных домов (работа Я. Оуда на нашей иллюстрации). Повсеместно, наконец, - Ле Корбюзье и в этом сыграл значительную роль - ведется поиск по возможности дешевого строительного «конструктора», из деталей которого, при фабричном их изготовлении, можно было бы собирать жилые комплексы.
Вторая мировая война прервала всю эту работу, но в первые же послевоенные годы в связи с проблемой реконструкции городов после военных разрушений она возобновляется широким фронтом.
В нашей стране, понесшей наибольшие потери во время борьбы с фашизмом, вопрос стоимости и технологической простоты возведения жилищ приобрел, естественно, чрезвычайную остроту. Эта острота усугублялась еще и тем, что колоссальные человеческие потери и «человекоемкость» расширяющейся индустрии уменьшили число рабочих рук, которые можно было планово выделить для гражданского строительства. В этих условиях переход к индустриализации домостроительного производства, к типовому дому, собираемому на стройплощадке относительно небольшими бригадами, был исторически неизбежен. Как известно, этот переход был совершен, десятки миллионов людей впервые в жизни ощутили достоинства отдельной квартиры, и на первых порах на очевидные даже недостатки домов «первого поколения» не обращали внимания.
Не удивительно: люди испытали радость обновления быта (не без издержек - были безжалостно выброшены вещи, о которых сегодня так жалеют); довольно скоро от того, чтобы заглядывать к соседям «посмотреть телевизор», эту еще редкую новинку в середине 50-х годов, перешли к привычности собственного голубого экрана; от одинаковости «ковбоек», этих клетчатых рубашек в два цвета, и синих плащей перешли к разнообразию и многоцветью фасонов… Конечно, они и тогда ворчали по поводу отсутствия подоконников, низких потолков, высокой слышимости, отсутствия кладовых и крошечности передних, но все это еще было второстепенным в сравнении со сладким звучанием слова: наша квартира.
Архитекторам нелегко давался «язык» крупной индустрии, и в разработке домов «первого поколения» они уступили лидерство инженерам. Ведущим по объему продуктом так устроенного партнерства стали «пятиэтажки» из тонких панелей и девятиэтажные здания из тяжелых бетонных блоков - и. те и другие слишком хорошо известны, чтобы останавливаться на них особо. «Второе поколение» - это еще типовые дома, панельные, чаще девяти- и двенадцатиэтажные, превосходившие предшественников отнюдь не изяществом форм, а несколько более высоким уровнем комфорта. Немного приподнялись потолки, несколько выросла площадь коридоров, передних, кухонь, шире стали лестницы (люди, увы, умирают, но по лестницам «пятиэтажек» вынести гроб - целая проблема; люди обзаводятся мебелью, но внести мебель - головоломка). А вот «третье» поколение, вступившее в rtpaea с начала 70-х годов повсеместно, представляло собой уже значительный шаг вперед.
Жилая площадь квартир увеличилась незначительно, но резко возросли поверхности подсобных помещений, что нередко важнее. Более того, от идеи типового дома был, трудами ленинградских и московских архитекторов и инженеров в первую очередь, совершен разворот к двум взаимодополняющим принципам. Первый - когда опорным элементом стала секция, то есть группа квартир, связанная с лифтовой и лестничной группой, вернее, набор секций. Теперь, здания стало возможно набирать по длине как мебельную «стенку», варьировать по высоте, меняя силуэт (делалось пока еще редко), выгибать здание по рельефу склона, ломать под углом, создавая защищенные от ветра кварталы. Второй принцип - старая идея «конструктора», получившего форму «каталога», все элементы которого заведомо стыкуются один с другим, теоретически позволяя сооружать комплексы сложной пространственной структуры.
С каждым годом расширялась и продолжает расширяться палитра домостроителей - велась подготовка к переходу на принципы «четвертого поколения» (одна из работ ленинградцев - на нашей иллюстрации). Разработка проектных предложений началась уже в начале 60-х годов, но в реальной практике они распространились существенно позже - огромная домостроительная «машина» обладает, к сожалению, значительной инерционной мощью. По сей день возобновляются попытки на новом уровне возродить коллективистские принципы, некогда породившие идею «дома-коммуны», с постепенным переходом от дома с обслуживанием к «дому самообслуживания», наиболее интересным примером которого является сейчас МЖК - молодежный жилищный комплекс в Свердловске, построенный для себя теми, кто его населил. Все тоньше, все глубже удается выразить в массовом строительстве местные и национальные традиции жилища - здесь наиболее интересных результатов удалось достичь архитекторам Узбекистана и Киргизии. Пережив увлечение повышением этажности зданий, города все чаще склоняются к использованию всей гаммы высот застройки: от двух до двадцати этажей - здесь сегодня явно лидируют архитекторы Ленинграда и Белоруссии, однако развитие идет столь быстро, что смена лидера происходит часто.
XXI век - не за горами, уже ясно, чем и как будут застраиваться города до конца нынешнего столетия, и архитекторам вместе с конструкторами и технологами сегодня приходится ломать голову над структурой жилища, которое признают «своим» те, кто родился в год издания этой книжки. Наиболее, кажется, перспективное направление поиска (кроме, разумеется, совершенствования традиционных типов отдельного и блокированного типов) - это формирование «жилых структур» переменной этажности, легко позволяющих встраивать те помещения общественного назначения, которые сегодня «съедают» огромные площади в центре микрорайона. Детские ясли и сады, их прогулочные площадки, магазины, мастерские и клубные помещения - все это когда-то уже было «встроенным» - с множеством неудобств для всех. Сейчас за счет иных конструктивных решений (скажем, в два-три раза раздвигаются столбы каркаса или поперечные несущие стены) подобный путь вновь обнаруживает множество преимуществ. Поиск развертывается вглубь и вширь: новые строительные конструкции, новые эффективные утеплители стен, и все это с учетом огромных различий в природно-климатических условиях на территории республик нашей страны, с все более полным учетом потребностей разных людей, разных семей…
Творческий поиск наших коллег на Западе и в ставшей «Западом» по уровню научно-технического развития Японии идет в целом в тех же направлениях, и потому «обмен ошибками» оказывается не менее важен и ценен, чем информирование друг друга о достижениях. Начнем с искренних заблуждений, крах которых позволяет четче ограничить поле целесообразного поиска в формально безграничном диапазоне возможностей. Небоскребы возводились в США уже во второй половине XIX века, преимущественно как конторские здания. Архитектор-мечтатель Л. Мис ван дер Роэ предложил «стеклянные башни» как жилые сверхдома в 1919 году, а к середине 60-х годов мечта архитектора стала реальностью и в США, и в крупных городах Западной Европы. Наверное, к счастью, подобные же проекты наших зодчих остались в эскизах: то, что сверхвысокие жилые дома экономически не выгодны, знали и раньше, но вдобавок выяснилось, что огромное число людей заболевает «болезнью небоскребов» - она так и определена. Отрыв от привычного уровня ясно видимой поверхности земли, масса металла в конструкциях, экранирующая нормальное магнитное поле Земли, и ряд других обстоятельств вызывают неврозы, бессоницы, раздражительность и прочие малоприятные вещи. К тому же, когда архитекторы догадались, наконец, выяснить мнение самих горожан о предпочтительном типе жилища, сомнений не осталось, и с конца 60-х годов жилых высотных зданий более не проектируют, делая исключение лишь для гостиниц.
Талантливый архитектор и одаренный публицист Ле Корбюзье, уже дважды упоминавшийся нами, в середине 50-х годов завершил в Марселе строительство жилого комплекса с встроенным внутрь общественным и торговым центрами. Приподнятый над уровнем земли на огромных опорах, поглотивших 10% стоимости здания, огромный дом тщательно обработан архитектором-художником в каждой детали, но… чудовищно неудобен для нормальной жизни: темные коридоры, давяще низкие жилые комнаты при высокой гостиной, нет взаимной изоляции помещений и т. п. После реализации схемы Ле Корбюзье доверие к умозрительному схематизму в проектировании жилища было утеряно, а принцип соавторства между архитектором и жильцами будущего дома начал привлекать все большее число сторонников.
Переболев «идеальными» программами, испытав великое множество формально-композиционных схем, авторы современного жилища повсеместно с конца 70-х годов возвращаются ко все более тонкой разработке традиционных типов, но наполняют их новым, тщательно взвешенным новым содержанием - не ради новизны как таковой. Что из удач и ошибок отсеялось сегодня как наиболее ценное? Появление в многоэтажных зданиях и тем более в домах средней этажности квартир в два и три уровня с собственными внутренними лестницами, что дает огромные возможности маневра в планировочном решении этажей и весьма экономно. В пятиэтажном доме отсутствие лифта не будет ощутимо, а в двенадцатиэтажном, к примеру, можно ограничиться меньшим числом лифтов при меньшем же числе остановок (при увеличении скорости сокращается расход энергии). Появление зданий со ступенчатым профилем, где нижние, многокомнатные квартиры с земельным участком заселяются наиболее многочисленными семьями, а верхние могут напоминать комфортабельные общежития. Формирование пешеходных «жилых улиц», тесно связывающих жилище и повседневное обслуживание. «Реабилитация» низко-этажной застройки, которая, как доказано, при талантливой планировке микрорайона обеспечивает и высокий комфорт, и экономически выгодную плотность застройки. Уменьшение площади «ничьей» зелени на больших дворах при развитии лоджий и террас с «садами Семирамиды» на несколько уровней выше поверхности земли. Придумано много.
Трудность в том, что этих находок, собранных, проверенных и перепроверенных множеством одаренных людей, чрезвычайно много, и еще в том, что для оценки их действительного содержания нужен более пространный и главное профессиональный рассказ. Приходится поэтому ограничиться таким неполным перечислением и несколькими иллюстрациями - к тому же и в выборе иллюстраций приходится отказаться от некоторых наиболее интересных по той причине, что изобразить многоуровневую жилую структуру на маленькой странице этой книжки автору не удалось.
ДОМ И ЕГО ФАСАД
Почти на всем протяжении долгой истории дома выражение его «личины» менялось. К сожалению, нам не известно, когда человек предпринял первые попытки придать особое выражение «лицу» своего дома, тем самым доказав, что облик этого рукотворного убежища и прибежища ему небезразличен. Не известно по той причине, что самые ранние постройки дошли до нас в фундаментах. Соблазнительно воспользоваться аналогией, указав на постройки племен Африки или Юго-Восточной Азии, по сей день возводимые кое-где «примитивным», то есть традиционным способом. Однако надежность такой аналогии невелика. Разумно предположить, что внимание к облику дома должно быть изначальным - хотя дом старше самой древней керамики, он не старше украшений, много моложе узоров, наносившихся на кость, живописи в пещерах. И все же дальше догадок продвинутым: не удается.
Единственное, что мы знаем со всей определенностью, это то, что уже в VI тысячелетии до н. э. обитатели дома-поселка Чатал-Хююк осознавали его как некоторое сложное целое в обособленности и контакте его с природой вокруг (иначе не было бы знаменитой фрески, где совместились «план» поселка и горный ландшафт). Мы знаем также, что в том же тысячелетии рядом с нынешней Кирокитией на острове Кипр круглые в плане дома мощеными площадками соединялись с мощеной же «улицей». Дальше - пауза: на мёсопотамских и египетских рельефах изображены крепости и дворцы, храмы и вновь дворцы, в эпоху египетского Среднего Царства к ним добавились изображения великолепных усадеб. Обычных домов, заурядных улиц в огромной иконографии древнейших цивилизаций нет.
Облик двух-трехэтажных жилых домов минойской эпохи схематически донесли до нас фаянсовые или из слоновой кости плакетки: аккуратные, правильные ряды каменной кладки, перемежающейся с деревянными балками, частично гасившими силу подземных толчков; открывающиеся оконные переплеты. Раскопки на острове Санторин, о которых уже говорилось выше, подтверждают эту информацию, но и только. Есть все основания полагать, что обычный «средиземноморский» дом с внутренним световым двориком, выходивший на улицу глухой стеной, был так же прост и суров, как дошедшие до нас традиционные постройки Средней Азии и Ближнего Востока - все внимание было обращено внутрь, во дворик, в интерьер помещений, служивших для приема гостей. По-видимому, то же относится и к римскому дому республиканской поры, и только в эпоху империи богатые и тщеславные владельцы «домусов» делают первые, поначалу робкие шаги к тому, чтобы внешняя поверхность дома информировала прохожего о том, чье это жилище. Грустный Петроний в «Сатириконе» опирается на собственный опыт:
«У самого входа стоял привратник в зеленом платье, подпоясанный ярко-вишневым поясом, и чистил на серебряном блюде горох. Над порогом висела золотая клетка, из коей пестрая сорока приветствовала входящих.
Об этот порог я, впрочем, чуть не переломал себе ноги, пока, задрав голову, рассматривал все диковинки. По левую руку, недалеко от каморки привратника, была нарисована на стене огромная цепная собака, а над нею большими квадратными буквами написано: БЕРЕГИСЬ СОБАКИ. Товарищи меня обхохотали. Я же, оправившись от падения, не поленился пройти вдоль всей стены. На ней был нарисован невольничий рынок с вывесками и сам Трималхион, еще кудрявый, с кадуцеем (жезл, оканчивающийся переплетенными «восьмеркой» змейками - символ бога Меркурия, покровителя торговцев - В. Т.) в руках, ведомый Минервой, вступал в Рим… В конце портика Меркурий, подняв Трималхиона за подбородок, возносил его на высокую эстраду. Тут же была и Фортуна с рогом изобилия и три Парки, прядущие золотую нить. Заметил я в портике и целый отряд скороходов, обучающихся под наблюдением наставника. Кроме того, увидел я в углу большой шкаф…» и т. п.
Не только росписи при входе в дом разбогатевшего на спекуляциях вольноотпущенника, но и просторный многоколонный портик! Раньше такие портики могли предварять вход лишь в общественные сооружения.
И в эллинистических городах Востока, и в городах самой Италии к началу нашей эры у отдельно взятого дома сколько-нибудь разработанного фасада не было. Тем не менее он в известном смысле был - только не у дома, а у целой жилой улицы, да еще не всякой, разумеется, а центральной. Фасад, его украшенность колоннадой, фонтанами-нимфеями, статуями - все это относилось к публичному, общественному лику города, тогда как приватное жилище нести такую смысловую нагрузку в сознании людей еще не могло. Императоры после Нерона подхватили традицию, вывезенную этим ценителем греческой культуры с эллинистического Востока, а у Тацита мы можем прочесть о первых шагах «градоустроения» на европейской почве:
«Городское пространство, которое осталось от дворца, застроилось не без разбора и небрежно, как это было после галльского пожара, а распланированными рядами домов и широкими улицами, причем высота домов была ограничена, дворы были не застроены и были прибавлены портики, которые должны были защищать фасады инсул… Самые же здания должны были в известной части строиться без (деревянных) балок и сооружаться из габинского или альбанского камня, который для огня непроницаем; и нельзя было строить общих стен, но всякое здание должно- было иметь свои собственные стены…»
Итак, в Риме (совершенно независимо и одновременно - в Древнем Китае и Древней Индии) утверждается принцип, согласно которому лицевая часть здания по ряду соображений как бы отделяется, обособляется от собственного жилища. Вроде бы принадлежа каждому зданию по отдельности, она в действительности принадлежит городу как некоторому неделимому целому. Именно этому принципу принадлежало будущее, когда после средневековой интермедии с V по X век городской тип дома утверждается в правах. Дело в том, что помимо использования части уцелевших зданий римской эпохи хранителями памяти о прошлой, славе городов в эпоху междувременья стали монастыри, в которых регулярность, правильная организация фасада, за которым скрывалось множество келий, были обязательной строительной нормой по идейным соображениям. Строители, начавшие работу в бурно разраставшихся городах XI и последующих веков, прошли школу монастырского строительства, и те же принципы очень рано начинают применяться в городе, по крайней мере при обстройке площадей, служивших рынками (пример - на нашей иллюстрации).
«Лицо» дома купца или цехового мастера должно было говорить соседям и прохожим о его социальном положении и мере художественного вкуса, ценившегося тогда чрезвычайно высоко. По бесчисленным изображениям в манускриптах, по множеству фресок мы прекрасно знаем любопытное сочетание структурного единства и разнообразия деталей фасадов позднего или, как его все чаще называют, высокого средневековья. Чаще всего - об этом мы уже говорили - фасад узок: в три, редко в пять окон; почти всегда - три этажа, но иногда четыре; всегда высокая «готическая» кровля, с фасада прикрытая так называемым щипцом. Типовая по сути своей схема, тем более что до распространения стиля барокко, наложившего на средневековые фасады декоративный слой штукатурки, поверхность фасада была везде та же: фахверк - деревянные «клетки» каркаса, заполненные кирпичной кладкой или (в домах победнее) глиной, смешанной с соломой. И какое при этом многообразие рисунка стены!
На рыночной площади нижний этаж рядом стоящих зданий образует непрерывную аркаду - лоджию, обегающую площадь по периметру. Эту лоджию, по решению городской коммуны, всякий домовладелец строит из своих средств, но по единому рисунку, утвержденному выборными «отцами города». Возникло замечательно сложное в простоте своей формулы сочетание: одномерная, казалось бы, монотонная аркада первого этажа выгодным образом оттеняла, подчеркивала различие декора зданий на верхних уровнях. Менялись вкусы с приходом эпохи Возрождения, сообразно этому менялись и переделывались фасады над аркадой, но до наших дней в множестве городов Европы сохранился этот удивительно живой, упорядоченный и вместе с тем капризно многообразный тип фасадной стены.
Ренессанс принес идею «возрождения античности», и хотя вместо ее возрождения в буквальном смысле слова началось бурное новотворчество, источником вдохновения для него действительно послужили заново прочитанные тексты древних писателей, выкопанные из земли рельефы саркофагов, новыми глазами увиденные, обмеренные и тщательно срисованные руины древних зданий, возвышавшиеся над землей. И все же весь XV и добрую половину XVI века новый тип богатого городского дома, палаццо, развивался по «формуле» монастыря высокого средневековья. Мощные, нарочито грубо околотые глыбы камня и зарешеченные окна первого этажа; мельче отесанные камни кладки и больше окна на втором, жилом этаже (парадном); еще мельче камни, но меньше и окна третьего этажа, где были основные жилые покои. По сути повторением монастырского стал просторный внутренний двор такого палаццо, окруженный многоярусной аркадой. Наконец, именно от средневековья - надолго, до конца XIX века - сохраняется принцип различения парадного фасада дома, выходящего на главную улицу, заднего фасада, решенного проще, без особых затей; боковых фасадов у жилых домов, как правило, не было, так как они строились вплотную к соседним зданиям. Собственный дом замечательного создателя загородных вилл Андреа Палла-дио, схематически представленный на нашей иллюстрации, демонстрирует не только умение, но и остроумие зодчего, соорудившего импозантное мини-палаццо, располагая по фронту участка всего шестью погонными метрами!
Начало XVII века, когда Париж начинает задавать тон всей европейской архитектуре, приносит с собой дальнейшее развитие идеи самостоятельности фасада жилого дома одновременно по двум направлениям. Одно из них - эволюция городского палаццо скромных размеров. Ввиду дороговизны земли в центре города даже всесильному министру Генриха IV, герцогу Сюлли, пришлось удовольствоваться шестнадцатью метрами по улице Сент-Антуан. Архитектор Жан Дюсерсо блестяще выходит из положения, используя парадоксальный прием. На столь маленьком отрезке он организует фасад «отеля» (так называли городской особняк во Франции) строго симметричным образом из трех элементов. Два одинаковых фасада, завершенных мощными полукружьями, над которыми возвышается высокая кровля, а между ними - пониженный входной павильон с воротами, за счет чего «крылья» зрительно раздвинуты и кажутся выше своих скромных трех этажей. Второе направление обеспечило себе долгую будущность, парадоксальным образом перевернув старую традицию.
В 1565 году Екатерина Медичи распорядилась сломать ставший ненужным древний замок, стоявший неподалеку от Бастилии, и на его месте уже при Генрихе IV был выстроен громадный корпус Королевской парчовой мануфактуры. Новое здание с все теми же высокими крышами и аркадой по первому этажу вызвало восхищение короля, и он принял беспрецедентное решение. Точно такими же фасадами была обстроена большая квадратная площадь размером 139x139 метров, участки и отрезки фасада были проданы частным владельцам, которые могли пристроить сзади дома произвольной планировки с обязательством сохранять единство «лица» площади в неприкосновенности. Эта площадь, названная Королевской (со времен революции 1789 года - площадь Вогезов), сохранилась в неприкосновенности по сей день. Только по одной оси, на которой был установлен конный монумент Людовика XIII, в противоположных фасадах площади монотонность их была нарушена приподнятыми, узкими (в пять окон) павильонами, под которыми остались въездные ворота.
Парадоксальность образца двойная: фасад дома совпал с фасадом большой площади, что являлось прямым развитием средневекового «рынка», но с потерей самостоятельности декора каждого отдельного жилища, включенного в единое целое; сама же площадь практически идентична «фасаду» внутреннего двора итальянского палаццо, увеличенного во много раз. Замечательный архитектор Клод Шатийон, выстроивший площадь, подсказал программу застройки треугольной площади Дофина на острове Ситэ. Образец был задан, его оставалось подхватить, что и было сделано в том же Париже. Жюль Ардуэн Мансар в конце XVII века построил из одних жилых зданий Вандомскую площадь, в плане близкую к квадрату (141x126 метров), но не квадратную, что придает ей чрезвычайную живость. Вновь в центре площади установлен монумент - памятник Людовику XIV, разрушенный в 1789 году, но в 1810 году на той же ключевой точке была возведена Вандомская колонна.
Образец был закреплен в сознании современников и последующих поколений. Он произвел неизгладимое впечатление на Петра I во время его пребывания в Амстердаме в 1697 году, и из этого впечатления выросло позже при создании новой столицы повеление, имевшее далеко идущие последствия: застраивать улицы Петербурга «сплошной фасадою». Образец закрепился, и хотя до середины XIX века большая часть улиц застраивалась все же обособленными, раздельными, разделенными воздушными промежутками особняками, идеал не был поколеблен ничуть. Дом - это жилище, а фасад дома - это принадлежность улицы и площади, соотнесен с их габаритами, стилистически сопряжен с их монументами. И так везде: в самом Париже, где по этой логике застраивалась при Наполеоне улица Риволи, фланкирующая парк Тюильри, в Берлине и Вене, в Петербурге и Филадельфии, в Лондоне и курортном английском городе Бате, где «сплошной фасадою» была выстроена полукруглая «терраса» площади Королевского полумесяца…
В российских условиях идея «сплошной фасады» остается неизменной, но форма ее выражения видоизменяется: практически (на этой позиции принципиально находился Александр Леблон, прибывший из Франции для руководства застройкой новой столицы России, - он считал идеалом жилища особняк итальянского образца) очень скоро рождается новый образец. Явно недостаточно богатых застройщиков, чтобы даже в центре города выдержать один стандарт жилища, и вот сначала под руководством Леблона, а после его смерти Д. Трезини, П. Еропкин, М. Земцов и другие зодчие вновь и вновь разрабатывают проекты «образцовых» домов для разных сословий горожан. Одна из таких разработок представлена на нашей иллюстрации. Как уже отмечалось в начале книги, все эти затеи остались на бумаге. Если психологическую неготовность застройщиков можно было пытаться сломать, что для эпохи Петра I не было чем-то удивительным, ибо для реализации своих идей он в средствах не стеснялся, то отсутствие финансовых возможностей, обученных мастеров, материалов и прочего компенсировать было нечем.
Реализовать программу Петру I не удалось, затем почти столетие она, казалось, была совершенно забыта, но… лучше вновь предоставить слово свидетелю и даже участнику событий Ф. Ф. Вигелю, повествующему о времени императора Александра I:
«Счастливо окончив все войны, государь захотел предаться вновь некоторым из прерванных любимых своих мирных занятий. Петербург захотелось ему сделать красивее всех посещенных им столиц Европы. Для того придумал он учредить особый архитектурный комитет под председательством Бетанкура. Ни законность прав на владение домами, ни прочность строения казенных и частных зданий не должны были входить в число занятий сего комитета: он должен был просто рассматривать проекты новых фасадов, утверждать их, отвергать или изменять, также заниматься регулированием улиц и площадей, проектированием каналов, мостов и лучшим устройством отдельных частей города, одним словом, одною только наружною его красотою. Членами в него были назначены инженеры и архитекторы». Вигель несколько сгустил краски, нам точно известно, что «бетанкуров комитет» приложил значительные усилия к решению множества практических задач градостроительства, однако в главном мемуарист прав. Отделенность фасада от дома не только не подвергается сомнению, но играет роль безусловного идеала.
Вигель (напомним, он - секретарь Бетанкура долгие годы) продолжает, вводя дополнительное уточнение:
«В императоре Александре был вкус артиста, но в то же время пристрастие военного начальника к точности размеров, к правильности линий; и дабы регулярному Петербургу дать еще более однообразия, утомительного для глаз, учредил он этот комитет. Члены добросовестно выполняли его намерения; план всякого новостроящегося домика на Песках или на Петербургской стороне, представленный их рассмотрению, подвергался строгим правилам архитектуры. Один только Бетанкур вздыхал, видя невозможность в этом случае не сообразоваться с волею царя. Мальчиком любовался он прелестями Альгамбры и фантастическими украшениями мавританских зданий в Севилье и всегда оставался поборником кудрявой пестроты».
В Петербурге как-то удавались хотя бы попытки жестко регулировать прихоти застройщиков (хотя при недостатке средств и утвержденный к исполнению проект серьезно нарушался на практике), однако в Москве, не говоря уже о провинциальных городах, новая попытка приводила к ничтожным результатам. Более того, в виде специфического протеста наибольшее внимание богатых домовладельцев отдано в это время их имениям, усадьбам, на которые не распространялись городские правила. Возникает и надолго закрепляется своеобразный разрыв между идеалом, от которого на Невском проспекте удалось сохранить лишь постоянную высоту карнизов зданий, и практикой жилищного строительства. По невозможности воплотить идеал в строительстве единообразных жилищ эта символическая функция как бы перепоручается казенным, то есть общественным по назначению зданиям.
На известной панораме Петербурга, завершенной Анжело Тозелли в 1820 году, жилых зданий почти нет, но зато очевидно, насколько, скажем, здание Двенадцати коллегий на Васильевском острове воспроизводит характер обстройки площади Вогезов. В действительности же в застройке и Петербурга, и особенно Москвы, восстанавливавшейся после пожара 1812 года, утверждается стереотип дворянского небогатого особняка в «стиле ампир» (на наших иллюстрациях).
Боковые фасады деревянных по преимуществу домиков с мансардой не обязательно даже оштукатурены поначалу, парадный же фасад тщательно штукатурится и изображает каменную кладку, обрастает непременными знаками сословной принадлежности дома. Если в больших усадьбах портик был настоящим - под него въезжали экипажи, то в городских особняках портик являет собой лишь знак престижа. Поэтому он может быть фактически изображен рельефом, когда колонны заменялись полукруглыми или плоскими пилястрами, или имитирован, когда круглые колонны отстоят от стены на полметра или менее. Если для больших усадеб скульптурный декор создавался индивидуально крупными художниками, то особняки украшались типовыми гипсовыми отливками с хороших, впрочем, образцов (львиные маски Жилярди повсеместны). В наиболее скромных особнячках обходились даже и без портика и без штукатурки, но в углах, по крайней мере, дощечки обрезались так, чтобы означать собой отсутствующую каменную кладку. «Сплошной фасады» не получилось, но «одна фасада» при бесконечном множестве вариаций деталей стала общепринятой нормой, воспроизводившейся во всех уголках страны безотносительно к условиям климата или местной традиции.
Поделиться книгой: