В панике. Что делают люди, когда им страшно?

Расходы, в которые эта страсть ежедневно вводила К., истощили его маленькое состояние. Размеры его жалованья тоже оказались недостаточными, так как аптечная цена морфия равнялась 2 франкам за раствор одного грамма. Следовательно, за то громадное количество яда, которое поглощал этот несчастный в течение года (1,5 кг), он должен был заплатить 3000 франков, в то время как его жалование составляло всего 1200 франков в год, и никаких других источников дохода у него не было. В таких обстоятельствах К. вынужден был поступить в больницу, где занял небольшую отдельную комнату. Благодаря его образованию и прекрасному почерку многие врачи и студенты охотно давали ему переписку или корректуру, что помогало ему переносить нищету. Так больной работал в течение целого года. На его столе постоянно находился морфий и шприц. Во время письменных занятий он вдруг смущался, а затем порывисто делал себе укол. Тогда у него как будто падал с плеч какой-то груз, и он вновь на час или на два принимался за работу, после чего вновь прибегал к морфию.

Нетрудно понять, что при таких манипуляциях его тело вскоре превратилось в одну сплошную рану. И этот факт не является исключительным: со всеми морфиноманами происходит то же самое, причем у многих из них недуг осложняется еще особенными сыпями и рожей. Даже во имя простого кокетства следовало бы отказаться от употребления морфия. Я не знаю ничего отвратительнее тех язв, которые наши морфиноманы тщательно скрывают от окружающих.

Привожу изображение, поистине удручающее, а именно фотографию руки одной морфиноманки: уколы до того близки друг к другу, что сливаются между собой, от них происходит воспаление подкожной клетчатки, затем нарывы, после которых на коже остаются рубцы и внутри образуются затвердения. В конце концов человеческая кожа приобретает сходство с кожей пресмыкающихся.

Порой бывало, что аптека не могла достаточно быстро удовлетворить требования К. Тогда больной испытывал настоящие танталовы муки. Его глаза мутнели, руки тряслись, он впадал в тупоумие и терял всякую способность к какой бы то ни было работе. Случалось даже так, что несчастный не мог прямо идти, спотыкался и шел на ощупь, задевая мебель. Та часть его рассудка, которая еще оставалась незамутненной, была поглощена мыслями о морфии.

В другие дни ожидание яда не производило на К. угнетающего действия. Тогда он становился ужасно раздражительным и невыносимым – спорил, придирался и походил в этом состоянии на константинопольских териаков, когда их лишают опиума.

Когда же я, ради эксперимента, иногда задерживал доставку опиума на некоторое время, то несчастный подвергался галлюцинациям – он видел молнии и не мог заснуть. Его возбуждение так возрастало, что он начинал бродить, спотыкаясь на каждом шагу, но не останавливался.

Он говорил, что в таком состоянии испытывает боли, похожие на электрические удары, и не чувствует под собой ног. Ему казалось, что он плавает по воздуху, и малейший шорох повергал его в трепет.

Во время этой ужасной пытки появляется благословенная склянка. Больной с жадностью набрасывается на нее и напрягает остаток своих умственных и физических сил, чтобы произвести укол. Спустя пять минут после этого он превращается в того самого любезного, трудолюбивого человека, наделенного хорошим характером, каким мы его знали прежде. Он принимается за работу и заканчивает ее весьма неплохо.

Вот уже пять лет, как я не имею возможности общаться с К. Его злосчастная мания приняла такие крупные размеры, что ему пришлось поступить в больницу для неизлечимых больных, где ему предстоит прожить до смерти, так как все попытки лечения оказались тщетными.

Причина, по которой я так долго задержался на этой истории, заключается в ее типичности и в том, что она прекрасно демонстрирует условия, в которые попадает человек, поддавшийся соблазну морфиномании. Вы поймете, что когда для прекращения ужасного томления, вызванного нехваткой яда, достаточно только одного впрыскивания, то все колебания исчезают, и человек способен дойти до самых ужасающих пределов.

Я расскажу вам историю еще одного больного. Доктор Л., как сообщает Замбако, был больничным врачом. Он долго жил в Вене, когда был студентом. Именно там у него появилась дурная привычка много курить и поглощать громадное количество пива. В результате он получил очень мучительную гастралгию (острые желудочные боли), для избавления от которой стал делать себе впрыскивания морфия в область желудка. Так как мучительные припадки, прекращавшиеся после впрыскивания, неизменно возобновлялись на следующий день, то врач в конце концов приобрел привычку делать его перед каждым большим приемом пищи. На первый взгляд его здоровье поправлялось. Но чтобы сохранить это кажущееся благополучие, несчастному приходилось беспрестанно увеличивать количество принимаемого им яда. Через год он дошел до ежедневных приемов в 10 сантиграммов солянокислого морфия.

С этих пор его товарищи стали замечать, что он страшно похудел, его глаза ввалились, зрачки сузились, цвет лица приобрел землистый оттенок, а характер стал мрачным. Он проводил иногда несколько часов, не говоря ни слова, с пустой головой и потухшим взором. Его тело оставалось в таком же бездействии, как и ум, – большую часть дня он лежал. Несчастный потерял аппетит и стал чувствовать отвращение к домашнему столу. Он питался только одним салатом, кислыми плодами и небольшим количеством молока. Когда товарищи, озабоченные происшедшей с ним переменой, обратились с расспросами к его жене, то узнали, что впрыскивание морфия стало единственной целью его жизни, что он утром, днем и вечером, словом постоянно, без меры и веса наполнял свой шприц из большой склянки, которая всегда была у него под рукой. Несчастный не только не отрицал этого, но с грустью сообщил своим друзьям, что уже не в силах освободиться от преследующей его морфиномании.

Когда подходило время делать очередное впрыскивание, он чувствовал, что по его телу начинают бегать мурашки, и ощущал общее утомление, затрудненное дыхание, слабый и неровный пульс, содрогание сердца и шум в ушах. Если какое-нибудь обстоятельство мешало ему удовлетворить свою страсть, то он впадал в бешенство и однажды стал даже бить жену и детей. Если, наоборот, ему удавалось вовремя впрыснуть морфий, то картина совершенно менялась – доктор становился предупредительным, веселым и любезным собеседником, но только на несколько минут, затем приходилось вновь принимать яд, иначе припадок немедленно возобновлялся.

Однажды несчастный превысил норму впрыскиваемого яда, отравился и чуть не умер. Замбако, наблюдавший и лечивший больного, умолял его бросить свою прискорбную привычку. Доктор поклялся, что уже давно не принимает морфия, но он лгал, как все морфиноманы. В этом было нетрудно убедиться: в ящике его ночного столика было найдено несколько шприцев и 10 граммов яда. Увещания товарища тронули его до слез. Он клялся, что отречется от своей роковой страсти, которая вела его к разорению и сумасшествию. Однако шесть дней спустя несчастный принял огромную дозу, которая повлекла за собой немедленную смерть.

Вот факт, свидетельствующий о том, что злоупотребление морфием не только разрушает тело, но и гибельно действует на ум и совесть. Доктор, который, несомненно, был хорошо воспитанным и образованным человеком, лгал, как школьник, застигнутый врасплох, и бил свою жену, как пьяница.

Я намерен сообщить и другие факты, демонстрирующие, что развращение может достигать еще больших размеров. В настоящее время все более и более распространяется тип морфиномана – вора и убийцы, родного брата курителей опиума, рыскающих по шанхайским улицам и раздающих удары кинжалом направо и налево.

Не так давно госпожа С., жена парижского зубного врача, была задержана с поличным за кражу в магазине «Лувр». Ее привели к профессору Бруарделю, где она без малейшего стеснения и беспокойства рассказала о совершенном ею преступлении. При этом она сообщила, что уже в течение многих лет брала морфий из кабинета мужа и в настоящее время ее ежедневная доза составляет 1 грамм. Она находилась в таком состоянии отупения, что даже не приняла меры предосторожности во время совершения кражи.

Узнав об этом случае, господин Люнье сообщил, в свою очередь, о другом происшествии из той же области. Одна белошвейка, жившая в Париже, воровала кружева у своих хозяев. Она была задержана, и судебное следствие выяснило, что на деньги, вырученные от продажи краденых кружев, молодая женщина литрами покупала опий. Она принимала его до 50 грамм в день и тратила на это 1200 франков ежегодно.

Но другой весьма характерный факт недавно поверг в изумление весь Париж. Из газет стало известно, что госпожа Ж., принадлежавшая к лучшему обществу, была арестована за кражу в магазине «Сен-Дени». Она накупила на 120 франков белья и в то время, когда приказчик упаковывал покупку, направилась к кассе с портмоне в руках, сделав вид, что собирается расплатиться. Затем она возвратилась к прилавку и, потребовав от приказчика сверток, будто бы оплаченный ею, удалилась. Через несколько дней она возвращается в магазин и приносит похищенные предметы, сообщая при этом, что они ей не нравятся и что она желает получить обратно свои деньги. Но ее тотчас же узнали, арестовали и препроводили в полицию. Она тоже воровала ради приобретения морфия. Госпожа Ж. была дочерью господина X. Она рано осиротела и была помещена в монастырь, где, по ее словам, чувствовала себя очень несчастной. Возвратившись, по достижении 20 лет, к своему опекуну, она удачно вышла замуж. Это была крайне нервная женщина, которую малейшее противоречие приводило в бешенство, так что ее нередко приходилось запирать. Как-то раз от невралгии, которой она страдала, врач прописал ей солянокислый морфий – боли тотчас же прекратились. Восхищенная этой находкой, она немедленно запаслась шприцем, составила подложные рецепты и стала делать себе впрыскивания с бешеной жадностью.

В течение шести месяцев она дошла до 40 сантиграммов в день. Чтобы заплатить за всю эту массу морфия, она стала продавать книги из библиотеки своего мужа и домашнее серебро. Больная морфиноманка стала часто брать под залог ссуды. Тем не менее она была довольно стеснена в средствах, когда встретилась с одним услужливым аптекарем, который согласился открыть ей кредит и в течение 17 месяцев отпустил ей 3475 порошков морфия, по 20 сантиграммов каждый, на сумму 1600 франков. Из них можно было сделать 70 000 впрыскиваний в 1 сантиграмм.

Возможность брать в долг заставила ее отбросить всякую осторожность. Однако в один прекрасный день аптекарь потребовал уплаты по счету, угрожая в противном случае обратиться к мужу. Тогда несчастная женщина заняла 200 франков у приятельницы, но неумолимый кредитор требовал остальной суммы, и вот она превратилась в воровку. Я не стану описывать вам ее состояние, оно сходно с состоянием всех морфиноманок и характеризуется худобой, отсутствием аппетита и перемежающимися периодами отупения и злобного бешенства. Во время самого следствия госпожа Ж. еще раз отправилась воровать в магазин «Лувр», где и была задержана с поличным. Признанная невменяемой, она вернулась в свой дом и несколько сократила дозы морфия, но зато предалась пьянству. Ее муж случайно нашел громадный счет на ее имя за мадеру, приобретенную у соседнего виноторговца. Ее пришлось поместить в лечебницу, где у нее время от времени случаются припадки, похожие на бешенство, и ее приходится кормить при помощи зонда.

Однако завершение этой прискорбной истории, по крайне мере, удовлетворило общественную нравственность.

Аптекарь, отпустивший без рецепта 70 000 впрыскиваний морфия, был приговорен к восьмидневному тюремному заключению, к 1000 франков штрафа и к 2000 франков возмещения убытков, помимо тех денег, которые господин Ж. вправе от него получить, если состояние здоровья его жены потребует от него дальнейших расходов.

Публика встретила приговор аплодисментами, хотя и нашла его слишком снисходительным.

От воров перейду к убийцам. Несколько месяцев тому назад в Лондоне повесили врача, доктора Ламсона, который отравил своего зятя. Господин Баль утверждает, что это был чудак, лечивший все болезни подкожными впрыскиваниями. В конце концов он приобрел репутацию сумасшедшего и лишился практики. У него был очень богатый зять. Однажды Ламсон отправился к нему с «целебными» пилюлями и убедил его проглотить одну из них. Через десять минут молодой человек умер – пилюли содержали в себе слишком большую дозу аконитина.

Ламсон бежал в Париж. Однако, узнав, что полиция разыскивает его в Лондоне, он едет туда и отдает себя в руки правосудия. «Целителя» заключают в тюрьму, он сознается в своем преступлении, его приговаривают к смертной казни и приводят приговор в исполнение. А между тем Ламсон был законченным морфиноманом. Его защитник сослался на это обстоятельство, взывая к снисходительности судей, но не добился ее ни от присяжных, ни от королевы.

Прежде чем перейти к способам лечения морфиноманов и указаниям на те меры, которые могут быть приняты для их спасения, я считаю нелишним рассказать в нескольких словах о других похожих маньяках, к которым применимы аналогичные способы лечения, а именно – об эфироманах.

Эфироманами люди становятся по тем же причинам, вследствие которых предаются морфиномании. Поводом в обоих случаях является желание ослабить какую-нибудь боль или придти в полупьяное состояние, во время которого забываются все горести, печали и заботы.

Подумайте – и вы наверняка найдете среди своих знакомых людей, которые при малейшей головной боли прикладывают к носу насыщенный эфиром платок и вдыхают эфир с восторгом. Они находятся на пути к эфиромании, подобно тому, как человек, делающий себе впрыскивания морфия из-за малейшего нервного расстройства, должен быть причислен к разряду кандидатов в морфиноманы.

Впрочем, надо сознаться, что опасность, угрожающая при вдыхании эфира, менее значительна, чем при впрыскивании морфия, и что любители эфира легче останавливаются на полдороге.

При начале вдыхания эфира на лице и в дыхательных путях чувствуется усиленная свежесть, затем в глазах начинает темнеть, в ушах появляется шум, человека охватывает головокружение, не заключающее в себе, однако, ничего болезненного, мысли принимают игривый оттенок и, наконец, развиваются приятные галлюцинации.

Тогда больше не следует увеличивать дозы эфира, так как в противном случае можно дойти до периода возбуждения и даже до полного анестетического сна, который обычно хирурги вызывают перед операциями. Лицам, вдыхающим эфир, это хорошо известно. Вот почему они умеренно пользуются ядом, чтоб продлить наслаждение. После вдыхания субъект приходит в нормальное состояние, он ощущает только некоторую тяжесть в голове и временное умственное отупение. Если, однако, продолжить вдыхания, то они могут вызвать настоящий бред. Я часто встречал истеричных женщин, которым давали эфир, чтобы приостановить их припадки. После вдыханий они иногда впадали в состояние веселого, смешливого и, вероятно, очень приятного опьянения, так как во время промежутков между их болезненными припадками они старались добыть эфир, чтобы вновь испытать те же ощущения.

Морфиноман может предаваться своему пороку под покровом глубокой тайны. Однако любители эфира находятся в совершенно других условиях. Последний распространяет резкий запах – достаточно пролить пять-шесть капель эфира, чтобы на несколько часов вся комната наполнилась его парами. В тесных и маленьких парижских квартирах запах эфира будет чувствоваться повсюду: его резкий запах быстро распространяется по лестницам и доходит до соседних жильцов. Это большое счастье, так как благодаря этому обстоятельству масса людей воздерживается от употребления эфира. Самые закоренелые эфироманы выезжают в карете или отправляются на дачу и там предаются своим любимым вдыханиям. В Лондоне, где эфиромания встречается гораздо чаще, чем во Франции, сторожа городских садов и больших парков нередко находят в кустах пустые склянки с неизменной надписью: серный эфир. Наверно, их туда забрасывают эфироманы, которые приходят туда, чтобы на свободе предаться своей любимой страсти.

Монтальт сообщает, что в Эпсоме после скачек тоже находят склянки эфира среди пустых бутылок из-под шампанского.

В Дреперстоуне, местечке графства Лондондерри, встречаются настоящие эфирные кабаки. Там готовят смеси из этого вещества с алкоголем, и литр такого напитка стоит три франка. Маленькой рюмки подобной смеси достаточно, чтоб свалить с ног самого крепкого человека.

Обстоятельства, при которых эта ужасная страсть овладела Англией, настолько любопытны, что мне необходимо сказать о них несколько слов.

В 1847 году Симпсону пришла в голову счастливая мысль использовать эфир как болеутоляющее средство во время родов. Известно, каких блестящих результатов он достиг – мы пользуемся его открытием и по настоящее время. Протестантские пасторы энергично восстали против него и признали его нечестивцем.

Эти странные дебаты обратили на эфир всеобщее внимание. Молва о его чудесных действиях стала быстро распространяться, и таким образом возникла эфиромания.

Вот как она практикуется в светском обществе. Обычно начинают с вдыхания эфира, затем принимают несколько его капель внутрь, все увеличивая дозы. Мало-помалу этот жгучий напиток становится потребностью. Процент смертности среди эфироманов страшно велик, а потому, несмотря на небольшое число людей, предающихся этой пагубной страсти, мы не можем не принимать их в расчет.

Они относятся к разряду дипсоманов, т. е. людей, которых не удовлетворяют обыкновенные спиртные напитки, и они прибегают к одеколону, эфиру и даже хлороформу.

Несколько примеров продемонстрируют вам, каким опасностям подвергают себя люди, стоящие на пути к эфиромании.

Доктор X., известный, между прочим, как автор весьма распространенной книги, только что был назначен на место больничного врача, когда ему пришлось участвовать в одном из тех конкурсов, с помощью которых достигается высокое положение в медицинском мире. Он выдержал его настолько блистательно, что председатель ученого ареопага почти поздравил кандидата с назначением. К несчастью, остальные конкуренты оказались столь же достойными. Они были старше его летами, и при баллотировке доктор X. оказался за флагом: его имя стояло во главе лиц, следовавших за конкурентами, получившими назначение. Решение жюри привело доктора X. в такое отчаянье, что весть о нем дошла до министра, который, вызвав несчастного кандидата, утешал его, как мог, и подтвердил ему, что на следующем конкурсе назначение ему обеспечено. Но следующий конкурс должен был открыться только через три года. Доктор X., продолжая усердно трудиться, начал медленно спиваться. Его друзья и ученики с беспокойством стали замечать в нем странности – он переходил от отчаяния к порывам преувеличенного веселья. Вскоре узнали, что он запирается, чтобы наедине предаваться пьянству. От спиртных напитков X. перешел к эфиру. Он вдыхал его, затем пил и наконец дошел до такого состояния, что вынужден был прерывать обход больных в палатах и удаляться за гардероб, чтобы там сделать несколько вдыханий эфира.

Подобный образ жизни длился три года. Наступил конкурс, доктор явился на него и выдержал испытания, находясь все время под возбуждающим действием эфира. X. получил назначение, но ему недолго пришлось наслаждаться своим торжеством. Он продолжал предаваться своей роковой страсти и умер через некоторое время в полном сумасшествии и одурении.

Я был знаком с одним юным аптекарем, который сначала привык вдыхать эфир для успокоения своих нервных головных болей, а затем – чтобы доставить себе приятное опьянение, о котором я только что говорил. С этой целью, улегшись на постель, он накрывал свое лицо платком, смоченным эфиром, и вдыхал его до тех пор, пока не испарялась вся жидкость. Увеличил ли он дозу или же был в тот день в дурном настроении, но только однажды утром молодого эфиромана нашли мертвым в постели, причем лицо его было покрыто платком, а на столе стояла пустая склянка.

Одна великосветская парижанка тоже вдыхала эфир. Впоследствии ее нашли мертвой в кресле – она еще держала в застывших руках платок и склянку.

Белюз сообщает, что одному знакомому ему эфироману было недостаточно смоченного эфиром платка. Он наливал эфир в умывальный таз и наклонял над ним голову. Однажды его нашли мертвым, с носом, погруженным в эту жидкость.

Один из больных доктора Фрерикса ходил по берлинским улицам, держа под носом тампон из ваты, пропитанный эфиром. Он распространял вокруг себя такой дурной запах, что все перед ним разбегались. Владелец дома, в котором он жил, отказал ему от квартиры, так как он беспокоил соседей удушливыми эфирными парами, распространявшимися из его входных дверей.

Злоупотребление эфирными вдыханиями может вызвать настоящие припадки злобного бешенства и развращение нравственного чувства, сходное с морфиноманией. Вот тому наглядный пример.

З. был известен всем парижским полицейским агентам под названием «человек с эфиром». Это был молодой человек высокого роста, носящий очень громкую фамилию. Он плохо учился и смог с большим трудом сдать экзамен на аттестат зрелости. Во время франко-прусской войны ему было всего 20 лет. Он поступил в отряд Красного креста и здесь-то впервые познакомился с запахом эфира, который впоследствии стал для него роковым.

После заключения мира З. поступил в одну из провинциальных семинарий, но скоро вернулся в Париж и принялся за изучение права.

Скоро его знакомые заметили, что он пристрастился к вдыханию эфира. З. тратил на эту прихоть крупные суммы, и его эксцентричные выходки приобрели громкую известность среди товарищей. Благодаря полученному им воспитанию они приняли специфический оттенок: в течение нескольких дней он накупил церковных предметов на 30 000 франков. Это усердие показалось его родне чрезмерным и побудило ее установить над ним опеку.

Находясь под бдительным надзором и не имея денег, З. стал прибегать к скандальным средствам, чтобы иметь возможность предаваться своей роковой страсти. Юный эфироман нанимал извозчика и приказывал везти себя к какой-нибудь аптеке. Выходя из кареты, он под тем или другим предлогом выманивал у кучера 5 франков, затем покупал флакон эфира, вновь садился в карету, приказывал возить себя по городу и в это время вдыхал эфир до полного опьянения. Тогда он выходил из кареты, отказывал в уплате кучеру и на его требования отвечал ударами трости. Полиция вмешивалась в дело и отводила всех действующих лиц в участок. Несчастной матери З. приходилось самой приходить за сыном в полицию и хлопотать о его освобождении. При спорах, которые здесь возникали, он отвечал на ее увещания самыми грубыми оскорблениями. Как только ему удавалось освободиться, он брал другую карету, отправлялся в другую часть города. Там повторялась та же сцена, и он проводил ночь в другом участке, так что вскоре приобрел в мире полицейских широкую известность.

Чтобы покончить с этим, родственники по совету врачей решили отправить его на два года на корабле в морское путешествие до мыса Горн. Как только корабль входил в какую-нибудь гавань, капитан отдавал приказ тщательно запирать своего пленника. Он выпускал его на свободу, только когда корабль находился в открытом море. Тем не менее в Вальпараисо ему удалось бежать и сесть на корабль, отправлявшийся во Францию. Он возвратился в Париж и на другой же день принялся за вдыхание эфира. Его несчастная мать разослала циркуляр во все аптеки с просьбой не давать ее сыну ужасного яда. Но это ни к чему не привело, так как неисправимый эфироман стал обращаться в москательные лавки.

В течение двух недель З. был арестован пять раз и два раза осужден судом исправительной полиции.

С этих пор его жизнь становится длинной одиссеей по лечебницам душевнобольных. Он перебывал во всех психиатрических больницах, и отовсюду ему удавалось бежать, так что пришлось засадить его в Шарантон, где этот редкий субъект теперь помещен в отделение для буйных.

Он одарен гениальностью по части побегов, так как и отсюда уже убегал несколько раз. Парижский суд объявил его лишенным гражданских прав.

Госпожа Д., живя в поместье в центре Франции, тоже привыкла употреблять эфир. Так как во время блаженного состояния, охватывавшего ее под влиянием эфира, ей было трудно держать на лице платок, то она сочла более удобным поливать эфиром свой лиф и юбку. Однажды пары эфира, отличающиеся большей воспламеняемостью, достигли огня, пылавшего в камине. В одну минуту несчастную охватило пламя, и она заживо сгорела.

Все эти примеры, на мой взгляд, ясно показывают, какие опасности грозят каждому эфироману: с одной стороны – его ждет сумасшествие, деморализация и бешенство, а с другой – внезапная смерть вследствие прямого воздействия на нервные центры или даже пожара.

Мне, конечно, возразят, что такие крайности редки, и я готов с этим согласиться, но зато насколько часты менее острые последствия этого увлечения? Сколько умных людей тупеет от эфиромании, сколько нервных женщин, несносных для себя и для других, обязаны своим жалким положением злоупотреблению эфиром или морфием?

Что же делать? Как помочь злу? Можно ли лечить морфиноманов и эфироманов? Разумеется, но только при одном условии – чтобы они сами этого желали. Лучшее средство избежать действия яда заключается, конечно, в том, чтобы перестать его принимать.

С виду это очень просто, но на самом деле представляет много трудностей. Припомните, какие муки терпит пьяница, кающийся в своем пороке, и курильщик, желающий перестать курить, сколько раз они возвращаются к старой привычке?

Но не следует терять надежды на излечение, надо увещевать токсикоманов и указывать на угрожающие им опасности, не сгущая при этом краски, чтобы они не перестали вам верить. Во всяком случае, необходимо сначала действовать на токсикомана убеждением. В большинстве случаев он снисходительно выслушает вас и тотчас же после вашего ухода потянется к спринцовке или склянке, чтобы найти в обычном опьянении забвение ваших тревожных слов.

Лучше всего, если болезненное (morbide) состояние выяснилось, поместить больного в лечебницу, где над ним установят строгий контроль и где его резко или мало-помалу будут отучать от употребления яда, в зависимости от того, какой способ окажется более целесообразным в применении к данному больному.

Практичные американцы основали даже особые лечебницы для лечения морфиноманов. Немцы тоже открыли два таких заведения: одно – в Мариенберге, во главе которого стоит Левинштейн, а другое – в Шонберге, находящееся под руководством доктора Буркарта.

К сожалению, наши законы о душевнобольных не позволяют нам действовать таким же образом. Мы можем запирать только токсикоманов, уже сошедших с ума или слабоумных, а следовательно, неизлечимых.

Так как мы безоружны перед уже развившейся морфиноманией, то самое лучшее, очевидно, будет предупреждать ее появление. Поэтому первым делом следует затруднить для больных приобретение яда, или, другими словами, необходимо регламентировать продажу морфия таким образом, чтобы клиенты не могли собирать его в большом количестве. Надо, чтоб отдельный рецепт мог служить только один раз. Германский император, по предложению князя Бисмарка, уже издал указ по этому поводу. Не мешало бы и нам сделать попытку в том же роде.

Затем врачи не должны ни прописывать морфий без крайней необходимости, ни соглашаться на его обычное употребление, кроме тех мучительных болезней, когда пациенту предстоит быстрая и окончательная развязка. Тогда долг врача состоит только в смягчении предсмертных страданий больного.

Сами больные должны понимать, как опасен тот путь, на который они встали. Хотя чтение медицинских сочинений обычно не оказывается полезным для светских людей, но я рекомендовал бы им брошюры, посвященные двум разобранным нами ядам. Если и это на них не подействует, то они – совершенно неизлечимые морфиноманы.

Всем известно, что после совершения преступления виновный нередко бродит около тех самых мест, где оно было совершено, и смешивается с толпой любопытных, жадно следящих за происходящим на месте преступления. Больные похожи в этом отношении на преступников, и я нисколько не был бы удивлен, если бы мне сообщили, что на прочитанной мною лекции о морфиномании присутствовали лица, близко знакомые с предметом моих наблюдений. Им бы я сказал: «Уверяю вас, что я ничего не преувеличил, судите сами».

Но понятно, что не только на семьях больных, а на всех нас вообще лежит обязанность бороться против безумий, о которых я только что говорил. Этого можно достигнуть, удерживая близких нам людей от скользкого пути, по которому они идут, лишая их возможности вредить себе, наблюдая за ними и неумолимо вырывая у них из рук орудие их безумия.

Надеюсь, что читатель так и сделает, если мне только удалось передать ему мою веру и если он убедится, как я сам в этом убежден, что, несмотря на свое недавнее появление, модные яды поглотили более жертв, чем самые смертоносные яды в течение целого столетия.

Глава 5

XIX век. Мания величия

Признавая, что общество, подобно отдельным людям, может подвергаться болезням, нетрудно заметить, что характерным недугом нашей эпохи является преувеличенная любовь к успеху и могуществу, желание достигнуть их во что бы то ни стало и непомерная жажда величия.

То, что у некоторых является лишь странностью ума, может достигать у других размеров сумасшествия. Вот каким образом создается форма помешательства, самая обыденная и вместе с тем самая опасная, так как она обычно является признаком неисцелимого безумия и близкого вырождения индивида.

Я уже сказал, что эта форма помешательства сравнительно новая. Действительно, древние авторы редко о ней упоминают: в то время как они приводят длинные описания мании или меланхолии, о горделивом помешательстве упоминается лишь вскользь, однако оно всегда резко бросается в глаза своей изумительной несвязностью и крайним неправдоподобием фантазий больного. Мы можем приписать это относительное умолчание двум причинам.

Прежде всего, в древности, а у некоторых народов и поныне, многие из тех, кто одержим манией величия, – мы теперь их отправляем без всякого стеснения в психиатрические лечебницы, – внушали народу в качестве прорицателей нечто вроде священного страха и суеверного уважения, ограждавшего их от последствий признанного сумасшествия. И в наше время можно найти (особенно среди невежественных обитателей Африки) людей, окруженных самым почтительным уважением, иногда увлекающих за собой массы, сеющих восстания и ставящих в затруднительное положение армии великих держав. Между тем эти люди в действительности только маньяки, одержимые манией величия, или же паралитики первого периода.

То, что одержимые горделивым помешательством до сих пор мало изучены, объясняется, во-первых, тем, что их прежде не считали помешанными, а, наоборот, приписывали им высшие умственные свойства. Вторая причина заключается в том, что горделивое помешательство является характерным недугом нашего века. В физиологическом и философском отношении сущность помешательства одна и та же, а различие его форм обусловливается внешними обстоятельствами или воспитанием субъекта, который становится его жертвой.

В первых двух главах нашей книги мы представили читателю картину тех идейных веяний, которые сводили с ума людей предшествующих нам эпох. Мысль их, охваченная страхом, блуждала около сатаны и создавала вокруг себя фантастический мир сверхъестественного.

Не более сорока лет тому назад наши бабки занимались верчением столов, вызывая тени умерших и вопрошая их о своих частных делах, причем не всегда получая удачные ответы.

Зайдите в настоящее время в лечебницу для душевнобольных – и вы не услышите там больше речей ни о сатане с его полчищами, ни о шабаше. Там неизвестен дьякон Пари, и даже от трудов Аллана Кардека[10] остались лишь слабые следы.

Обитатели нынешних психиатрических лечебниц трепещут перед тремя таинственными и ужасными явлениями: перед электричеством, полицией и иезуитами. Это – современная форма помешательства. Какова будет завтрашняя его форма – не знаю и даже не могу знать, так как мне неизвестны условия, при которых будут жить наши потомки. Мне пришлось вернуться к этим фактам вследствие той господствующей роли, которую они играют в истории горделивого помешательства, и ради объяснения, которое можно из них почерпнуть для оправдания частных случаев этого недуга в наши дни.

В настоящее время в литературе получил полное право гражданства эпитет «лихорадочный» в применении к нашей жизни. Достигать успеха, господствовать, быстро делать карьеру – вот цель большинства людей последней формации. Жизненные условия наших предков сильно отличались от нынешних, кастовый дух господствовал в своей заранее ограниченной сфере, из которой выйти ему было чрезвычайно трудно. Невежество, владевшее массами, не позволяло им питать надежды на получение какой-нибудь почетной должности. Государственные назначения переходили по наследству к представителям известных фамилий, никому их не уступавших. Честолюбие было слабо развито, поскольку было очевидно, что удовлетворить его невозможно. Теперь мы наблюдаем совершенно иную ситуацию. В наши дни социальный строй позволяет всем предъявлять к жизни самые безграничные требования. Между самым скромным членом общества и властью не возвышается никакого материального препятствия. Небывалая удача некоторых гениальных людей, начавших свою карьеру с низших ступеней общественной лестницы и достигших верховной власти, внезапное и часто непонятное возвышение ничтожных людей без положения, возможность сразу достигнуть самых высоких почестей и должностей, не проходя через все ступени служебной иерархии, – разве всего этого не достаточно, чтобы если не вскружить головы, то, по крайней мере, придать бреду особую форму и направление?

К этой специальной этиологии необходимо еще прибавить господствующую в наше время жажду наслаждений.

На смену бережливости, в чем-то даже мелочной, поколения, сошедшего со сцены, пришла любовь к роскоши и расточительности, овладевшая всеми слоями общества сверху донизу.

Наши предки любили деньги и стремились их копить, мы же хотим их иметь, чтобы немедленно ими воспользоваться.

Среди нашего рабочего класса больше не существует бережливости. Прибавьте ко всем этим факторам алкоголизм, разъедающий нашу расу, который готовит благоприятную почву для всевозможных припадков безумия.

Казалось бы, что я приписываю цивилизации ответственность за возникновение среди нас горделивого помешательства. Не считайте меня, однако, таким уж врагом прогресса – я признаю, что роль цивилизации в истории была двояка.

Несомненно, что, открыв новые средства для удовлетворения человеческих потребностей, она породила и целый ряд новых, вследствие чего борьба развернулась уже не за существование, как у первобытных народов, а за наслаждения.

Деловая лихорадка, внезапное накопление и исчезновение крупных состояний произвели нечто вроде умственного кипения или жизни, протекающей под высоким давлением и летящей на всех парах, вследствие чего слабые должны гибнуть с большей легкостью, чем в прежние времена. Но рядом с этим цивилизация действует и в обратную сторону, смягчая и парализуя многие из общественных зол.

Паршан, как мне кажется, сумел разрешить этот спор следующей формулой: «Успехи цивилизации имеют сложное влияние на число сумасшедших, которое они стремятся увеличить одними своими сторонами и сократить – другими».

Где остановится антагонизм между ее двумя противоположными влияниями? На какой стороне окажется окончательный перевес? На это ответит только будущее нашим более или менее отдаленным потомкам.

Не следует, однако, ограничиваться этими несколько смутными и общими рассуждениями, чтоб уяснить для себя причины мании величия. Кроме общих условий, тяготеющих над всем нашим родом, у каждого из нас есть специальные и личные причины, предрасполагающие или предохраняющие его от недуга.

Во главе субъективных причин следует поставить наследственность. Весьма талантливый психиатр Марсэ утверждает, что 90 % сумасшедших – дети душевнобольных. В настоящее время к ним относятся не так строго, однако ничто не может быть опаснее этого наследия, и к горделивому помешательству это еще более применимо, чем ко всем другим формам безумия.

Мужчины гораздо чаще женщин подвергаются мании величия, и это не удивительно: их жизнь, эмоции и честолюбие напряжены сильнее, чем у женщин. В нашем социальном строе мужчина служит опорой семьи. Любопытно, что холостые чаще подвергаются этой мании, чем женатые. На первый взгляд, подобный факт противоречит тому, что было мною только высказано, так как холостые свободны от забот семейного очага, но при этом следует заметить, что отсутствие семьи предрасполагает к более неправильному образу жизни, к алкоголизму и различного рода излишествам.

Вдовцы и вдовы еще более предрасположены к этому недугу, что, впрочем, весьма понятно. Разве среди них мало таких, которые испытывают в своей жизни одно только горе и не видят ее радостей, одни заботы и жгучие огорчения, не находя утешения?

Если мы обратимся к статистике, то увидим, что либеральные профессии более предрасполагают к горделивому помешательству, чем другие, а среди них на первом месте стоят те отрасли, которые сопряжены с наибольшим риском и требуют от человека наиболее интенсивной борьбы.

Во главе них стоят актеры, затем адвокаты – одни вечно стремятся создать гениальную роль, другие увлекаются быстрым успехом, который им сулит политическая арена. Тотчас за ними следуют лица духовного сословия, которые, по-видимому, не всегда бывают лишены честолюбия, затем идут профессора и литераторы.

К счастью для невозмутимых чиновников различных ведомств, мы встречаем их имена в самом низу этой роковой лестницы. Суровая дисциплина и неизбежная строгость иерархии удерживают воображение бюрократа от увлечений и от горделивого помешательства.

Почти нет примеров того, чтобы этому современному недугу подвергались земледельцы. Мирный образ жизни, простота нравов, невозмутимость желаний до сих пор защищали их от этой напасти.