В панике. Что делают люди, когда им страшно?

Для достижения этого надо встать перед каталептиком и постараться обратить на себя его внимание, что, однако, очень трудно, так как почти все его чувства усыплены, но наши старания увенчались успехом. Все остальное совершается как бы само собою. Изобразим, например, как будто мы гонимся за птицей. Это движение немедленно внушает субъекту идею, влекущую за собой ряд других, и тогда каталепсия прекращается, сменяясь автоматизмом. Субъект встает и начинает быстро бегать. Ум больного пробуждается и вступает в область сновидений, причем иногда весьма любопытно бывает следить за их ходом. Некоторые наши движения заставят его поверить в змею, другие – в религиозное видение, и это видение произойдет с такой реальностью для сомнамбула, что ничего другого он больше не будет видеть. Преследуя свою иллюзию, он, может быть, кинется на стеклянную дверь, окно или лестницу.

Перед больной, погруженной в каталепсию, мы производим ряд действий, изображая, что раздавливаем какое-нибудь ядовитое и отвратительное животное. Она немедленно отступает с отвращением и кричит – ей кажется, что ужасное животное преследует ее, и так как комната, предназначенная для фотосъемки, весьма мала, то она стукается обо все стены. Под конец, не надеясь спастись через дверь, больная пытается избежать опасности, цепляясь за занавески.

В тех случаях, когда внушенное действие совершается легко, субъект будет повторять его неопределенное число раз. Я кладу кусок мыла в руку одного из этих автоматов; он бесконечно долго будет вертеть его в руках, делая вид, что хочет умыться. Однажды этот опыт длился два часа.

Наряду с чисто физиологическим внушением нам придется коснуться и прославленного внушения мыслей. Я буду краток относительно этого пункта, так как до сих пор не наблюдал фактов, вполне для меня убедительных. Не следует, однако, отвергать его без рассмотрения, так как выдающиеся представители науки посвятили себя изучению этого вопроса и, может быть, в один прекрасный день смогут его обосновать, чего еще не произошло в настоящее время.

Мысленное (психическое) внушение обращается уже не к физиологическому автомату, а позволяет действовать на загипнотизированного посредством выраженных или невыраженных идей. Экспериментаторы, занимающиеся этими вопросами, так сильно убеждены в их реальности, что никогда бы не решились дать те страшные приказания, которые я сейчас упомянул. Убежденные в том, что их приказания немедленно будут исполнены, они вообще приказывают только безразличные вещи. Их обвиняют в отсутствии экспериментальной критики и в недостаточности мер, принимаемых ими против симуляции. Без сомнения, притворщик (а они существуют), которому громко приказывают подняться по лестнице, не имеет никакого основания не подчиняться этому требованию. Если ему подносят стакан воды и говорят, что это чудесное вино, то ему совсем не трудно восхвалять вкус этого вина. Одним словом, условия, при которых производится до сих пор большая часть опытов, не позволяют в точности отделить истинное от ложного, действительность от обмана.

Для большей полноты мне необходимо сказать вам еще несколько слов о внушении мыслей на расстоянии и без словесного выражения воли. Экспериментатор находится в Лионе и силой одной лишь мысли приказывает объекту опыта, живущему в Париже, совершить любое действие, которое только может придти ему в голову, и субъект совершает его в ту самую минуту, которую его повелитель втайне назначил для его совершения. Гипнотизер щиплет собственную руку, и это заставляет вскрикнуть от боли даму, проживающую в другой части города. Я не могу утверждать, что эти факты ложны – они засвидетельствованы людьми неоспоримо честными; что же касается меня лично, то мне не приходилось видеть их, и сознаюсь, что отношусь к ним с некоторой долей скептицизма. К тому же я уже высказывался по этому поводу.

Я сообщил читателю способ, каким можно усыпить больного. Теперь мне остается указать на приемы, при помощи которых его можно пробудить. Если вы хотите вернуть каталептика к состоянию обыкновенного сна, то вам следует только закрыть ему глаза, опустив веки. Эту манипуляцию надо производить весьма осторожно. Может случиться, что все мышцы субъекта сразу же расслабятся вследствие наступившего мрака и вашего внушения заснуть и он грохнется на пол. Мне иногда приходилось быть свидетелем таких явлений.

Чтобы возвратить субъекта к обычному состоянию, магнетизеры производят освобождающие пассы, врачи же просто дуют на лицо или спрыскивают его несколькими каплями воды. Сильное возбуждение, вызванное такими действиями, как правило, сопровождается пробуждением. Скажу еще, что заставлять сон длиться сверх меры – более чем опрометчиво. Насколько мне известно, два субъекта подверглись очень серьезной опасности и чуть не умерли по причине того, что их сон продолжался более 24 часов. При этих условиях дыхание почти останавливается, сердце еле бьется и экспериментируемого может постигнуть асфиксия (задушение).

Я заканчиваю, сообщив вам все, что знал и видел относительно пресловутого животного магнетизма. Я только не сказал ни слова о чтении мыслей с завязанными глазами или при помощи «второго зрения», об отгадывании и лечении болезней при помощи магнетизма. Эти предметы не имеют ничего общего с наукой, вот почему я не счел уместным касаться их в аудитории Сорбонны.

Нет ничего удивительного, что столь причудливые физиологические явления, как только что упомянутые мной, могли соблазнить шарлатанов и ввести в заблуждение глупцов.

Позвольте мне в заключение выразить желание, руководившее мною в изложении этой главы. Я хотел убедить читателя в том, что изумительные явления магнетизма и сомнамбулизма суть только патологические преувеличения или болезни сна и что они, будучи вполне определенными, могут быть воспроизведены, когда и как угодно, на специальных больных, без всякой жидкости и не призывая на помощь высших и сверхъестественных сил. Если бы я достиг этого результата, то уничтожил бы одно из самых нелепых суеверий, к сожалению, еще достаточно распространенных в пестрой массе полуобразованных людей.

Глава 4

XIX век. Морфиномания и эфиромания

Кто-то однажды сказал Фонтенелю, что кофе – медленно действующий яд. «Я это заметил, – ответил остроумный академик, – потому что скоро исполнится уже 50 лет с тех пор, как я его ежедневно пью».

То, что в устах изящного писателя было лишь капризной выходкой, увы, является привычным рассуждением для многих людей, позволяющих медленно, но верно вести себя к могиле в тех случаях, когда опасность не угрожает им немедленно. Они делают это как будто нарочно и часто даже из желания следовать моде.

Несомненно, что если в наше время рост населения замедляется, то нельзя сказать того же о причинах всякого рода общественных бедствий. Мы постоянно чувствуем, как они угрожают нам со всех сторон. Микроскоп в руках одного из известнейших ученых показал нам в воздухе, которым мы дышим, в воде, которую пьем, миллиарды неуловимых врагов, настоящие шайки разбойников, набрасывающихся на наш бедный организм.

То холера время от времени опустошает наши ряды, то чума угрожает нам с востока, то дифтерия подкашивает наше юное поколение, то тиф укладывает целые ряды наших юных солдат. Мне не хватило бы времени все перечислить. К тому же сюда добавилась человеческая изобретательность: еще неизвестно, на чем остановятся изобретатели торпед, картечниц и магазинных ружей.

Но даже этого было еще недостаточно! Среди нас, в наших семьях, есть люди, преспокойно отравляющие себя ради удовольствия или ради моды.

Вы, вероятно, о них слышали: это – морфиноманы. Они уже несколько раз фигурировали в уголовных процессах в роли подсудимых. В Англии один за другим появляются все новые несчастные, которым не достаточно крепкого джина, и они заменяют его эфиром. Это – усовершенствованные алкоголики, путем научного прогресса сменившие простых пьяниц, подобно тому, как морфиноманы произошли от восточных териаков и китайских курителей опиума. Это сравнение вполне оправданно, и не только по причине аналогичного состава ядов, но также их физиологического действия и тождественности социальных причин, вызывающих их употребление.

Наши азиатские предки, уже завещавшие нам много недугов, до сих пор, однако, оставляли при себе странное пристрастие к опиуму и его вариантам.

В Китае уже очень давно курят опиум, а на востоке едят его. Позвольте же мне сказать несколько слов о предках наших морфиноманов, чтобы вы могли лучше представить себе их историю.

Если внимательно посчитать, то окажется, что число пристрастившихся к опиуму среди мусульманского населения скорее сокращается, чем увеличивается. Замбако, долго живший на востоке, указывает на причины этого явления. Турок искал в опиуме род опьянения и очаровательного небытия, которое он теперь с большей легкостью находит в шампанском или красном вине. Последнее средство доставляет ему, кроме того, вкусовое наслаждение, отсутствующее при потреблении опиума. Это зависит от ослабления религиозного чувства как там, так и здесь, причем повсеместно люди, не желающие открыто порывать связь с Кораном, стараются идти с ним на компромисс. Во времена Магомета ни ром, ни коньяк не были еще изобретены, следовательно, он не мог запретить их употребление. А что не запрещено, то разрешено, поэтому иной мусульманин, считающий вино до того нечистым, что даже не решится прикоснуться к нему рукой, до беспамятства напивается водкой, не опасаясь потерять свою долю в царстве небесном.

Но люди религиозные, особенно улемы, рассуждают иначе: они все еще придерживаются опиума, принимая его в шариках от 0,05 грамма до 0,10 грамма, которые держат при себе в золотых коробочках, откуда и извлекают их время от времени. Они потребляют опиум в основном после обеда, во время начала пищеварительного процесса, подобно тому, как мы в это время пьем кофе или чай.

Первым результатом является далеко не сон, как можно было бы подумать, а своего рода умственное и физическое возбуждение, превращающее восточного человека, от природы грустного, в шумного, болтливого и раздражительного субъекта, любящего поспорить.

Баралье рассказывает об одном черноморском шкипере-териаке, который каждый раз перед утомительным переездом должен был проглатывать несколько опийных пилюль. После этого он приобретал необыкновенную ловкость, а если оставался без своего обычного возбуждающего средства, то делал тысячу промахов и становился очень опасным кормчим.

Турки не довольствуются тем, что сами едят опиум, – они даже дают его лошадям.

Берне рассказывает, что ему всю ночь пришлось путешествовать верхом с одним туземцем:

«После утомительного перехода в 30 миль я был вынужден принять сделанное им предложение – остановиться на несколько минут. Он использовал это время, чтобы поделиться со своей лошадью дозой опиума, равнявшейся 2 граммам. Результаты этого приема не замедлили проявиться у обоих: конь свободно прошел за день 40 миль, а всадник стал деятельнее и живее».

К сожалению, чтобы поддерживать это искусственное состояние, необходимо постоянно увеличивать дозы. Тогда начинается второй период опиофагии – период отупения.

Чтобы предаваться своему пороку, териаки объединяются в собрания: представители высших классов собираются в своих домах, а народ – в специальных кабаках.

«Двенадцать турок, – говорит Лангиори, – сидели на диване. После обеда подали кофе, а затем перешли к опиуму. Вскоре проявилось действие этого вещества: некоторые из молодых турок стали живее и веселее обычного, они пели и смеялись, другие же в бешенстве вскакивали со своих мест, выхватывали сабли и принимали оборонительные позы, не нанося, однако, никому ни ударов, ни вреда. Явилась полиция, и они позволили себя обезоружить, продолжая, тем не менее, кричать. Некоторые, более старые, впали в отупевшее состояние и стали дремать. Один из них, семидесятилетний посланник, остался совершенно безучастен к крикам и сабельным ударам. Его глаза оставались открытыми – он видел, чувствовал, но был неспособен произвести какое-либо движение».

Очень редко удается быть свидетелем подобной сцены, так как люди среднего класса обычно скрываются от иностранцев, предаваясь своей страсти; напротив, гораздо легче наблюдать низшие классы в опийных кабаках.

«В Константинополе, – пишет Замбако, – находится кофейня, специально предназначенная для опиофагов низших классов. В полутьме, сидя на скамьях, прикрепленных к трем стенам лавки, они тихо и угрюмо предаются своим мечтаниям. Если бы наблюдатель мельком заглянул в это логово лени, то ему удалось бы присутствовать при зрелище, которое полностью правдиво может воспроизвести лишь фотография. Он увидел бы лица всевозможных типов, украшенные чалмами бесконечно разнообразных форм, глаза с более или менее опущенными веками, в зависимости от степени наркотизации и отупения, головы с различными выражениями, закинутые назад и опирающиеся то на стену, то на плечо соседа или тяжело опрокинутые на грудь и ритмически покачивающиеся в ту или другую сторону. Он увидел бы людей с локтями, опирающимися на колени, раскрытые рты, из которых течет слюна, или же губы, издающие при каждом вдохе шум, как из клапана, причем тишину этого замогильного собрания, напоминающего по своему мрачному виду массовую агонию, иногда нарушает гортанный храп».

Вот неполная картина этого эльдорадо опиофагов.

Приблизительно такое же зрелище представляют знаменитые курительные комнаты Дальнего Востока. В Китае не едят опиума, а курят его. Это факт общеизвестный, и я не остановился бы на нем, если бы не считал интересным показать, чем угрожает подобное несчастье нам самим, если только морфиномания будет распространяться среди нас с такой же интенсивностью.

Несколько веков тому назад опиум был в Срединном Царстве предметом большой роскоши, предоставленным мандаринам, которые пользовались им открыто, но запрещали употреблять его низшим и средним классам. Исключение делалось только для гостей и иностранцев. С тех пор опиумом стали мало-помалу злоупотреблять, а с 1840 года это злоупотребление достигло небывалых размеров.

Этот факт, как всем известно, был вызван экономической причиной, которую я смело назову отвратительной. Китайцы в уплату за свои продукты принимали только золото и серебро в виде монет или слитков. Таким образом, деньги, однажды попавшие в страну, больше ее не покидают, вследствие чего Европа и Америка подвергались со стороны Китая своего рода золотому дренированию.

Англия, индийские владения которой производят баснословные количества опиума, вынудила Китай знаменитым трактатом 1840 года согласиться на ввоз опиума в эту страну и на уплату за него золотыми слитками, а не товарами. Китаю приходится, таким образом, отдавать обратно большую часть денег, которые он удерживал про запас. Эта торговля приняла огромный размах. Я позаимствую из одного английского издания виды, сделанные на одной индийской фабрике.

Громадные палаты предназначены для обработки макового сока, другие – для его сушки в глиняных горшках. Здесь изготавливают не один миллион пудов яда.

Вы получите полное представление о значительности этой операции, когда узнаете что даже в настоящее время в Китай ввозится 70 000 ящиков индийского опиума, стоимость которых достигает по крайней мере 120 миллионов рублей. На 120 миллионов рублей яда, навязанного целой нации на основании права войны! Вспомните при этом о Фовеевском предсказании, что холера будет свободно ввозиться в Европу только для того, чтобы несколько тюков хлопка были скорее доставлены в Лондон, и вы, вероятно, зайдете в тупик: каким образом одни и те же люди могут, с одной стороны, проявлять такой бездушный меркантилизм, а с другой – издавать драконовские законы, направленные против ученых-экспериментаторов, которые используют животных для своих опытов с целью облегчить страдания человечества. Эти самые люди совсем недавно приговорили к тюремному заключению знаменитого врача за то, что он на гигиеническом конгрессе осмелился умертвить кролика. Он сделал это, чтобы доказать вред, который оказывает чрезмерное употребление абсента.

Как бы то ни было, китайцы курят опиум с 20- или 25-летнего возраста. С этой целью они пользуются трубками разных форм, некоторые образцы которых я привожу в книге. Опиум, скатанный в виде маленьких шариков, помещают на головке трубки при помощи иглы и затем зажигают на лампе.

Первое последствие, вызванное употреблением этого вещества, есть головокружение. Все нравственные заботы и физические страдания исчезают, затем, как и в опиофагии, наступает шумный бред, нечто вроде маниакального состояния, во время которого субъект волнуется, кричит и крушит все вокруг себя, он выбегает из дому, кидается на первого встречного и убивает его. Рассказывают, что однажды такой бешеный бросился на пику полицейского солдата с такой силой, что не только насквозь прокололся ее копьем, но даже добрался по ее древку до своего противника и заколол его кинжалом. Для предупреждения подобных случаев некоторые полицейские служители вооружены ухватами, которыми они оттесняют курителей опиума и, приперев их к стене, держат так до тех пор, пока им не удастся их обезоружить.

В Китае существуют кабаки, похожие на турецкие, где низшие классы предаются курению опиума. Владельцы этих заведений обязуются связывать их, если те начнут бесноваться. Когда же курители впадают в состояние отупения, их укладывают на диваны. В некоторых местностях существуют даже погреба, где закрывают курильщиков, и они могут там кричать, вопить и драться, не рискуя привлечь внимание полиции. Нередко, когда поутру открывают эти вертепы, то находят там несколько мертвых тел. Не так давно английское правительство открыло в Лондоне одно из таких учреждений, завезенных туда китайцами. Нетрудно догадаться, что мозг не может долго выдерживать подобные излишества.

И действительно, куритель опиума, как и тот, кто ест опиум, вынужден постепенно увеличивать дозу принимаемого им яда. После 6 или 8 месяцев он должен выкуривать уже десять трубок в день. Все его деньги уходят на эту отраву, и он быстро разоряется – продает все свое имущество, затем играет, и когда все потеряно, то проигрывает свои пальцы, отрубая топором по одному суставу каждый раз, когда оказывается в проигрыше (Баль). Авторы единогласно утверждают, что максимальный срок жизни курильщика не превышает пяти-шести лет.

Кроме умственного оцепенения куритель начинает страдать худосочием и теряет аппетит. Функции организма нарушаются, цвет лица приобретает свинцовый оттенок, а тело становится таким худым, что производит впечатление скелета, покрытого кожей.

Ввиду таких пагубных последствий правительство пыталось противодействовать этому злу: прежде всего, оно наложило пошлину на привозный опиум.

Однако эта система оказалась неудачной, так как китайское чиновничество не только лжет, но и ворует, получая большую часть своих доходов от взяточничества. По уверению де Можа, шанхайский тао-тай получал до миллиона франков взяток за разрешение ввозить контрабандный опиум. Ввиду таможенной неудачи правительство прибегло к уголовному преследованию. Вот указ, изданный в 1841 году кантонским вице-королем:

«Прошло уже два года с тех пор, как глава Небесной империи запретил всем своим подданным курение опиума. Льготный срок, полагавшийся для приведения в исполнение этого закона, истекает 12-го числа 12-го лунного месяца настоящего года. Тогда все виновные в нарушении указа будут казнены, а головы их выставлены публично, для устрашения тех, кто вздумал бы им подражать. Я решил, однако, что одиночное заключение будет более действенной мерой, чем смертная казнь, для пресечения этого ужасного зла, а потому объявляю во всеуслышание, что близ Вечных ворот строится специальная тюрьма для курителей опиума. Здесь все они – старые и молодые – будут посажены в тесные камеры, с одним окном и двумя досками, приспособленными для спанья и для сиденья. В случае повторения проступка виновные подлежат смертной казни».

Эта законодательная мера имела свои недостатки – тяжесть наказания не соответствовала размерам преступления – и потому оказалась неосуществимой. Представьте себе, что наши суды стали бы приговаривать к гильотине всех курящих или нюхающих табак? Тогда постоянно находились бы поводы для применения права помилования.

Наконец, оглянувшись вокруг себя, император убедился, что его собственные жены курят опиум, и я не поручусь, что, если бы он захотел в точности исполнить изданный им закон, ему бы не пришлось начать с самоубийства.

После неудачи карательных мер принялись за морализацию и проповеди. Народные картинки переполнились всевозможными изображениями злоключений, постигающих курителя опиума. Мы помещаем здесь ряд подобных картинок, на которых воспроизведены страдания, угрожающие курителю. В начале нам показывают состоятельного человека в роскошном доме. Он начинает курить опиум, несмотря на увещания друга, курящего табак из кальяна. Его семейство обеспокоено. Жена умоляет его отказаться от своего порока, в соседней комнате его престарелая мать безмолвно льет слезы, а сын пользуется этим случаем, чтобы утащить трубку, причинившую семье столько зла.

Но опиум уже сделал свое дело. Деморализация усиливается с каждым днем. Глава дома бросает свои занятия, расточает свое состояние, отказывается от торговли, целые дни проводит в мечтаниях, в то время как высокооплачиваемые скоморохи играют на инструментах около его софы.

Четвертая картинка: наступает бедность, дом его уже менее богат, и несчастный продает мебель, чтобы иметь возможность предаваться своему пороку. Он перестает давать деньги своим родственницам, а жена вынуждена брать работу на дом ради насущного пропитания. Прислуга занята исключительно приготовлением опиума для хозяина. Обратите, однако, внимание на лицо последнего – как оно изменилось, после того как болезнь и порок наложили на него свою печать.

Самое большее, на что он способен, это привстать с постели – так велико отупение, до которого он дошел. Вот почему на пятой картинке мы уже видим его лежащим. Его жена заливается горькими слезами, а престарелая мать, держа узелок в руке, объявляет, что покидает дом, но глава семейства остается невозмутимым.

К несчастью, он не всегда ведет себя таким образом. На курителя опиума, как я уже говорил, иногда находят припадки безумного бешенства, во время которых он бьет всех окружающих. Автор показывает нам, как он ломает мебель, бьет жену и ребенка. Его верный служитель пытается остановить его, но тщетно. Пристрастие к опиуму владеет им безраздельно. Куритель продал свой дом и одежду. Вот он лежит на циновке в сарае и просит милостыню, а на вырученные деньги покупает свой любимый яд. Семья, проникшись к нему отвращением, бросает безумца, а своему сыну он внушает страх. Его внешний вид становится так ужасен, что прохожие при встрече с ним пускаются в бегство. Тогда он начинает бродить по пустынным местам в украденной одежде, но даже собаки – и те преследуют его. Страшно утомленный, покинутый, он садится под дерево. У него нет больше опиума для удовлетворения своей страсти, он сознает свою вину, но уже поздно. Наступает зима, и несчастный ждет смерти, не имея даже камня, чтобы преклонить голову.

Вот поразительно грустная и очень поучительная картина. И что же, вся эта пропаганда имела почти такой же успех в Китае, как наши общества трезвости, и по сей день все осталось без изменений.

У нас, как правило, не встречаются опиумоеды и курители опиума. Тем не менее существуют некоторые люди, которые для облегчения страданий постепенно приучают себя к приему довольно больших доз этого вещества.

Баль имел возможность наблюдать в Сальпетриере одну женщину, принимавшую по 60 граммов опия в день. Замбако упоминает об одной своей больной знакомой, принимавшей его по целому стакану за один раз. Я сам видел человека, долго жившего в Китае, который выпивал в день стакан опийной настойки доктора Руссо.

Но в настоящее время всем известно, что у териаков и курителей опиума есть собратья в Европе: это – морфиноманы.

Между первыми и последними существует такая же разница, как между варварами и цивилизованными людьми: цивилизация налагает свою печать даже на способ отравления.

Восточный житель ест или курит просто сок мака, в том виде, в каком он существует в природе. Европеец же более утончен: он находит одну из активных составных частей опиума и вводит ее в свой организм таким образом, чтобы не ощущать его неприятного вкуса.

Опиум – сложное вещество. Он включает в себя не менее 17 различных ядов, количество которых колеблется в зависимости от его происхождения. Самые главные из них – морфин и кодеин, часто используемые в медицине. Именно они, особенно первый, и служат средством для хронических отравлений, затронутых нами в этой главе.

Каким образом превращается в морфиномана какой-нибудь француз или русский, которого не влечет к этому сила общей привычки или существование специальных заведений?

Это происходит двумя путями. Самой обычной причиной, вызывающей морфиноманию, бывает какой-нибудь временный недуг, вроде невралгии лица или зубов, или сильные желудочные и головные боли. Врач, наблюдающий больного, тщетно испробовав все средства и желая отвязаться от пациента, тем более несносного, чем сильнее он страдает, прописывает больному подкожное впрыскивание нескольких сантиграммов морфия.

Это дает поразительный результат: боли моментально прекращаются, но на другой день они возобновляются с новой силой. Несчастный пациент вспоминает, как успешно подействовало успокоительное средство, принятое им накануне, и требует нового приема. Врач вынужден уступить, и это продолжается в течение нескольких дней. Тогда у больного начинает проявляться привычка к яду, и одного впрыскивания в день уже недостаточно для прекращения страданий. Теперь организм требует их уже два, три, четыре в день и т. д. После этого происходит странное явление: первоначальный недуг, требовавший лечения морфием, уже давно исчез, а больной все еще не может отказаться от употребления морфия. Если он в течение нескольких дней не примет свою отраву, то вскоре ему напомнит о ней сильное недомогание, заставляющее его забыть все и ежедневно усиливать принимаемую им дозу, которая в конце достигает ужасающих размеров.

Услужливость врачей служит одной из причин, благоприятствующих излишествам, которым предаются морфиноманы. Врачи сами свидетельствуют об этом факте в своих ученых трудах, и мы увидим, что они несут за это суровую кару, так как многие из них становятся жертвами морфия задолго до своих пациентов. Когда больной в первый раз настоятельно требует морфия, то его домочадцы прибегают к врачу, который собственноручно производит эту маленькую операцию. Но когда приходится повторять вспрыскивание по нескольку раз в день, то он вручает сиделке или родственникам больного маленькую склянку с морфием и серебряный шприц для подкожного впрыскивания, и тогда все потеряно. Разве возможно противостоять мольбам любимого и страдающего человека? Хотя врач и запретил производить более одного впрыскивания в день, но ведь это не математическая истина, а потому родные позволяют себе немного увеличить дозу. Затем, в один прекрасный день, больной сам завладевает шприцем и тогда бесконтрольно, повинуясь своей страстной жажде, впрыскивает морфий в количествах, о которых я сейчас вам сообщу. Ничто не мешает ему предаваться своему безумию. Он бесконечное число раз предъявляет в аптеку первый рецепт, полученный им от врача, и таким образом постоянно возобновляет его. Случалось, что по рецепту на 10 сантиграммов больной успевал получить в общей сложности более 2 фунтов (0,9 кг) морфия.

Таков первый способ превращения в морфиномана, это естественный и честный путь. Но есть и иной способ: светский, привлекательный и изящный. Первые из упомянутых нами морфиноманов – несчастные больные, которые стремятся облегчить страдания. Вторые же – утонченные люди, ищущие в наркотических раздражениях ощущения, которые им больше не доставляют их притупленное воображение и несколько расшатанные нервы. Из этой среды выходят настоящие миссионеры морфиномании. Известно, что все порочные люди любят плодить себе подобных. Басня о лисе с отрубленным хвостом появилась не вчера. Пьяницы испытывают глубокое презрение к воздержанным людям и стремятся увлечь своим пороком окружающих. Увы! Их пропаганда оказывается весьма успешной. Всех морфиноманов характеризует одна общая черта – они любят пропагандировать свой порок. Встречаются два приятеля. Один жалуется другому на тоску и грусть: ничто его больше не привлекает, ни светские удовольствия, ни бега, ни театр – он убийственно скучает. Светский человек, тайно предающийся пьянству, не решится посоветовать другому топить горе в вине, но морфий – это лекарство, а поэтому, рекомендуя его, в определенном смысле исполняешь роль врача, а ведь известно, как любят принимать на себя эту роль светские люди. Переходя от одного признания к другому, советчик наконец сознается в том, что и он испытывал тоску, но стал употреблять морфий, о котором ему говорили, и с тех пор хорошо себя чувствует.

Таким образом, благодаря одним только беседам, создается как бы новая секта из волонтеров армии морфиноманов. Все о ней говорят, и даже литература и театр воспользовались этим сюжетом. Мы уже видели «Графиню Морфин» Малла (Comtesse Morphine). Послушайте, что говорит об этой новой страсти Доде в романе, справедливо заслужившем известность, а именно в «Евангелистке».

«Эта бедная Лостанд… Еще одна несчастная женщина… Ты слыхал о смерти ее мужа, о его падении с лошади во время больших маневров… Бедняжка не могла утешиться… и чтобы немного забыться, прибегла к впрыскиваньям морфия… Она превратилась в… как их называют… в морфиноманку… Существует целое общество подобных ей… Когда они собираются, то каждая дама приносит с собою маленький серебряный футляр с иглой, ядом… и потом вдруг погружает ее в руку или ногу. Это не усыпляет, но чувствуешь себя после того хорошо. К несчастью, эффект каждый раз оказывается слабее и приходится увеличивать дозу».

Более того, желание распространять эту пагубную страсть иногда принимает совершенно невообразимые формы. Недавно в прессе появилась заметка, которую я позволю себе здесь привести:

«Анатоль Дюпен, живущий в Париже и много лет страдающий морфиноманией, передал свою ужасную страсть… своему любимцу-коту! Подобно большинству морфиноманов, Дюпен постоянно вербовал новых приверженцев любимого порока, и, терпя неудачу у людей, он решил приучить к впрыскиваниям морфия своего собственного кота… Результаты сказались довольно скоро, и кот до того пристрастился к яду, что через некоторое время стал сам настоятельно требовать у хозяина своей обычной порции».

Страсть к роскоши, охватившая все отрасли промышленности, проникла также и в морфиноманию. Маленький шприц, приспособленный для подкожного впрыскивания морфия и дающий возможность избегать внутреннего приема опиума, горький вкус которого и вызываемая им рвота весьма неприятно действуют на пациента, – этот шприц приобрел остроумные и художественные изменения.

Прежде всего, ему придали такую форму, чтобы его было легко переносить и вместе с тем без труда прятать. Я обратился к одному из крупнейших парижских фабрикантов хирургических инструментов, и он показал мне целый арсенал современной морфиномании, носящий отпечаток вкуса, роскоши и изобретательности его покупателей.

Вот шприц, заключающий в себе сантиграмм морфия, который используют врачи. Он недостаточно изящен, с ним трудно управляться и нелегко скрывать. Таким шприцем пользуются только завзятые морфиноманы, которые гордятся своим увлечением. Но вот другой шприц, ловко спрятанный в карманной спичечнице. Рядом с ним находится флакон, в который входит порция яда, достаточная для послеобеденного времени.

Далее мы видим фальшивый портсигар, в котором помещаются все приспособления для впрыскивания морфия.

Еще более утонченным считается продолговатый футляр. Так как в обществе неудобно набирать морфий шприцем из флакона, морфиноманы стали заранее наполнять им очень длинный шприц, который они всегда носят в кармане полностью заправленным. Время от времени они делают себе укол, и после каждого приема морфия им нужно всего лишь немного подвинуть поршень, до тех пор, пока к вечеру шприц не окажется совершенно пустым.

Мне приходилось видеть маленькие золотые шприцы, вложенные во флакон из-под английских солей. Вот серебряный футляр в виде дамского несессера. Раскроем его, и что же там внутри: прелестный маленький золотой шприц и склянка с ядом. В среде великосветских морфиноманов принято делать к Новому году особого рода подарки, состоящие из эмалированных шприцев и склянок, покрытых эмблемами и гравюрами и заключенных в футляры с монограммами и гербами. Цена такой вещицы, заказанной в прошлом году богатой морфиноманкой для своей соратницы по токсикомании, достигала 350 франков (около 150 рублей). Мой перечень был бы неполным, если бы я в заключение не упомянул о громадном шприце, вмещающем в себе 10 граммов яда. В сравнении с миниатюрными шприцами дилетантов морфия это все равно что морское орудие по отношению к маленькой горной пушке. Он принадлежит больному, которого я знаю и о котором буду подробно говорить дальше.

Таким образом, морфиномания не всегда является результатом страданий или огорчений. Некоторые употребляют опиум по той же причине, по какой многие курят, пьют или занимаются музыкой, – чтобы убить время, развлечься и наполнить смутными мечтаниями пустоту, остающуюся от праздной жизни. Вот почему в ту минуту, когда я это пишу, высшее парижское, а может быть, также лондонское, берлинское и даже петербургское общества мирно отравляются. Завершив изложение причин морфиномании и не приступив еще к изложению ее ужасающих последствий, я считаю уместным хотя бы слегка коснуться ее этиологии.

Прежде всего постараемся выяснить, кто чаще подвергается морфиномании – мужчины или женщины? Если верить печатной статистике, то в числе морфиноманов значительно преобладают мужчины, а именно – их приходится 100 на 25 женщин. Но женщинам рано ликовать. Все врачи-практики единогласно утверждают, что морфиноманок намного больше, просто они более скрытны. Один автор, книга которого сейчас лежит передо мной, говорит даже, что они более лживы. Я не премину воспользоваться изложенными им фактами. Женщины действительно, однажды поддавшись пороку, предаются ему без удержу. Состояние умственного помрачения, в которое они впадают, нарушает весь порядок их жизни меньше, чем жизнь мужчины, вынужденного зарабатывать средства для существования. Они не обращаются к врачам, вот почему их не вносят в статистику.

Весьма любопытен тот факт, что из 100 морфиноманов 51 принадлежит более или менее к медицинской среде, т. е. это врачи, студенты-медики, сиделки и сестры милосердия. Этот факт объясняется легкостью, с которой упомянутые лица могут доставать аппарат, необходимый для вспрыскивания морфия.

Должно быть, жить под влиянием этого яда весьма приятно, если столько людей готовы ради него на любые поступки. Да, но только не в начале. С морфиноманией происходит то же, что и со всеми другими порочными привычками, – начало всегда неприятно. Кто не помнит, как горька была первая выкуренная им сигара? Какой пьяница не корчил гримасы, пропуская первую рюмку водки, а затем!.. С морфием повторяется та же история: первые впрыскивания причиняют боль, укол бывает весьма ощутим, затем часто следует тошнота и рвота, и это, пожалуй, самое счастливое обстоятельство, так как многие из-за него не идут дальше.

Но надо признать и то, что привычка образуется довольно быстро, и тогда возникает митридатизм: неприятные свойства яда ослабевают и исчезают. Введение опиума при таких условиях почти моментально производит общую чарующую затуманенность сознания, как бы уничтожение всего существа, вследствие которого реальная действительность исчезает и заменяется блаженной мечтательностью, и в самом начале процесса даже кажется, что ум стал более живым и острым. Это состояние очень похоже на то, которое испытывает умный человек и приятный собеседник после легкого опьянения.

Физические и нравственные страдания исчезают, все горести на время забываются:

«Всем известен, – говорит Баль, – знаменитый гамлетовский монолог и то место, в котором принц восклицает, что если бы не боязнь неизвестности, то никто не стал бы колебаться перед возможностью забыть все житейские невзгоды и погрузиться в вечный мир, когда для этого достаточно прибегнуть только к стальному острию! Это острие, о котором говорит Шекспир, эта игла-освободительница, она в нашей власти. Уколом иглы мы можем заглушить нравственные страдания и изгладить из нашей памяти людские несправедливости и удары судьбы. Теперь легко понять непреодолимое могущество этого чудесного яда».

К несчастью, с морфием происходит то же, что с опиумом, – приходится постоянно увеличивать дозы для получения тех же результатов. Начинают приемы с сантиграмма в день, но вскоре приходится удваивать дозу, затем утраивать и т. д., иначе его действие сокращается. Спустя несколько недель, и самое большее через два или три месяца, морфиномания полностью укореняется и от нее уже не избавиться.

Чтобы блаженство не сменилось страшной пыткой, яд приходится вводить ежеминутно. Таким образом, несчастные маньяки волей-неволей должны постоянно носить при себе весь арсенал морфиномана, указанный мною выше. Во время прогулки, внезапно охваченные своей страстью или недомоганием, они вдруг останавливаются и скрываются в чаще. Другие вдруг нанимают карету, чтобы иметь возможность сделать впрыскивания.

Какая-нибудь великосветская дама во время оперного представления удаляется в глубину ложи: она чувствует неловкость, ее ум тускнеет, речь заплетается, и ей необходимо прибегнуть к морфию. Политический деятель, министр одной из европейских великих держав, вынужден каждый раз перед заседанием совета министров запасаться аппаратом для впрыскивания морфия: он делает себе укол перед произнесением речи.

Один весьма занятой врач, к несчастью, ставший морфиноманом, в день консультации вынужден был принимать большие предосторожности, в противном случае он начинал плакать и сокрушаться о болезнях, на которые ему жаловались пациенты, что, разумеется, не могло действовать на них ободряющим образом.

Один морфиноман, долго находившийся под моим наблюдением, а впоследствии состоявший при мне секретарем, на моих глазах впрыскивал себе несколько сантиграммов морфия каждый раз, когда я поручал ему что-нибудь написать или прочесть.

Без преувеличения можно сказать, что от морфиномании страдают все классы общества, не исключая низших. По этому поводу я вспоминаю свою службу в больнице, в которой мне довелось быть ординатором. Там установился обычай тайно от главных врачей успокаивать страдания больных впрыскиванием морфия. Я случайно стал свидетелем подобного факта и скоро искоренил эту прискорбную привычку, не поддавшись на мольбы больных и изолировав тех из них, кто был наиболее заражен этой страстью.

С другой стороны, кто в высшем обществе не помнит бедную герцогиню, умершую в 25 лет, которая искала в морфии забвение горестей и оскорблений, которыми ее осыпали?

Вместо того чтобы рисовать перед вами систематическую картину состояния, в которое впадают морфиноманы, я предпочитаю показать читателю, до какой степени может быть доведено злоупотребление морфием и какое умственное падение ожидает в конце концов лиц, предающихся этой страсти.

К., служивший в парижском муниципалитете, заболел какой-то неопределенной болезнью, которая, по всей вероятности, была не чем иным, как невралгией внутренних органов (névralgie viscérale), а может быть, и просто гастралгией. Для облегчения состояния больного доктор прописал ему несколько впрыскиваний морфия под ложечку (creux d’estomac). Больной привык их делать сам и, разумеется, стал этим злоупотреблять. Когда я познакомился с К., он уже делал в день до 35 впрыскиваний по 10 сантиграммов солянокислого морфия – в общей сложности, следовательно, 3,5 грамма. А ведь 10 сантиграммов составляют дозу яда, которая будет смертельной для любого, кто решился бы с непривычки принять ее за один раз. Три с половиной грамма морфия нужно было растворять в 150 граммах жидкости, так что несчастному приходилось вводить себе под кожу громадное количество воды, образовавшей у него под кожей желваки величиной с апельсин. Чтобы избавиться от бесчисленных уколов, которые потребовались бы для таких манипуляций, он прибегал к громадному шприцу, о котором я недавно упоминал.