Помоги проекту - поделись книгой:
Лолли, до драки быстрая, уже вскочила. Хотели мы Гулумбу немножко за косы оттаскать, но в эту секунду такой страшный крик донесся с реки, что внутри у меня все оледенело. Переглянулись мы, подобрали юбки и припустили к табору, не разбирая дороги.
Глава двенадцатая
Развалившись у костра и попыхивая трубкой, Драго все же заметил, как его невеста отошла от палаток и скрылась в лесу. Куда же она? Цыган поднялся и пошел за ней – не потому, что он Ворже не доверял, а потому, что ему было скучно в десятый раз слушать от подвыпивших мужиков страшные истории, половина из которых была чистая выдумка. «А вот свадьба не выдумка! – думал Драго. – Свадьба – дело серьезное, не то что любовь. Любовь – это шутка: была и нету; повисит и пропадет, словно радуга. Я любви не верю. Непрочная веревка. Влюбляться глупо. Какаранджес вот деньги любит, говорит: „Золото не берет ни ржавчина, ни беда“, а я так думаю, что когда-нибудь аукнется эта любовь ему так, что не смотри мои глаза и глухи мои уши! А свадьба – дело верное. И полезное. Женская рука в хозяйстве всегда нужна! Работы-то много. И старик доволен будет, и, дай-то Бог, я доволен буду… Второй раз, – Драго горько усмехнулся. – Все та же песня. Утеха, конечно, а счастье что же?.. Все вроде есть, а самого главного-то и нет. Успокоит меня женитьба? Она же ребенок!.. И чего мне неймется? То-о-оска, мать ее копытом…». Драго остановился – так ему захотелось вынуть из себя душу и кому-нибудь подарить. Кому, кроме Воржи? Она и красива, и от рода хороша![32]
«Бойко ответила. Добрая девка… Что-то в ней есть. Не даст себя в обиду. Мне такая и нужна! А начнет дурить…»
Тут Драго увидел впереди небольшой костер и услышал звонкие молодые голоса:
– Чтоб мне лопнуть! Цыганские сапожки! Дай поносить!
– Ой, Воржа, как же здорово быть невестой!
«С подружками треплется, – Драго это почему-то растрогало. «Чего мне тут слушать?» – решил он и свернул в сторонку. Лес стоял перед ним стеной – черный, как колодец, но сквозь решетку ветвей желтела луна. Драго вообще любил ночь. Темную ночь. Под ее покровом начиналась неизвестность, и загадки роились, как пчелы в улье. Он любил загадки. И тайны любил. Бывали минуты, когда бремя ежедневных цыганских забот казалось ему совершенно пустым, и он даже думал уйти из табора, но его останавливал простой вопрос: «Зачем?» За мечтами? Это еще несолиднее, чем влюбиться. Драго сам поражался: «И что за мысли голова моя думает? Не сломалась бы она от них».
Быстрыми шагами он вернулся к костру как раз в тот момент, когда роль рассказчика перехватил Лысан, сын Володи и Рубины:
– Я скажу вам, чавалэ, настоящую правду! Все вы помните моего зятя Йоно. Спросите его – Йоно врать не будет! Идет он однажды по лесу, видит – на дороге ящерица лежит, жирная и длинная, как бревно. Он ее кнутом – раз! два! Что за утьки-ватьки? Из брюха – глядь – браслеты, кольца, колье бриллиантовое! Не дай Боже, что за богатство! Йоно думает: «Ай да удача! Спасибо, Дэвла, что надоумил кнутом ее щелкнуть!» А дальше вот что – собрал, что было, а с тем колье мою дочь сосватал! Пусть у них все будет хорошо!
– Подумаешь, колье! – сказал Дятел, разжигая угольком трубку. – Я вам про настоящий клад расскажу. Жили за Удомскими горами цыгане. Там был город, а рядом с ним озеро и гора.
– Это не та гора, из-за которой Змей прилетел? – спросил Муравьед.
– Пес его знает. Только смотрят цыгане вечером – наверху горы этой что-то блестит. Они решили – там клад зарыт. Пошли копать. Копают. А по городу слух пошел. Только лопата о железо стукнула – налетели жандармы, цыган арестовали, яму засыпали, и с этих пор появилась в озере Неухватная Икона – такая, что в руки никому не дается. Люди ее хвать, а она под воду: глубоко ныряет, потом всплывает, но совсем в другом месте!
– Дела! – изумился Рябчик. – Но цыгане-то тут при чем?
– Пес знает. Только люди так говорят! А вот еще помню: охотились мы с братом на вурдалаков, а ружья дома забыли…
Голос Дятла потонул в общем гомерическом хохоте.
– Если б из вранья дома строить, ты бы жил в Вавилонской башне! – подначил Дятла Граф и плеснул себе немного вина. Остальные цыгане дружно поддержали своего вожака в осуждении пустой болтовни. Они к тому времени прикончили оба винных бочонка, и особенно пагубно это отразилось на коротышке. Ему Господь велел пить наперстком простоквашу, но Какаранджес опрокидывал уже третью кружку за вечер и, естественно, окосел. Цыгане не удивлялись – ведь коротышка сидел рядом с Муравьедом, а рядом с Муравьедом все напиваются. Он и ангела бы подбил на это! «Врешь, что не пьешь – маленькую да протащишь!» – улыбаясь, говорил Муравьед и пускал в ход все свое обаяние. Через час его собутыльник сам топил всех вокруг в океане радушного бестолкового многословия, бузил, скандалил, валился с ног, а Муравьед сидел ни в одном глазу и искренне радовался, что смог чужими руками устроить такой славный переполох. В этот раз его жертвой стал Какаранджес.
Язык у ни в чем не повинного коротышки давно заплетался, а в груди царило святое желание сыграть соло.
– Ну теперь послушайте то, что я вам скажу, – сказал Какаранджес, назидательно выставив перед собой указательный палец. – Хоронили в таборе одного цыгана, много хороших людей собрали, могилу вырыли, как царю, стоят вокруг, плачут, рыдают, прощаются с ним, а покойник, глухи наши уши, раз – и сел в гробу. Все бегом, а он за ними понесся – в саване. Ну тем цыганам известно: чтобы от мертвеца избавиться, надо перейти реку. Мертвец даже по мосту ее перейти не может. В общем, они семь рек перешли, а он – за ними! Догнал, явился к своей вдове, говорит: «Ты меня не бойся. Я не черт, я от Бога». Вдова ему: «Убирайся. Откуда пришел, туда и иди. Не хочу тебя видеть». Он – за порог, взял веревку и повесился в лесу, а утром сын по грибы пошел, труп отца увидел и повесился рядом!
– Кали траш![33] Черт всегда навредить сумеет – не так, так эдак, – промолвил Антрацит.
– Ну да, – поддержал его Рябчик. – А я вот слышал от одной бабки, что покойники сами ходить не могут. Это черт в них вселяется и изнутри их телами двигает – как куклу за нитки дергает.
– Вот-вот, – старый Муша поднялся на затекших ногах. Его порядком утомили ночные разговоры, и он уже хотел уходить, но тут вдруг увидел Буртю, незаметно примостившегося между Муравьедом и Коротышкой:
– Буртя? Ты что здесь делаешь? Иди спать. Нечего тебе это слушать!
– Да пусть сидит! – вальяжно произнес Граф.
– Нас по-другому воспитывали.
– Когда это было? Муша! Съел бы я твою печень! В хорошей компании и неправильное – правильно. Он же не девчонка – в штаны не наделает!
Буртя благодарно посмотрел на Графа.
– Раз барон разрешил!.. – согласился Муша, тем более что ему самому было все равно.
– За барона! – подал идею кто-то.
Цыгане откупорили третий бочонок. Красное вино полилось по кружкам.
– Чтоб удачный был у нас базар!
– И в полицию никто не попался!
– Храни нас Бог на каждом шагу!
– То, что понимается, то не говорится!
Муша широко зевнул и пошел в сторону шатров.
– Спокойной ночи! – крикнули ему вслед, а Какаранджес почти сразу же приступил ко второй истории, которую, по его словам, он услышал от известного цыганского барышника Коли Черепка.
– Жила-была на свете цыганка, шестнадцать лет. Не дай боже, какая красавица – вырви глаз. Она Черепку приходилась внучкой родной сестры. Однажды были в шатре ее праздник и танцы. Вдруг зашел на огонек к ним гаже – мужичок всклокоченный. Цыгане спрашивают: «С чем пожаловал?» – «А вот, – отвечает гаже, – смотрите». И кинул красавице под ноги клубок. А клубок этот как бы живой. Стал он красавице пяточки щекотать, гоняется за ее ножками по всему дому – щекочет, щекочет. Она смеется: «Ах, не могу! Ох, не могу!» Заливалась час, заливалась два, да так на зорьке от смеха и сдохла.
Впечатлительный Буртя не донес до рта плюшку с маком, а Муравьед положил коротышке на плечи руку:
– Слушай, сказочник, дай я тебя поцелую!
Коротышка смутился. От цыгана это не ускользнуло, и Муравьед решил разобраться:
– Ты мне друг или нет?
– А что у тебя есть? – мгновенно отреагировал Какаранджес.
– Не понял.
– Ну вот Ишван – у него две повозки, своя наковальня. Он – друг. Или Граф – у него авторитет, серебряный пояс… Граф тоже друг.
– А Рябчик? – осторожно спросил Муравьед.
– У него все дети съедают. Вот пусть дети с ним и дружат. А мы с ним так – шапочно знакомы.
– Ну а Гриня? Он в тюрьме сидел – теперь так живет, одних штанов не меняет.
– Это не показатель. Неизвестно сколько он украл. Может быть и друг, – рассудил Какаранджес.
– А вот я – сам гол как сокол, а между прочим видел, как ты сегодня опоганенную монетку в шатре подобрал.
Тут коротышке пришлось выкручиваться.
– Какую монетку? – обмелевшим голосом спросил Какаранджес.
– Ту, которую ты сперва себе в глазик вставил, а потом на нее Корытиха наступила.
– Тсс, – Какаранджес сверкнул глазами и угодливо плеснул Муравьеду еще вина. – Вовсе не обязательно, чтоб об этом узнали все. Надеюсь, ты умеешь хранить секреты? По-дружески, да?
– Ну ты жук! – Муравьед покачал головой, собираясь сказать еще нечто морализаторское, но его перебил Буртя:
– Я сегодня тоже жука поймал. Только он… вырвался!
– А что жених наш молчит? – вспомнил Рябчик про Драго.
– Я молчу потому, что мне приятно вас слушать, – отделался тот дежурным комплиментом, но Рябчик обратился ко всей кумпании:
– Чавалэ! Племянник мой – рассказчик от Бога! Клянусь здоровьем своей кобылы. Расскажи им про Тиму!
– Давай, брат. Мы слушаем! – поддержал его табор, и Драго стало неудобно отказывать, даже невозможно – его бы не поняли.
– Кум мой – Тимур – был красивый, как алмаз, и сильный, как сто гажей. Ударом кулака он мог пробить стол и такой имел характер, что если почнет что-то делать, то почернеет весь от пота, а свое не упустит. Угораздило его как-то повстречаться с нечистой силой. Это было в тот год, когда он сменял двух гнедков на одного вороного, и то ли коник был спорченный, то ли что…
Историю Драго оборвал на полуслове истошный женский визг. Он донесся с реки. Кто с поленом, кто с тяпкой, кто с колуном – цыгане бросились вниз по склону. На берегу надрывалась молодая цыганка. Она пошла мыть посуду, а теперь голосила как сумасшедшая, выронив и тряпку, и утварь. Перед ней на сухом песке распластался Муша Христофоров. Со стороны можно было подумать, что он загорает. Но не в два часа ночи! Не в этой позе! Так загорать ляжет только мертвый.
Глава тринадцатая
Никто не мог сказать, что в самом деле произошло. Старик Христофоров лежал без движения, скрючившись, словно в утробе зародыш, но самое главное – он дышал. Рубашка на Муше была мокрой от крови, однако Антрацит, с крайней дотошностью осмотревший тело, не обнаружил ни одной раны. Это цыган напугало больше, чем если бы у Муши оказался разорван живот и все кишки вылезли наружу, – тогда можно было бы предположить, что его зацепил когтями медведь, и загадка бы сама собой разрешилась, а тут ни одно реальное объяснение не подходило, и вопрос скакал за вопросом: «Откуда столько крови?», «Чья эта кровь?»
Другая странность заключалась в том, что при Муше сохранились все его деньги. Перстень с рубином также не тронули. Значит, нападавший не имел намеренья ограбить старика. Зачем же тогда он сунулся? Или он попросту не успел ограбить?
Вооружившись до зубов, мужики Кирилешти прочесали кустистую пойму и лес, но вхолостую – чужаков не нашли. Граф между тем расспросил цыганку, которая первой наткнулась на Мушу. Она долго не могла говорить, а когда успокоилась, рассказала:
– Я об ногу его запнулась, а он вдруг захрипит: «Плащ! Плащ!»
– Какой плащ?
– Почем мне знать?! Клянусь, ей-богу!
– Ты уверена? Ничего не путаешь?
– Чтоб я ребрами поплатилась! Так все и было, не дай нам Боже. «Плащ! Плащ!»
– А потом?
– Потом все прибежали, а его уже скрючило.
– Н-да, – покачали старики головами. – Ох, дело…
Все гадали, что же случилось. До утра в таборе Кирилешти никто из мужчин не сомкнул и глаз.
– Иди поспи, – уговаривал Драго Буртю.
– Не могу. Почему мне нельзя посмотреть на деда? Он заболел? На него напали? Ударили? Что с ним?
– Непонятно.
– Может, с сердцем чего-то? – предположил Ишван, но пульс у Муши прощупывался четкий. Оставалось списать все на возраст. Но тогда почему кровищи как с теленка, а на теле – ни царапинки? «Ладно, хоть жив, – решили цыгане. – Утром очухается. Сам все расскажет».
Но они просчитались. Муша в себя так и не пришел. Даже когда ему прижгли пятку раскаленными на огне кузнечными щипцами. Нога при ожоге конвульсивно согнулась, запахло паленой кожей – и все.
Слова «кома» никто из цыган не знал, но им было известно, что человек способен впадать в состояние, при котором душа его балансирует между жизнью и смертью, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. По-видимому, на этом роковом рубеже Муша и завис. Из-за чего? Старики перебрали все возможные причины, но так и не нашли ни одной правдоподобной. В итоге общую мысль лучше всех сформулировал Дятел: «Здесь какая-то страшная тайна».
В ближайшей деревне жил врач – гаже. Цыгане связываться с ним не хотели, но на этот раз им пришлось укоротить поводок своей гордости и послать за ним ходоков. Узнав, что пациент – цыган, лекарь Евсеев наотрез отказался выполнять свой врачебный долг. «Пусть гниет, падаль, – подумал медик. – Они наших детей воруют, а я их лечить после этого стану?! Никогда!» Но отделаться от цыган было не так-то просто. Они всячески пытались заболтать провинциального эскулапа: то бессовестно льстили, то угрожали поджогом, а то заклинали собачьим волосом и мертвой землей – казалось бы, что может быть страшнее, но врач оставался одинаково глух и к запугиваньям, и к просьбам. Тогда Антрацит метнул на кон свой последний козырь – выложил перед лекарем инкрустированный золотой гребень. Евсеев был лысым, как самовар, но на это купился. Он накинул беспогонную шинель, вставил ноги в сапоги и отправился в табор.
Случай оказался не из простых. «Очень интересно, очень интересно», – бормотал Евсеев, прощупывая и простукивая старика до тех пор, пока не нашел в себе смелость признаться в том, что зашел в тупик. Цыгане молчаливо ожидали его вердикта. «Эге, – смекнул лекарь. – Про тупик-то им лучше не знать, а то и гребень пожидят. С них станется. Неудобный народец!» Он постарался ничем не выказать своего замешательства и даже прибегнул к латыни, чтоб скорее всем запудрить мозги, но цыгане, прослушав его тираду, только кивнули: «Это мы поняли, а теперь скажи, как нам Мушу на ноги поставить?» Евсеев не дрогнул. Он привык иметь дело с темным крестьянством и от всех неизвестных ему болезней предписывал лечить наложеньем пиявок. Это помогало сохранить его ученый авторитет и заработок, потому что больные иногда и впрямь выздоравливали – разумеется, независимо от прописанного рецепта. С Кирилешти ушлый медик надеялся провернуть тот же фокус, но цыгане сказали, что уже однажды прикладывали пиявки по совету одного его ученого коллеги, и они навеки излечили их от недуга под названьем «наивность».
– Ну что же, – вздохнул Евсеев. – Я полагаю – медицина бессильна. Прогревайте старика у костра, окатывайте речной водой, а потом снова грейте. Это называется термический контраст. Может – поможет. Но не ручаюсь.
«Только зря прошатался, – думал лекарь, возвращаясь в деревню. – Однако действительно диковинный прецедент. Вечно у цыган все не так! Пожалуй, напишу в „Медицинский вестник“».
Вторым из гажей, приглашенных к Кирилешти, оказался патлатый поп. Он представился Николаем, отчитал положенные молитвы, сказал: «Аминь» – и побрызгал Мушу святой водой. Цыгане искренне ждали чуда. На попа возлагались большие надежды. Когда все иные средства испытаны, что остается нам, кроме веры? Однако поп помог Муше не больше, чем помогли бы пиявки или термический контраст. Его из вежливости позвали отобедать, а поп решил: «Дают – бери, бьют – беги» – и остался.
– Что, отец Николай, – спросил у попа Ишван, – неужели на том свете Бог с цыганами крут бывает?
– Он со всеми крут, если грешен.
– Кто не грешил, тот во младенчестве помер.
– Это верно.
– А вот ты, батюшка, весь такой здоровый, цветущий – видно, Бог тебя любит, а скажи мне – что же с нашим больным случилось? Целый день лежит как покойник. Сколько ты молитв прочитал, а пользы-то нет!
– Не все Николы – чудотворцы, – резонно заметил поп, в особенности налегая на окорок. Цыгане дивились: «И как в него столько влезает?!»
Обглодав последнюю косточку, поп удовлетворенно крякнул, поднялся из-за стола и добродушно потрепал по вихрам первого попавшегося под руку цыганенка.
– Маму с папой слушаешь? Молодец! – похвалил отец Николай и, насвистывая светскую польку, отправился на блины к уездному воеводе.
– Запихнул в пузо целого поросенка и пошел дальше Иисуса славить! – едко высказалась вслед попу Гулумба. – Тоже мне святоша нашелся! Если б из него дали сала натопить, я б две бочки наполнила!
– И не говори! – согласился Ишван.
А Муша все лежал и лежал, как доска, – равнодушный к добру и злу.
Поделиться книгой: