Помоги проекту - поделись книгой:
Какаранджес приставил левую руку к боку и заявил:
– У вас товар, у нас купец.
– Да ну? – Ишван притворился, как будто не понял.
– Вишенка созрела – делись.
– О чем ты, морэ?
– Говорю, нехорошо дуплу без меда.
Неизвестно, до каких еще метафор договорился бы Какаранджес, если бы в этот момент не подтянулись остальные цыгане. Ишван обменялся с ними рукопожатьями. Муша держал шампанское за спиной и начал издалека:
– Что скажешь, Ишван? С прошлой осени, кажется, мы с тобой не встречались, туда-сюда.
– Скажу, что гость в моем шатре – первый человек после Бога, – ответил кузнец.
– Значит, принимаешь нас, братец? Если принимаешь, так и плоску прими, – Муша торжественно передал кузнецу бутылку с шампанским, а Драго вручил ему новенькую кувалду.
– Хороший инструмент, – оценил подарок Ишван взглядом знатока.
– Мой внук умеет выбирать, – сказал Муша.
Ишванова цэра, пошитая из плотного матрасного тика, достигала в высоту трех с половиной метров. Два передних шеста, образующих вход и перекрещенных сверху рогулей, были тщательно отделаны. Чтоб добиться идеальной гладкости, Ишван в свое время опалил их над огнем, а потом отполировал кусочком битого стекла.
«Если отец любит труд, то и дочку воспитал по себе», – сделал в мыслях одобрительный вывод Муша, признав в кузнице рачительного и заботливого хозяина.
Ситцевый полог с кистями и аппликациями был аккуратно прибран к крылу и тоже свидетельствовал о достатке и благоденствии. Христофоровы зашли внутрь. У задней стенки, оглоблями влево, стоял урдэн. Его прикрывали занавески из набивного шелка, а немытые пыльные колеса были обмотаны серой дерюгой. Над урдэном возвышалось гигантское зеркало из тех, что привычнее видеть в дворянских залах, а чуть повыше, к задней сошке, крепилась икона, изображающая подвиг святого Георгия Победоносца.
Посреди цэры стояла пара низких длинных столов. Вместо сидений на земляном полу расстелили суконные подстилки. Ишван и Муша заняли самые почетные места – со стороны урдэна. Христина подала горячий щавелевый суп, заправленный яйцами, с мясом и картошкой. За обед уселись одни мужчины. Женщины ели отдельно и позже. Так велел обычай. С незапамятных времен цыгане считали женщину существом нечистым – с момента свадьбы и вплоть до старости. «Нечистыми» были ее юбки и обувь. Все, до чего она ими касалась, становилось таким же. Цыганки и сами твердо верили в это и, боясь опоганить собственное имущество, ходили осторожно. Не дай бог кому наступить на оглоблю, задеть самовар или что-то такое. Мигом начиналось: «Куда смотрела? Где глаза твои были?!» Самовар продавали, оглоблю меняли…
Позапрошлой зимой Кирилешти голодали. Табор сидел на урезанном пайке. Казалось, воробушки клюют больше! Свои скудные запасы харчей Дятел хранил в деревянном сундуке. Однажды днем заходит он в цэру – и что же видит: жена Сорока взобралась на сундук и сидит-мечтает! В своей юбке поганой! На его сундуке! А сундук с едой! Дятла едва не хватил кондратий. Таборные мужики до сих пор недоумевают, почему он Сороке синяков не наставил. У некоторых такая снисходительность вызвала даже резкое порицание и осуждение, однако Дятел извинял жене многое – за красоту. Простил и на этот раз, хотя сундук с провиантом пришлось скинуть гажам за смешную цену – лишь бы избавиться поскорей от «нечистой» вещи. После этого пару суток Дятел с женой держали зубы на полке, но не ругались – разве что животы у них друг на дружку сердито урчали, да с той поры к Сороке приклеилась новая кличка – Сорока-Кормилица.
Впрочем, это все – дела прошлые, а сейчас всех интересовало, отдаст Ишван свою дочку за Драго или отпустит сватов ни с чем. Кузнец, расчетливо подогревая в соплеменниках нетерпение, поставил плоску перед собой и выжидающе посмотрел на Мушу.
– Да, ты правильно понял, – протянул Христофоров. – Хотим с вами породниться, чтобы наши дети сошлись друг с другом и жили вместе, как хлеб и соль.
– Дело хорошее, только подумать надо.
– Чего ж тут думать, туда-сюда?
– Молода еще невеста, и одна она у нас в семье дочка…
– Да ведь все равно когда-нибудь расстаться придется. Я тебе пятьсот золотых отсыплю – нефальшивых! Лишь бы наших детей ты благословил на женитьбу.
– Пятьсот золотых – это целых полтыщи! – произнес Рябчик так многозначительно, как будто от этого указанная сумма становилась гораздо больше.
Ишван задумчиво погладил бороду рукой. Он рассчитывал минимум на восемьсот дукатов. Сумма показалась ему обидной. Была бы Воржа кривой или горбатой – тогда другой разговор, а так… Ишван не желал дешевить и продолжил играть в упрямство:
– Не знаю, что и сказать вам, братья… Не торопимся ли?
«Мерзкий старикан! – вознегодовал про себя Какаранджес. – С виду добренький, а туда же! Чтоб ты гвоздь проглотил! Чтобы сдохли все твои лошади!»
А кузнец рассуждал дальше так:
– У меня, кроме Воржи, шесть сыновей. Сам прикинь – каждого накорми, одежку заштопай, обстирай. Опять же – за скотиной кто следить будет? Правильно ли я говорю, чавалэ?
– Правильно, – кивнул тот из родственников Ишвана, который сидел от него по левую руку.
– Правильно! – кивнул тот, что сидел по правую.
– Нельзя нам пока без Воржи. Руки у нее золотые и характер ангельский. Пока папироску выкуришь – самовар вскипятит. Вот какая она хозяйка! Такой цветочек вырастили мы с мамкой. А в приданое я б вторую телегу зятьку отдал, перин, подушек – без счета просто. Лишь бы славный он был цыган!
– Хорошо говоришь! – Муша взмахнул кистью, и на ней сверкнул перстень с рубином. – Да за так и шестьсот пятьдесят золотых мне не жалко бросить в твою казну!
– Это все хорошо, дорогой мой Муша, только скучно мне, старику, будет без любимой дочурки. Ослепни мои глаза, никого не хотел бы видеть так, как ее одну! Настоящая роза она у нас! И нету такой цены, чтобы я эту розу продал!
– Завянет она одинешенька, – Муша посмотрел Ишвану прямо в глаза, – а раз так – плохой ты садовник! А у нас семья всем известна. Иди на базар, спроси у любого: кто такой Драго Христофоров? Каждая собака тебе ответит – первый цыган он во всех делах и решеньях, в шатре у него богато, как во дворце, и там, где шестьсот пятьдесят золотых не хватит, он еще стольник сверху положит и не сморгнет.
«Целых семьсот пятьдесят дукатов! Ну гибель! – у Какаранджеса глаза полезли на лоб. – Мельница стоит дешевле! Надо было девчонку красть! Мешок на голову – и весь выкуп!»
Кузнец, однако, нисколько не обрадовался и не удивился завышенной планке, только затянулся из трубки и произнес:
– Сладкий у тебя язык, сват, да в деньгах правды нет.
– Только все их любят, – прибавил Муша.
В этот момент сам Граф пришел ему на выручку.
– Послушайте, чавалэ! – сказал он, обращаясь ко всем. – Я знаю Мушу Христофорова много лет и ни разу не слышал ни одного худого слова ни о нем, ни об его отце, а проверка на время – самая надежная. Думаю, семьсот пятьдесят золотых – это справедливо.
– А чтоб было еще справедливей, – вмешался Рябчик, – я сам тебе отсыплю еще пятьдесят дукатов – так дорог мне брат мой и сын его – Драго!
Ишван посмотрел на своих родных.
– Справедливо, – сказал тот, что сидел справа.
– Справедливо, – согласился сидящий слева.
– Хорошо, чавалэ! – сказал Ишван. – Ваши мнения я послушал, а теперь послушайте мое. Я своей дочери только добра желаю. Позовем ее сюда. Что она сама скажет? Сердце дороже богатства!
– Золотой дукат вернее ласкового слова, – поговоркой на поговорку ответил Муша. – Я тебе обещал семьсот пятьдесят монет, Рябчик добавил – получилось восемьсот! Это славные деньги! Подумай, кузнец. Кто тебе еще такое предложит? Вот залог – посмотри!
Ишван моргнуть не успел, как перед ним откуда ни возьмись появился серебряный поднос, а в руках у Муши оказалась писаная торба, которую он опрокинул вверх тормашками, и оттуда с веселым звоном на поднос посыпались золотые монеты! У цыган загорелись глаза – только Ишван сохранял хладнокровие. Взгляд его почему-то остановился на коротышке. Кузнец ткнул в него пальцем:
– Ну а ты как считаешь?
– За деньги одного только черта не купишь! – ответил Какаранджес и таинственно ухмыльнулся.
Глава девятая
С самого утра меня нарядили и отправили пасти поросят, а еще Сухарика, Перчика и Ползунка – это мои младшие братья. Ползунок-то совсем маленький, послушный, всегда рядышком со мной, а Сухарик и Перчик прямо чертенята. Чтобы они не убежали на реку, пришлось мне играть с ними в жмурки. Ох и тяжко с закрытыми глазами гоняться по полю, когда на тебе новая одежа и четыре пуда золота. Да еще при этом надо следить, чтоб не запачкаться.
А наряд мой – просто загляденье: расшитая золотом пышная зеленая юбка и ярко-синяя блуза с широкими воланами по вороту и на рукавах. Да еще мама надела на меня все драгоценности, какие у нас есть. Ожерелья на шее в пять рядов, браслеты на обеих руках аж до локтя, перстней так много, что пальцы не сходятся. А серьги богатые так оттянули мои бедные уши, что, кажется, голова лопнет.
Как я ни береглась, а залезла-таки босыми ногами в коровью лепешку. Пришлось нам всем идти к речке. Речка Веревочка неглубокая, быстрая, с каменистым дном, а по берегам редкая травка. Вода еще и не нагрелась, а Сухарик и Перчик уже суетятся. Глаз да глаз за ними нужен!
Успела я обмыть ноги, смотрю, а вдалеке розовая юбка развевается, Лолли идет, пританцовывает. Сама румяная, еще и цветов себе в волосы вплела целый букет – не прическа, а клумба.
– Давай, – говорит, – Воржа, иди скорей! Приехали, соколы! Мать тебя звала.
– Поросята, Лолли… – я протянула ей хворостину и, не оглядываясь, побежала в табор.
– Сердце дороже богатства, – услышала я голос отца, когда остановилась у шатра. Да что же это! Что это он говорит? Неужели и правда сейчас я сама должна буду все решить?
Не успела я как следует разволноваться, за мной вышла мама. Мы вошли в шатер, и я чуть не ослепла – на столе высилась груда золота с меня ростом! И тут навстречу выступил коротышка в нарядном костюмчике, да еще уставился, зажав в глазу золотую монетку, словно оценщик какой. Я таких махоньких людишек только на ярмарке видела, у цирковых. И это жених?!
За столом сидели незнакомые гости – старик, цыганенок и парень молодой, весь из себя цыганистый. Парень поднялся, решительно отстранил коротышку и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд его был уверенным и спокойным. Так вот ты какой, Драго.
Я обернулась к отцу, но он качнул головой – нет, молчи. Гости тоже все как один повернулись и уставились на отца. Он взял со стола плоску, неторопливо повертел ее в руках, погладил ласково красную ленточку на горлышке, потом поднял бутылку и стал разглядывать на свет.
Нарядная плоска приковала к себе все взгляды – и боками изумрудными, и надписями вензельными, и богатыми украшениями. Тишина в шатре воцарилась, как в цирке, когда по канату ходят, как будто отец и в самом деле под куполом выступает с бутылкой этой. Хоть бы стакан у кого звякнул! Все только зачарованно следили за отцом. Ведь известно – если бутылка принимается, но не открывается, то утром ее можно отдать обратно и отказать в свадьбе. Откроет или нет?
А коротышка даже рот разинул. Монетка у него из глаза выпала и покатилась под стол. Коротышка пополз за монетой и почти ухватил, а Корытиха возьми да наступи на нее! Вот смеху было! Теперь-то он монетку взять не сможет, раз женщина по ней прошлась. Коротышка позеленел с досады, а вокруг все за животы держатся, хохочут, и громче всех Рябчик – ай да Корытиха, ай да жена, своего не упустит!
И вдруг – хлоп! Отец открыл бутылку! Полилась пена, на миг все остолбенели, а потом ка-а-ак завертелась карусель – все одновременно заговорили, бросились обниматься, стаканы зазвенели! Кто-то надел мне на шею монетку на красной ленточке – и я невеста.
Корытиха откуда-то притащила накрытый платком свадебный пирог, платок сдернули, и каждый в шатре отломил себе кусочек. Потом Корытиха пошла с пирогом по табору весть разносить. Взрослые отламывали пирог и угощали своих детишек – ведь пирог-то на удачу, чтоб счастливо женить детей своих.
Так про помолвку скоро прознали все. На лужке посреди шатров собрались и стар и млад. Праздник разошелся быстро, жарко, как костер. Цыган как поел, так запел. Рябчик спел «Сиво-сиво», а мы с подругами затянули про большой город Армавир:
И вот, взяв в руки покоробленную гитару – одну-единственную на весь табор, – Дятел зажал первый аккорд и провел рукой по струнам.
– Не строит, туда-сюда, – сказал дед жениха.
– Те, кто играет только на настроенных инструментах, – плохие музыканты. Хорошие играют на любых, – отозвался Дятел и запел:
Рябчик прицокивал языком, он всегда прицокивает, Антрацит играл на бубне, Горба стучал вилкой по кружкам, остальные отбивали музыку на котлах, на бидонах, а в центре по очереди уже танцуют, сапоги сшибают, мужчины. А как заиграли «Чае шукарие», в круг вылетела Роза да такие узоры ногами нарисовала!
– Ишь, какие легкие ножки у девки, – оценил Муравьед.
И цыганская пляска от огня загорелась!
– Давай! Работай-работай! – подстегивал Дятел.
Тут уж никто в стороне не остался – даже коротышка, и тот загибал в своей манерке. На нас с Драго уже не обращали внимания. Жених мой и я, наконец, сошлись близко.
– Теперь ведь вместе будем, – молвил Драго.
– Да.
– Ты боишься?
– А ты?
В это мгновение с двух сторон меня обступили розовая юбка Лолли и красная юбка Розы. Подруги целовали, обнимали и кружили меня, уводя от Драго и его ответа.
– А ты сосчитал, сколько на ней золота? – масленым голосом спросил у Драго невесть откуда взявшийся коротышка.
– Нет, – ответил Драго.
– А я сосчитал! – похвалился коротышка, думая, что ответ предназначался ему.
Глава десятая
Бурте Воржа понравилась. Во-первых, из-за нее в их семью попал Сэрко, которого цыганенок полюбил с первого взгляда, а во-вторых, то, что выбрали его старший брат и дед, было для Бурти изначально со знаком плюс. Даже если бы Драго выдумал ходить на руках или задом наперед, Буртя, не задумываясь, последовал бы его примеру. Невинная любовь сродни овечьей тупости. В остальном Буртя был самостоятельный мальчик, и отчасти поэтому, игнорируя общий праздник, самовольно отправился в ближайший лесок.
Удача сопутствовала ему. Цыганенок почти сразу обнаружил барсучью нору. Хотя, возможно, это была лисья нора. Перед входом белели обглоданные птичьи кости. Буртя сунул в нору длинный прут и долго в ней шарил, но никто не показался.
– Да ну тебя! – разозлился Буртя и ушел от норы, в сердцах позабыв и про птичий скелет, хотя из него можно было бы смастерить красивое ожерелье – не хуже той дудочки, которую Драго вырезал для него из косточки ястреба.
Спустя полчаса фортуна снова улыбнулась мальчишке – Буртя поймал шаранку. Она была такой замечательной, что жалко отпускать.
Вдруг за спиной зарычал дикий зверь.
Цыганенок подпрыгнул. Это, что ли, барсук?! От неожиданности он выпустил шаранку из рук и в тот же момент получил по загривку еловой шишкой. Буртя обернулся. Незнакомый цыганенок корчил ему из кустов дурацкие рожи. Мягко говоря, он нарывался на драку. Буртя покраснел со злости. Ему сейчас надлежало проявить характер и волю. Это всегда надо делать, чтобы не заклевали. Тем более что обидчик держал в руках шишку размером побольше первой и, вдоволь нагримасничавшись, произнес с ехидным сочувствием:
– Жалко жучонка?
– Жалко у пчелки в попке! – парировал Буртя, но тут же схлопотал второй шишкой в грудь.
– Тебе вада!
– Молчи, кастрюльщик.
– А ты овечья кишка!
– А ты фофан!
– От фофана слышу!
Поделиться книгой: