Помоги проекту - поделись книгой:
– Курочку? – удивилась я. – Откуда ж курочка?
– Мы на щучий хвост поймали, – важно объяснил Сухарик.
– Чудеса! – говорю я. Но курочку зажарила.
А тут и время подошло на стол собирать. Только принялись за еду – гость на пороге. Сам Граф к нам пожаловал.
– Теплый ветер к нашему столу хорошего гостя принес! – приветствовал его отец.
– Добрую судьбу этому шатру! – ответил ему Граф.
Стол от угощенья не сломится – так меня мама всегда учила. Мигом достала я колбасы да солонины, яиц вареных, калач. Граф все ел да нахваливал. Тем временем самовар подошел. Чай в честь гостя разливал сам отец.
– Вкусная была курочка, – сказал Граф, вытирая масляные руки. – Но воровством попахивает.
И так пытливо посмотрел на Сухарика с Перчиком, что даже у меня сердце в пятки ушло. А они ничего, не потупились.
– Ступайте на улицу, – велел им отец, а сам с Графом начал о чем-то непонятном говорить. Об указе каком-то.
Мама плела корзину на продажу, а я присела накормить деда Мушу. Кормлю его с ложки, а рот у него еды не держит. Муша заляпался весь, как Ползунок, прости Господи, и брюзжит: «Надоел мне творог. Мяска хочу! Ох, туда-сюда».
С последней ложкой у Муши силы кончились, он повалился на перину и заснул, а я собрала всю посуду и пошла на реку. Но на самом выходе из шатра налетела на меня гажиха[46]. Во дела! Верный знак, что случилась беда, – просто так они к нам не ходят.
Посуда вывалилась у меня из рук и загремела. Я стала ее собирать, а гажиха только махнула рукой в мою сторону и повернулась к столу, где сидели отец с Графом. Выглядела она как ошпаренная – лицо красное, волосы торчат, мычит и глаза пучит. Я один раз видела, как Корытиха на себя самовар опрокинула – та же картина.
– Твои разбойники курицу у меня украли! – гневно закричала гажиха.
Отец побледнел, встал из-за стола и подошел к ней. Граф неторопливо раскуривал трубку и как будто не обращал внимания на переполох.
– Мои?
– Твои, твои!
– Покажи, кто из детей.
– Не знаю я, которые из них. Маленькие, черные, проворные – все они на одно лицо, – отмахнулась гажиха. – Только я во дворе кнутик нашла, смотри. Наши таких кнутов не носят!
Она достала из-за пазухи маленький чюпны[47], и я сразу узнала его. Перчик мастерил этот кнутик весь месяц – древко из черемухи, кнутовье из трех кожаных ремешков, а у самого древка кисти из кожи, чтоб кнут нашибистей был. Перчику помогал отец, и чюпны получился совсем настоящий, только что маленький. Перчик-то все ходил по табору, хвастал кнутиком своим.
Граф взял у гажихи кнутик, ласково погладил красную рукоятку, а потом ка-а-ак жихнет им в воздухе.
– Да-а, – довольным голосом сказал он. – Ваши таких не носят.
– Но сделанного не воротишь, – коротко сказал гажихе отец.
– Как же так?! Пеструшка-то у меня лучшей несушкой была! Каждое утро по яичку приносила! – запричитала гажиха. – Я ее и холила, и лелеяла, Пеструшку мою…
– Давай я тебе все косы оклепаю и коня перекую задаром, – предложил отец.
– И петух у меня без нее затосковал, не поет, – продолжала голосить гажиха. – Уж как любил-то он ее, на насесте подле нее одной сидел… Что мне твои косы…
Торгуется ведь гажиха с отцом, поняла тут я. Я-то поверила, что жаль ей Пеструшку свою. Я тоже к нашим хрюшкам привыкла, такие уж они милые! Только больно громко причитает гажиха. Кто от сердца горюет, тот молча горюет.
– Чего ты хочешь, женщина? – устало спросил отец.
– Курицу давай!
– Дашь ей три курицы, Ишван, – веско сказал Граф отцу и вышел из нашего шатра.
Вот так рассудил! Три курицы заместо одной, где ж это видано! Но отец без лишних слов принес куриц, бросил их в мешок и отдал гажихе. Когда она ушла, отец вышел из шатра, и я кинулась к маме:
– Почему, мамочка? Трех куриц за одну несчастную несушку!
– За смелость, дочка. Не каждая гажиха пойдет к цыганам в табор. А нам для хорошей молвы полезно – будут люди говорить, что цыгане-то справедливые.
Вот это Граф! Вот где ум-то! И правда, придет баба в деревню, расскажет там, как цыгане ее одарили, как все у нас разумно, какой мудрый наш вожак! Сама бы ни за что не додумалась. В три раза сильнее зауважала я Графа.
Солнышко закатилось, и отец ушел на совет табора. Вернулся он не один. Второй раз за день Граф почтил наш шатер. Сел на перину к Сухарику с Перчиком и говорит:
– Спасибо, сынки. И так нас гаже не жалуют, а теперь у них законный повод есть. Что будет, если завтра у них, не приведи Господь, конь пропадет или свинья? К кому они пойдут?
Братишки натянули одеяло до носов и молча таращились на него. Граф поднялся в полный рост и посмотрел на них сверху.
– Да не бабу пошлют, а сами с вилами придут, – жестко закончил он. – Воровать можно, попадаться нельзя. Придется нам по вашей милости уходить отсюда.
Сухарик и Перчик разревелись.
– А чюпны терять нельзя, – неожиданно улыбнулся вожак. – Где потерял, там удачу и счастье оставил.
Потом он вышел из шатра, и отец сказал маме:
– Послезавтра идем в город Мырвич.
Глава третья
Солнышко с каждым днем все сильнее припекало, и внезапно земляники повылазило не счесть – ягодка на ягодке.
В последний день на старом месте мы с подругами пошли в лес набрать ягод. Там, на покрытых травой пригорках, яркими цветами полыхали юбки. От каждой семьи по юбке, а то и по две – ягодки всем хочется.
Даже старый Горба с Корягой и те по ягоду пошли. Горба всклоченный, как будто в бороде у него черт ночевал, а Коряга одета, как базар-вокзал – все тряпки на себя нацепила, знать, холодно ее костям старым.
Ходят они, ягоду собирают – Коряга углядит ягодку да Горбе объясняет, где она сидит. Горба наклонится и шарит по траве руками, а Коряга направляет его. Пока я корзину набрала, они и кружечки не собрали. И смех и грех с ними. Я говорю:
– Горба, я вам помогу! Давай котелок, я мигом насобираю.
– Куда так много? – удивился Горба. – Цыган не белка, без запасов проживет. Наберу вот ягодку старухе поесть – и хватит.
Да, цыган без запасов проживет. Запасы, они ведь держат. Запасись всем побольше, и с места не сдвинешься, бросить будет жалко. А нам, цыганам, свобода всего дороже.
Потом я, Роза и Лолли лежали на траве, смотрели кругом, и разморило нас. Травы под нами пахли сладко, деревья над нами качались и верхушками корябали небо, а между нами стояли корзинки с душистыми ягодами. Да-а, непривычно цыганке без дела. Даже и не помню, когда вот так было в последний раз, наверное, когда я маленькой была.
– А я вот думаю – разве это не любовь? – жуя травинку и глядя на Горбу с Корягой, сказала Роза. – Когда-нибудь, Воржа, будете вы с Драго старенькими, как Горба с Корягой. Они такие милые и безобидные. Горба видит плохо, и она все для него смотрит. А сама она еле ноги переставляет, так Горба ее водит.
– Нет, Роза, это не любовь, – отрезала Лолли. – Про любовь песни складывают. Слыхала слова-то? «Через тебя-то, моя красавица, хожу я холост, неженат…» Страдает! А про Горбу с Корягой какую песню можно сложить?
– Так ведь и они друг друга любят.
– Как они любят – мне такой любви не надо. Мне хочется, чтоб без меня ему жизни не было! Любовь без страданий – не любовь.
– Ну да, – усомнилась Роза. – Любовь всякая бывает. Мне страдания не нужны. Если он мне мил и я ему, нам хорошо и спокойно. Зачем заставлять друг друга страдать?
– Не понимаешь ты, – нетерпеливо перебила ее Лолли. – Как я пойму, что он любит меня, не испытав его?
– А ты, Воржа, что думаешь?
– Не знаю.
– Как не знаешь, а Драго?
– Да, Драго, – досада наконец-то заговорила во мне. – Драго уехал, и нечего мне вспомнить. Радости я сейчас никакой не чувствую – все схлынуло вместе с ним, и страдать – тоже не страдаю. Только вот монетка висит на мне и обещание. А любовь, где она? Чтоб любовь была, не надо разлучаться…
– И эти все туда же! – вдруг донеслось сзади. – Сопли из носа бегут, а свой ум хотят иметь! О любви рассуждают!
Гулумба! Как это ей удается все наши разговоры подслушать! Лолли тут же вскочила на ноги:
– Гулумба! Лучше не подходи!
– Иди куда шла, Гулумба, – говорю я ей с достоинством, прилично держу себя.
– Ой, невестушка наша заговорила! – оскалила золотые зубы Гулумба. – Невеста без жениха!
– Ты мне не сваха, – разозлилась я. – Иди займись кем-нибудь другим.
– Я-то вас не сводила, твоя правда, а вот развести – разведу!
– На все воля Божья, Гулумба, а ты не Бог, – говорю я, но уже чувствую, что слезы на глаза наворачиваются. – Драго вернется.
– Ты думаешь, он вернется, да? Да он и думать про тебя забыл! Драго весь видный из себя, на него много охотниц найдется, да поинтересней девчонки сопливой.
– Ну все, Гулумба! Берегись! – не выдержала Лолли и ловко наподдала Гулумбе ногой. Та смешно закачалась и с размаху уселась в свою ягоду. Но мне к тому времени было не до смеха, слезы глаза застили.
– Быстро, быстро, – погнала нас Лолли. – Давайте отсюда, пока она не очухалась.
Подхватили мы корзины и что есть мочи побежали в лес, в безопасное место.
– Все гадости Гулумба говорит из зависти, – срывающимся на бегу голосом утешала меня Роза. – Ей чужое добро мешает, и жаба душит смотреть, что у других все складывается.
– Да, это ей самое приятное – людям гадость сказать, – поддержала Лолли. – Желудь горький, а свинье сладко.
– А знаете, – всхлипывая, сказала я, – умом-то понимаю, что вреда от Гулумбиных слов нет, а сделать с собой ничего не могу. Есть в них правда. Если б Драго любил меня – не уехал бы на край света. И приходится мне выгораживать его, а сама я не верю…
– Да женится он на тебе!
– Гулумба вот нагадала, что не выйдет у нас с Драго, а потом он и сам уехал.
– Так он не от тебя убежал, а по делу уехал!
– Отец говорит, что Антрацит от Гулумбы в кабак уходит, вино пьет, – доверительно поделилась Роза.
– Что Антрацит! От такой жены и ангел запьет! – выдала Лолли.
Мы с Розой переглянулись и расхохотались – буйный Антрацит никак не походил на ангела, даже если ему крылья лебединые пришить.
– Все, Гулумбы не видать. Пойдемте! – скомандовала Лолли.
Мы двинулись к табору и втроем загорланили:
– Че-ерез тебя, моя кр-расавица-а, хожу я холост, нежена-а-а-ат…
Глава четвертая
Озеро Карачурт залегло у подножья Удомских гор. От него кормилось несколько рыбацких поселков, выросших у воды, словно рот возле хлеба, и один городок, названье которого значения не имеет. Он находился на полуострове, далеко выдающемся в центр озера. Триста лет назад здесь поселился отшельник по имени Никодим. Он построил ветхую хижину и в голоде и холоде влачил самое жалкое существование, надеясь непосильным богоугодным трудом искупить какое-то страшное преступление, тяготившее его. Кроме странников и скитальцев, до поры до времени никто с ним не знался, но потом те же странники и скитальцы разнесли по Империи весть, что на Карачуртском озере живет святой старец – целитель и ясновидец, наделенный злосчастным даром изгонять демонов из одержимых. В убогую, продуваемую всеми ветрами лачугу зачастили посторонние люди, некоторые весьма и весьма богатые. Кто-то, удовлетворив любопытство, уезжал обратно, но некоторые оставались отшельничать с Никодимом – была у них такая потребность. Вместе они возвели часовню, вокруг которой спустя два поколенья образовался монастырский приход. Девственные луга засеяли пшеницей и рожью. Там, где раньше бродили лоси и волки, выросли дома, огороды, бани, мычали телята, чавкали свиньи. Вскоре стада разрослись настолько, что пастуха пришлось дополнительно учить арифметике, дабы он мог хотя бы пересчитать своих подопечных. Приделы, трапезная, молельни, кельи – все было сделано с экономией, но на совесть. Монахи работали не покладая рук, а между тем и приток пожертвований от жаждущих просветления сановитых гостей рос год от году. В итоге бывший приют одинокого скитника Никодима, который не брезговал завтракать мышами и водяными крысами, сказочно разбогател, превратившись в некий симбиоз монастыря и торговой лавки. Карачурт издревле изобиловал рыбой, а с тех пор, как в его водах появилась Неухватная Икона, ее чудесные свойства распространились и на всю обитающую в озере живность, включая пиявок. При дворе вошло в моду закусывать карачуртским лещом. На святую обитель буквально пролился золотой дождь. Монахи молились на Неухватную Икону совершенно искренне – если не из религиозного благоговенья, то по крайней мере из корысти.
Драго и Какаранджес оказались у монастырских стен в начале июня. Поставив в храме свечи Николаю Угоднику и святому Георгию, они пошли по прибрежным поселкам и в одном из них арендовали лодку вместе со снастями.
– Сомов ловить будем, – объяснил Драго хозяину лодки.
– Ну-ну, – иронически кивнул тот, прекрасно понимая, какую добычу цыган в самом деле собирается ловить. Охотники за Неухватной Иконой появлялись у Карачурта едва ли не чаще, чем паломники-пилигримы. Но все их усилия пропадали даром. Драго целую неделю охотился за Иконой и однажды, воспользовавшись завесой утреннего тумана, сумел даже приблизиться к ней, однако в последний момент она камнем ушла на дно.
Настроение у Драго было грустное, особенно если учитывать, что красавец Сэрко недолго служил ему верой и правдой – на четвертый день путешествия он провалился в барсучий лаз и сломал ногу. «Ох, дело…» – только и промолвил цыган. Какаранджес высказался более определенно: «Не иначе как ведьма под копыта нашептала!» Сэрко пришлось толкнуть по дешевке в ближайшей деревне. Это сильно замедлило Драго и коротышку, а главное – внушило им суеверную робость: если все начинается через пень-колоду, чего ждать в финале? У цыган есть особое словечко – «бессчастный». Это человек, которого преследуют неудачи. Дом его сгорит, конь умрет, жена изменит, все закончится плохо. И больше того – бессчастные люди могут заразить своей невезучестью всех остальных. «В чужом несчастье, как в болоте, завязнуть можно», – говорят цыгане. Одна беда цепляется за другую, и в итоге, нарастая от раза к разу точно снежный ком, катящийся с горы, она подминает под собой все мечты и надежды. Бессчастных чураются, как прокаженных.
«Что за утьки-ватьки? Почему все не в склад?» – размышлял по пути огорченный Драго, но тут как ни выворачивай, а от правды не денешься. Лошадь во сне торговали? Торговали! Змею переехали? Переехали! Мертвый табор встретили! Свадебный конь искалечил ногу! Да еще эта история с табором Ворончаков! Драго с коротышкой пересеклись с ним в окрестностях Мырвича. Ворончаки, подобно Кирилешти, были кастрюльщиками и проявили большой интерес к тому, как дела у Графа, жив ли старый Горба, вернулся ли с каторги Гриня Ошпаренный? Драго отвечал на вопросы почтительно и с достоинством. Неторопливое течение вечерней беседы прервал Какаранджес, вылупивший глазенки так широко, словно сам Владыка Небесный явился его зрению:
– Вот те на! Драго! Чтоб я сдох, а такого еще не видел!
Между шатрами ковыляла простоволосая молодая девушка. Ноги ее были закованы в кандалы.
– Отец так решил! – наперебой объясняли Ворончаки.
– Он ей жениха подыскал, а она за того парня не хотела. Накричала на отца, как ведьма!
– Строптивая девчонка!
– Должна слушать, раз дочь!
Поделиться книгой: