Пламенный клинок

Варево растекалось от живота к кончикам пальцев, по мышцам и нервам, распространяя слабость по всему телу. Все чувства обострились, и Вика ощутила едкий железный привкус во рту и жжение в животе. Учуяла терпкий животный дух, исходящий от Скирды. Сонное сопение собаки отдавалось у Вики в ушах. Из озера несло гниющей растительностью, а от потрескивающего костра сухо и жарко пахло горящей древесиной.

Вскоре Вика почувствовала тревогу, суставы заныли: дала о себе знать отрава, которая содержалась в питье. Друидесса открыла глаза, встала и подняла взгляд к небу.

Над ложбиной бледным клубящимся красно-желтым облаком, слегка разбавляя черноту, простиралась Лента Сабастры. Вика глубоко вдохнула, втягивая легкими темноту, словно воду, потеряла равновесие и пошатнулась. Над головой у нее, расплываясь, кружились звезды. Она выставила руки вперед, чтобы вернуть себе устойчивость. Зелье оказалось достаточно сильным, чтобы убить всякого, кто за годы не выработал в себе невосприимчивость к ядам, входящим в его состав. Прочно встав на ноги, Вика снова подняла взгляд к небу и попыталась сосредоточиться.

Но звезды были уже не там, где раньше.

Вика нахмурилась. Мгновение назад Лента Сабастры сияла у нее над головой, но теперь передвинулась к югу. В поле зрения оказались новые созвездия; Чайка почти исчезла, и ее место на востоке, у самого горизонта, заняла Лисица. Сестры превратились в полумесяцы: грузная, бугристая Тантера и бледная Лисса, выглядывающая из-за нее.

Мгновение назад было лето. Теперь Вика стояла под осенними звездами.

Краем глаза она приметила какое-то движение, клубящийся сгусток света — словно бы язычок пламени, отделившись от костра, сновал между обрушенных столпов. Вика обернулась, но огонек уже исчез среди поваленных камней и густой травы.

Исполнившись любопытства, друидесса отправилась выяснить, что к чему. На пути ей попался опрокинутый набок обломок головы какого-то божества. По впалой глазнице скользнули тени, как будто божество проводило Вику взглядом, и она ощутила легкий трепет, словно некий потревоженный дух объявил о своем присутствии.

«Покажись».

Поверженные столпы являли собой нагромождение обломков, в высоту превосходившее рост Вики. Она пробиралась сквозь осоку и папоротник, разросшиеся вокруг Воплощений. Краем глаза друидесса вновь и вновь замечала огонек и следовала за ним, но в конце концов потеряла его из виду и остановилась, неуверенно оглядывая ложбину, в страхе, что упустила посланную ей весть. И вдруг услышала какое-то движение за спиной.

Она резко обернулась, обереги в волосах и на одежде звякнули, и в лицо ударил свет. Перед ней высилась исполинская фигура: вся из зыбкого сияния, она сверкала и переливалась, будто солнечные блики на потревоженной воде. В руке фигура держала меч, пылающий столь яростно, что впору было ослепнуть. Вика прикрыла глаза ладонью.

— Какую весть несешь ты мне? — крикнула она.

Фигура не заговорила, не шевельнулась и не удостоила Вику вниманием, но от нее исходила такая мощь, что друидесса поняла: перед ней союзник. Заступник этой страны.

— Ты явился от Воплощений? Они наконец вняли мольбам своего народа?

Заступник не отвечал, поэтому Вика прищурилась и вгляделась пристальнее. За мерцающим, колеблющимся светом она увидела что-то похожее на лицо. Если удастся его рассмотреть, то станет понятна природа посланца. Друидесса осторожно вытянула руку, словно намереваясь прикоснуться к щеке исполина, ощупать его лицо, как делают слепцы.

Едва ее пальцы дотянулись до фигуры, та исчезла, словно задули свечу, а на землю к ногам Вики что-то упало.

От неожиданности она зажмурилась. Ночное видение рассеялось, и друидесса, опустившись на колени, принялась шарить в траве, пока руки не наткнулись на упавший предмет. Прохладный, гладкий и острый. Похоже, меч.

Но когда она встала и подняла находку, в руках у нее оказалась всего лишь кривая ветка.

Вика недоуменно нахмурилась. Светящаяся фигура пропала, и в ложбине стало зябко, а блеск звезд сделался стальным и холодным. Вика закусила губу и осмотрелась по сторонам, ища другого знамения. Что пытались сообщить ей духи?

Она снова опустила взгляд и обнаружила, что держит уже не ветку, а сочащийся гноем обрубок из костей и хрящей, длинную, тощую конечность какого-то неведомого существа. С криком отвращения друидесса отбросила ее, и та, упав наземь, превратилась в черную змею, которая тут же уползла в траву. Вика инстинктивно отпрыгнула и, запутавшись в густой поросли, потеряла равновесие. В поисках опоры она приложилась ладонью к расколотому пополам каменному лицу осклабившегося Азры. Когда она отдернула руку, ладонь была красной и влажной. Кровь хлестала из трещин и щелей изваяния, струилась по грубо высеченным чертам.

Вика в ужасе уставилась на собственную руку. То было не путеводное видение. Духи гневались; она чувствовала темную тяжесть их негодования. События развивались вопреки ее воле.

Среди камней что-то зашевелилось. Вика стремительно развернулась и заметила размытую черную фигуру, которая через мгновение пропала из виду. Пронзенная страхом, друидесса разглядела еще несколько таких же фигур, обступивших ее. Они вроде бы стояли неподвижно, но сразу скрывались с глаз, едва она пыталась рассмотреть их получше. Всякий раз, когда исчезала одна из фигур, следующая придвигалась ближе.

Вика запаниковала. Она перебросила мост через Разрыв и призвала духов, но лишь некоторые явились из Страны Теней, неся с собой знание. Прочие стремились ей навредить, жаждали отомстить за свое святилище, выместить ярость на первом, кто попадется. Друидесса не знала, кто эти неведомые пришельцы, но чутье подсказывало, что их следует остерегаться. Позабыв обо всех своих оберегах и хитростях, она кинулась наутек.

Суровые лики оскверненных богов неясно проступали в лунном свете, когда она мчалась мимо. Надо поскорее пересечь пределы Дирракомба и уповать, что ее не станут преследовать. Но, хотя бежала она быстро, фигуры оказались быстрее и сомкнулись вокруг нее.

Одна выступила из мрака прямо перед друидессой.

Вика остановилась как вкопанная; голова у нее гудела, во рту пересохло. Фигура была окутана черным плащом и облачена в диковинные доспехи, напоминающие панцирь насекомого. Лицо у нее было мертвенно-бледное, безгубое; вместо рта зияло уродливое отверстие, сквозь которое виднелись клыкастые десны. Глаза прикрывал черный железный обод.

Вика развернулась, ища пути к бегству, но ее окружили со всех сторон. Шесть фигур придвинулись совсем близко, и каждая из них являла по-своему жуткое зрелище. Исхудалое лицо одной оплетала сетка из тонких цепочек, в веки были воткнуты крючья, которые широко их растягивали, выставляя напоказ черные блестящие глазные яблоки. У другой кожа покрывала лицо только до скул, а голые челюсти, обтянутые мышцами, распахивались наподобие жучьих жвал. Еще у одной предплечья и пальцы были перекроены и вдвое удлинены при помощи какой-то чудовищной операции; выставленные вперед, они беспрерывно колыхались в воздухе. Все они напоминали творения какого-то безумного химериста.

Пришелец с черным железным ободом на лице схватил Вику и холодной ладонью зажал ей глаза. У друидессы вырвался вопль, и все вокруг потемнело.

И тогда он показал ей то, ради чего явился.

* * *

Рассвет застал Вику у костра. Завернувшись в накидку, она таращилась в огонь и глотала похлебку из миски. Уснуть не удалось, несмотря на чудовищную усталость: увиденные ужасы были еще слишком свежи в памяти. Друидесса поняла не все, что сообщил ей дух, но знала: ничего из увиденного нельзя оставить без внимания. Ей требовался мудрый совет, а для этого годился лишь один человек.

Утром она вновь отправилась в путь, оставив позади развалины Дирракомба. Скирда плелась трусцой рядом с хозяйкой. Закинув за плечи мешок и крепко сжимая посох, Вика шагала вперед, и впервые за много лет вдали обозначилась отчетливая цель.

ГЛАВА 10

От удара киркой брызнули искры, которые быстро рассеялись и исчезли во мраке. Арен работал, размеренно наклоняя и выпрямляя туловище. Не торопясь, чтобы не надорваться от натуги, но и не мешкая, чтобы избежать дубинки надсмотрщика. Арена окутывал туман изнеможения, притуплявший чувства; спина болела, руки словно налились свинцом, суставы ломило. Однако юноша продолжал упорно трудиться, ведь каждый удар на несколько секунд приближал его к следующему перерыву, к следующем перекусу, к концу смены. Так тянулись бессчетные, неотличимые друг от друга часы в черном холодном чреве горы.

В бригаде насчитывалось два десятка человек; их выстроили друг за другом вдоль стены туннеля, сковав лодыжки кандалами. С полусгнивших балок свешивались светильники, выхватывая силуэты копошащихся в темноте людей. Воздух наполняли каменная пыль и лязганье железа о камень, способное свести с ума.

Кейд стоял следующим в ряду после Арена и работал машинально, уставившись перед собой невидящим взглядом, уже хорошо знакомым его другу. Поначалу Кейд горько жаловался на боль, ссадины и волдыри, на переутомление и постоянный голод; но сочувствия он встречал мало, а облегчения и вовсе не находил. Все они были в одной лодке, и в конце концов даже Арен устал выслушивать стенания товарища. С тех пор Кейд прекратил жаловаться и почти не разговаривал, держа свои сетования при себе. После этого другие узники стали относиться к нему лучше.

— Бей сильнее! Бей сильнее! — выкрикнул надсмотрщик-кроданец. У некоторых надсмотрщиков познания в оссианском языке этими словами и ограничивались.

Никто не повернулся посмотреть, к кому обращен окрик. Все поняли: кто-то уже выдыхается. Если работающие сбавляли скорость, их били. Время от времени стражник отвешивал удары всем без разбору, но хуже было, когда узник приближался к пределу своих сил. Арен видел, как избили до беспамятства двух человек, слишком ослабших, чтобы махать киркой. Еще одного прикончили на месте, когда он упал и не мог подняться.

Подстегнутый грозным возгласом, Арен удвоил усилия. Кирка, ударяя в стену туннеля, оставляла лишь слабые отметины, но время от времени откалывался крохотный кусочек — свидетельство, что работа продвигается. Еще тысяча тысяч таких осколков, и у кроданцев будет вдоволь руды, чтобы извлечь несколько капелек эларита. Тысяча таких капелек — и можно выплавить достаточно ведьмовского железа, чтобы выковать нагрудник, или несколько поножей, или затейливо сработанный шлем. И в конце концов, ценой невообразимых усилий и бессчетных жизней, ведьмовского железа хватит на целый доспех, по твердости превосходящий сталь, но почти невесомый. Когда-нибудь его наденет могучий харрийский рыцарь, или купит богатый кроданский вельможа, или же доспех отправят в подарок чужеземному королю, и никто даже не задумается, как все начиналось — здесь, в темном холодном подземелье.

Такую жизнь вел теперь Арен. Такое предназначение исполнял. Такую великую пользу приносил Кроданской империи.

Он снова и снова стучал киркой; искры вспыхивали, отражаясь в глазах.

«Я это заслужил, — мысленно повторял он при каждом ударе. — Я это заслужил. Заслужил…»

* * *

В тот день Арен отвечал за кормежку. Пока товарищи отдыхали, он ходил за едой ко входу в рудник — обязанность, которая одновременно была и злом, и благом. С одной стороны, лишаешься перерыва между сменами; с другой — выпадает редкая возможность заполучить дополнительную порцию пищи.

Он ожидал своей очереди перед кипящим на углях закопченным железным чаном, в котором пузырилась жидкая овощная похлебка. Висевшие на столбах светильники бросали тусклые отблески на изможденные лица закованных в кандалы людей. Все они собрались в небольшой внутренней пещере на пересечении нескольких туннелей, где происходило постоянное движение. Потрепанные шахтерские пони тащили из глубин рудника тележки с камнями. Повсюду сновали надсмотрщики — не суровые и исполнительные кроданские солдаты, а гнусные людишки из породы прирожденных тюремщиков, жестокие громилы, не упускавшие возможности выместить злобу на подопечных. Здешний мир империя не показывала своим благонадежным подданным. То, что происходило за кулисами, видели только отверженные.

Когда подошла очередь Арена, он встал возле чана и принялся торопливо есть, пока бадья, которую он привез с собой, наполнялась похлебкой, текущей по желобу. Огонь приносил успокоение, и Арен придвинулся к нему поближе, черствой хлебной коркой подбирая похлебку из миски. В руднике постоянно стоял холод. Сырой камень забирал тепло из воздуха, а одежда на узниках была слишком ветхая. Даже во время работы они не согревались.

Проглотив первую порцию, Арен снова подставил миску под струю похлебки. Человек, стоявший у рычага, даже не взглянул на него. Если успеешь дважды наполнить свою миску, пока похлебку разливают по общим бадьям, никто и внимания не обратит. То было единственное преимущество, которым пользовался ответственный за кормежку.

Арен отодвинул в сторону тележку, на которой стояла бадья, и принялся поглощать вторую порцию деревянной ложкой, запивая похлебку водой из жестяной фляги. На этот раз он ел медленно, смакуя каждый глоток и ощущая, как жар от углей впитывается в кости. Похлебка была безвкусная и водянистая, но, как говаривал Кейд, голод — лучшая приправа. Живот с непривычки бурчал и болел, но, насытившись, Арен почувствовал нечто вроде удовлетворения.

Он привесил к тележке суму с хлебом и поплелся восвояси. Некоторые из ответственных за кормежку на обратном пути съедали еще ломоть и миску похлебки, но Арен никогда так не поступал. Пищу и без того отпускали скудно, поэтому другие узники возмущались, если бадья прибывала не совсем полной. Арен убеждал себя, что от соблазна его удерживает честь, но сказывался и страх расплаты.

Он брел по туннелю, таща за собой бадью, и по пути ему попалась клетка, в которой сидела пара серых пещерников. Раньше вид этих птиц внушал ему трепет, но теперь он не обращал на них внимания. Беспокоиться стоило только в одном случае: если они подавали голос. Эларитовые пласты под давлением выделяли горючую жидкость, которая, накапливаясь, источала взрывоопасные испарения, невидимые и лишенные запаха, так называемый огненный дым. Он собирался в полостях и задерживался под землей, пока его не высвобождала кирка рудокопа, после чего газ просачивался в туннели, а когда его набиралось достаточное количество, воспламенялся. Получить предупреждение узники могли только от пещерников, обладавших способностью чуять испарения. Птицы издавали встревоженные крики, и это давало людям возможность спастись. Впрочем, порой случалось худшее. Арен пытался жить нынешним днем, не задумываясь, что будет завтра. Надо держаться до последнего, покуда его не заберет смерть или они с Кейдом не выйдут на свободу. Или можно сдаться — он видел, как это происходило с другими. Отчаяние глодало человека: сначала тело, потом душу, пока несчастный не терял волю к жизни.

Но судьба Арена сложится иначе. Он так решил. Он переживет и этот день, и следующий, — как и Кейд. Иного выбора для них нет.

Он пробирался по слабо освещенным переходам, вдоль которых сидели узники, тихо переговариваясь или поглощая пищу. Он разглядел нескольких знакомых по лагерю, но его никто не окликнул, Все слишком обессилели.

Бадья была тяжелой, и на обратном пути Арену пришлось сделать передышку. Он вкатил тележку в безлюдный боковой проход и почувствовал искушение украсть еду. Ему показалось, что здесь больше никого нет, но вдруг юноша заслышал чавканье и увидел двух человек, сидящих у противоположных стенок узкого туннеля. Один из них сверлил его злобным взглядом и беспрерывно работал челюстями, облизывая губы и причмокивая. Был он тощий, кожа да кости, волосы клочковатые, лицо изможденное. Судя по виду, неравнодушен к одуряющему зелью.

Арен попятился — от любителей одуряющего зелья лучше держаться подальше, они бывают непредсказуемыми и буйными, — и его внимание привлек другой человек. Он сидел, прислонившись головой к каменной стене, закрыв глаза и не шевелясь. Арен вышел из-за тележки и осторожно приблизился к узнику, силясь рассмотреть его в темноте.

Человек оказался незнакомым, но у Арена зародилось подозрение, которое нужно было разрешить. Он медленно протянул руку и приложил ладонь к щеке сидящего. Голова свесилась набок, невидящие глаза уставились в пустоту. Узник умер на том самом месте, где сидел, причем совсем недавно.

Арен опустился на корточки и принялся разглядывать труп. Несколько месяцев назад он еще не видел ни одного мертвеца. Теперь они не пугали его, став неотъемлемой частью его мира.

Он огляделся, но вокруг никого было, кроме любителя одуряющего зелья, который явно не собирался ничего предпринимать, только таращил глаза. Арен пожал плечами и принялся обшаривать карманы мертвеца. В конце концов, если этого не сделает он, сделает кто-нибудь другой.

* * *

Заходящее солнце наполовину скрылось за горами, когда они по двое в ряд выбрались из рудника, с трудом передвигая ноги в кандалах и втягивая головы в плечи из-за резких порывов ветра, несущего с вершин холодный дождь. Еще недавно солнце палило нещадно, но в последнее время погода переменилась, предвещая наступление смертельной стужи. Зима соберет среди узников свою жатву; они это знали. Слабые не дотянут до весны.

Арен брел рядом с Кейдом, слишком ослабев, чтобы разговаривать. Рядом, погоняя заключенных, ехали конные стражники. Они были вооружены мечами и луками, служившими предостережением для всех, у кого хватало глупости подумывать о побеге. Сосновый бор слева от тропы обещал надежное укрытие, и самые отчаянные могли дать тягу, но сегодня таковых не нашлось.

«Отец погиб из-за меня». Эта мысль не давала Арену покоя. Смерть Рэндилла засела в памяти, точно волк в логове, следовала за юношей по пятам и без конца терзала виной и болью утраты. Железная Длань уже забрала их родовые земли. Рэндилла запомнят как изменника, хотя он хранил преданность империи. А все потому, что Арен стремился к Соре и не прислушался к предупреждению Харальда.

Арен считал, что их неистовая любовь преодолеет все препятствия, но действительность доказала, что он заблуждался, и горе мигом угасило страсть. Последний раз он видел Сору всего несколько месяцев назад — правда, эти месяцы прошли в изнурительном труде и страданиях, но все равно срок недолгий, — а воспоминания о ней совсем его не будоражили. Любовь оказалась не такой, как он воображал и как пишут в книжках, — побеждающей время и смерть, одолевающей препоны, чинимые самими богами. Арен полагал, что без Соры зачахнет и умрет, но на самом деле почти не думал о ней.

То была мечта о любви, и ничего больше. Глупое заблуждение желторотого юнца. Все сгинуло, пошло прахом. В самые мрачные мгновения ему хотелось кричать от отчаяния.

Он посмотрел на Кейда. Тот выглядел изнуренным. Хотя он всегда был сильнее Арена, работа выматывала его гораздо больше. С каждым днем Кейд терял силы, шутил меньше, говорил тише. Его страдания не уступали угрызениям совести, терзавшим Арена из-за гибели отца, но у Кейда, по крайней мере, оставалась возможность вернуть себе доброе имя.

— Братец Кейд, — прохрипел пропитой голос, и Кейд, которого резко толкнули сзади, споткнулся. Арен заметил, как по лицу друга пробежал мимолетный гнев, но стоило тому обернуться, и он тут же расплылся в улыбке.

— Ты что, локти себе заточил, Рафа? Чуть ребра мне не проткнул.

Рафа ухмыльнулся, обнажив прокуренные зубы. Это был ражий картанианский пират со спутанной черной бородой и заскорузлой, точно дубовая кора, обветренной кожей.

— Изобрази-ка Хассана! — попросил он. — Потешь моего приятеля!

Рябой узник рядом с ним скосил взгляд в ожидании.

Кейд убедился, что поблизости нет стражников, потом развернул плечи, выставил вперед подбородок и выпятил грудь, превратившись в воплощение надутой злобы.

— Ты! — взвизгнул он смехотворно высоким голоском, ткнув пальцем в приятеля Рафы. — Ты изгваздал мой плащ! Откуда на нем грязь, а? Отправишься на корм псам! Все отправитесь на корм псам!

Рафа с товарищем разразились хохотом, наблюдая, как Кейд передразнивает капитана стражников; несколько узников поблизости прыснули или ухмыльнулись. Все они знали, как одержим Хассан чистотой и как любит отправлять узников на корм псам. Здесь, где редко раздавался смех, даже юмор предпочитали мрачный.

Арен не разделял подобного веселья. Узникам нравилось, когда Кейд их забавлял, но Арен знал, как его друг украдкой плачет ночами у себя на койке. Кейд разыгрывал представления, потому что такова была его природа, но напускная бравада опустошала его.

— А теперь Крента, начальника лагеря! — потребовал другой узник.

Арен с угрюмым видом обернулся.

— Он устал, — бросил он. — Мы все устали. Оставь его в покое.

Рафа отвесил ему подзатыльник.

— Тебя не спрашивали, — небрежно, но с явственной угрозой произнес он, заставив Арена умолкнуть.

— Полегче, безмозглый южанин! — произнес Кейд добродушным голосом, поглаживая воображаемое брюхо и самодовольно усмехаясь. — Это уже слишком. Мы не в открытом море!

Приятель Рафы, узнав начальника лагеря, разразился хохотом, чем привлек внимание ближайшего стражника, который на ломаном оссианском рявкнул на них, призвав к тишине. Рафа с товарищем затихли, продолжая ухмыляться.

Кейд сердито зыркнул на Арена, словно говоря: «Зачем ты влез?» Арен хотел вступиться за друга, но в итоге ему самому влетело. Да ведь и Кейд оказался здесь лишь потому, что когда-то вступился за него. Арен пожалел, что вообще открыл рот.

Боль от подзатыльника, который отвесил ему Рафа, быстро растворилась среди других телесных страданий. Башмаки натерли ноги; после целого дня работы все мышцы ныли, а из-за похода за похлебкой он остался без отдыха. Зато, по крайней мере, набил живот и еще кое-чем поживился. В кармане ветхой фуфайки покоились шесть толстых сигар, которые Арен нашел у мертвеца. Неизвестно, откуда они взялись у заключенного, но ему они больше не понадобятся, а вот Арену могут принести большую пользу. В лагере курево ценилось высоко.

Они брели по тропе; слева простирался лес, а справа вздымались утесы. Дорога из рудника занимала немного времени. Вскоре сквозь завывания ветра они различили шум реки, а затем, обогнув горный склон увидели впереди место своего назначения.

Называлось оно исправительным лагерем, но на деле представляло собой обыкновенную тюрьму, расположенную на северном берегу реки, между водой и отвесными утесами. Со всех четырех сторон ее окружал грубый высокий частокол из толстых заостренных бревен. Внутри еще один частокол делил лагерь на две части. В той, что поменьше, находились казармы стражников, конюшни, почтовая станция и особняк начальника. Та, что побольше, отводилась для узников. В дальнем конце грязного двора вдоль частокола неровными рядами стояли бараки, в которых ночевали заключенные. Ближе к утесам находилось кладбище, а у южных ворот теснились постройки, где работали самые удачливые узники: поварня, мастерская, прачечная, нужники и лазарет.

На другом берегу реки находилось селение под названием Саллерс-Блафф, к которому от южных ворот вел каменный мост. Эта сонная деревушка, ютящаяся у самого леса, существовала исключительно для обслуживания лагеря и размещения солдатских семей. Сельчане разводили огонь в очагах, готовясь противостоять холоду наступавшей ночи; из печных труб поднимался белый дым, а хлесткий ветер относил его в сторону. Они собирались плотно отужинать теплым хлебом и жареным мясом да запить трапезу элем и вином. Узники с тоской смотрели через реку, завидуя тамошней сытой и теплой жизни. От тюрьмы до селения было не более сотни шагов, но оно находилось словно в другой стране.

Заключенные прошли сквозь восточные ворота и усталым шагом двинулись через половину, которую занимали стражники, мимо особняка, в обеденной зале которого начальник принимал гостей. Это было здание в строгом кроданском стиле, выстроенное над самой рекой на месте прежнего дома сельского головы. Каждый день оно напоминало узникам-оссианам, кому теперь принадлежит власть в их стране.

Арен мимоходом покосился на особняк и проклял жестокую судьбу, назначившую ему родиться оссианином. Если бы они с отцом были кроданцами, ничего подобного не случилось бы.

Вдруг его взгляд привлекло движение в одном из верхних окон. Там стоял человек, освещенный последними лучами меркнущего солнца, и взирал на вереницу узников. Арен содрогнулся, узнав это очкастое лицо.

Клиссен!

Их глаза на мгновение встретились, а потом охранитель развернулся и исчез.

* * *

«Клиссен, — думал Арен, съежившись под задней дверью поварни. — Неужто и вправду он?»

Дождь лил как из ведра, барабаня по крышам бараков и превращая землю в грязь. От кандалов Арен избавился — узников расковывали, когда они возвращались в лагерь, — но башмаки пропускали воду, ногам было холодно и мокро, из-за чего волдыри набухали еще сильнее. Жаль, что у мертвеца не оказалось крепкой обуви.

Обхватив себя руками, чтобы согреться, Арен смотрел сквозь зыбкую пелену дождя на вздымающуюся перед ним изгородь. Она окружала пространство, где содержались заключенные, и образовывала защитное кольцо перед внешним частоколом. В высоту она достигала всего семи футов, и при желании через нее можно было перелезть. Но смельчаков не находилось: между изгородью и частоколом обитала свора кроданских костоголовых псов, безжалостных убийц, способных растерзать человека на куски. Арен слышал, как один из них рычит и поскуливает неподалеку. Но даже если удастся миновать собак, вдоль частокола тянулся высокий помост, по которому расхаживали лучники, готовые застрелить всякого, кто отважится на побег.

Мысли Арена вновь обратились к Клиссену. Тот мелькнул в окне лишь на миг, и юноша засомневался: возможно, он попросту видел кого-то похожего. В конце концов, в присутствии Клиссена смысла нет. Охранитель — высочайший чин среди инквизиторов, второй после главнокомандующего, руководителя Железной Длани в Оссии. Что ему делать в исправительном лагере среди гор, за тридцать лиг от всякой населенной местности?

Разве что он привез помилование? Эта мысль будоражила ум. А вдруг Клиссен явился отменить несправедливый приговор, вынесенный Арену и Кейду? В конце концов, ни тот, ни другой не принадлежали к числу смутьянов и мятежников, воров и убийц, в отличие от других здешних обитателей.

Арен фыркнул. Охранитель проделал столь долгий путь, чтобы привезти помилование двум безвестным оссианским мальчишкам? Смешно. Скорее всего, он здесь по другому делу, не имеющему отношения к ним. Или это вообще не он. От переутомления в голову лезут странные мысли.

Лучше сосредоточиться на насущном. Делать что должно. Выживать.

Дверь со скрипом приотворилась, и поваренок Таг высунул наружу веснушчатое лошадиное лицо. Удостоверившись, что кругом все чисто, он протянул Арену тряпичный сверток.

Развернув подозрительно легкую передачу, Арен увидел три сырных рулетика. Скудное угощение — кусочек старого чеддера в грубой лепешке; но в нынешних обстоятельствах — настоящий пир.