Помоги проекту - поделись книгой:
— Кляча?! — крикнул я не своим голосом, побледнев и застыв от страха, как статуя. — Как, разве кляча в состоянии говорить?
— Ничего тут нет удивительного, подобные случаи повторялись неоднократно; начиная от ослицы Валаама[84], лошади и ослы ораторствовали доныне.
— Ах, да! — воскликнул я, вспомнив о тех происшествиях, которые я зубрил для экзамена. — Но ведь ты кляча.
— Для вас безразлично, если бы и кляча… Но только будьте покойны, что с вами говорит не кляча.
— То есть как же это? Прежде ты уверяла, что ты кляча, а теперь сама себе противоречишь? Нет, должно быть, ты нечто иное, вроде…
— Вроде черта, вы хотите сказать, — прервала она. — Нет, мой друг, вы ошибаетесь, я не черт и не кляча, повторяю вам. По внешности я действительно кляча, но на самом деле не то. Если бы знали, что я пережила, то не удивлялись бы!
Говоря это, она смотрела прямо на меня, и лицо ее выражало столько муки, столько перенесенных напрасных обид, что у меня сжалось сердце! И вдруг, вместо мнимой клячи, передо мной, к великому моему изумлению, выросла какая-то странная человеческая фигура.
— И давно ты так страдаешь? — спросил я.
— О, давно уже! С тех пор, как брожу в изгнании.
— Как же это случилось, расскажи, пожалуйста, — стал я упрашивать.
После долгого размышления «кляча» тяжело вздохнула и начала:
— Жил некий прекрасный и умный принц, который обладал всеми хорошими качествами. Он был обращен врагами в клячу, и теперь всякий почему-то считает своей обязанностью бить ее и почаще морить ездою.
Рассказ этот поразил меня до глубины души.
— Где же находится в настоящее время этот злополучный принц?
— Злополучный принц лежит перед вашими глазами в образе клячи.
…Прошло много времени. Как-то в городе я наткнулся на такую картину: городовые ведут какую-то лошадь и зверски бьют ее.
Как член «Общества покровительства животным», я сейчас же подошел к городовым и попросил, чтобы они оставили мучить несчастную. Но, приближаясь к ним, я похолодел даже: я ее узнал! Это она, бедная моя кляча!
— Зачем вы так беспощадно бьете ее? — спросил я блюстителей порядка.
— Вот еще вопрос! — ответили мне. — Как будто запрещается бить такую паршивую тварь!
— Куда же вы ее ведете?
— В полицию.
— Ну, а бить-то зачем же?
— Не бить — эффекта нету, как-то скучно, словно свадьба без музыкантов. А то ли дело, когда заедешь туда и обратно в морду!
Я подумал-подумал, сунул руку в карман, и за несколько копеек кляча была свободна. Полицейские взяли с меня только условие, чтобы я подальше выпроводил ее из города.
Я принужден был выполнить условленный долг и отправился вместе с клячей в путь.
Но представьте себе мое положение, когда изнемогшая, еле передвигающая ноги кляча стала, как говорится, в пень и ни с места? Долго я стоял с нею на выезде, пока, наконец, она стала передвигать ноги.
Наконец мы остановились на отдых в каком-то лесу, и кляча спросила меня:
— Скажи, пожалуйста, кто заставляет страдать тебя вместе со мною?
— Да как же я могу быть спокойным, — возразил я, — видя твои безграничные страдания?.. О, будет ли конец твоему беспредельному горю, когда же, наконец, перестанешь ты быть клячей?!
— Тогда, когда люди будут умнее и добрее, — ответила кляча, — когда перестанут тиранить друг друга, когда волк с овечкой и медведь с теленком будут пастись вместе[85]…
— О! — произнес я со вздохом. — Еще очень и очень далеко до той поры.
Я долго стоял в раздумье. Но кляча прервала его.
— Что это ты так сегодня грустен и задумчив? — спросила она. — Ты, должно быть, слишком утомлен. Ложись и засни немного.
— Чтобы я заснул! Чтобы я спал в то время, когда ты страдаешь! — воскликнул я. — Могу ли спать, когда тебе нужна помощь!
— Ты говоришь так горячо потому, — снова прервала меня кляча, — что ты еще очень молод. Погоди, остынешь. Поверь, что впоследствии станешь таким же безответным и мирным волом, какими все становятся.
— Нет, по-видимому, ты во мне ошибаешься! Если бы ты знала, что происходит в душе моей. Если бы ты знала, как я забочусь о тебе…
— Интересно, право, послушать, какие услуги ты мне оказал?
Я вынул из кармана лист бумаги и обратился к ней:
— Вот письмо, которое я писал о тебе в «Общество покровительства животным» после того, как узнал твою горькую участь:
«Так как гуманность и доброе отношение к окружающим за последнее время развиваются все более и более, и не только к людям, а даже и к животным, то мы можем смело назвать наш век „веком прогресса“!»
— Какое красноречие! — прервала кляча ироническим тоном.
— Нет, ты дай мне высказаться, — запальчиво перебил я. — Вот что я пишу дальше:
«А так как я имею честь быть одним из членов известного и уважаемого всеми „Общества покровительства животным“, то считаю себя обязанным довести до его сведения о существовании в нашем округе какого-то божьего создания, не имеющего даже названия, так что я сам нахожусь в затруднении относительно того, как назвать его. Назвать клячей вполне — нельзя, потому что эта кляча имеет сходство с человеком, а назвать человеком невозможно потому, что она кляча. Но дело, впрочем, не в названии, а в том, что это несчастное существо сильно бедствует. Всякий, кому хочется, распоряжается ею, так что она постоянно находится под игом тяжелой работы, и, ко всему этому, члены нашего Общества смотрят на это равнодушно; поэтому я решился обратить на это несчастное существо ваше внимание, добрейшие представители уважаемого Общества, — пощадите и помогите! И пусть несчастная будет знать, что еще жив Бог в душе людей, и что для ее защиты существует „Общество покровительства животным“!»
Окончив читать свое письмо, я вынул из того же кармана другой лист бумаги и прочитал ей ответ «Общества»:
«В ответ на вашу просьбу относительно той клячи и того существа, которое даже трудно назвать как-нибудь, мы, представители комитета известного вам Общества, уведомляем, что, кроме вас, мы получили еще разные прошения от многих относительно ее же. Многие жалуются на тех, которые мучают и терзают ее, описывают ее несчастное положение и умоляют о том, чтобы мы предложили всем нашим агентам и членам обратить особенное внимание на истязания несчастного животного и прекратили бы наконец их. Многие же из написавших нам про клячу говорят совершенно противное. „Вы не можете и не должны, пишут они, иметь какие-либо претензии на тех, которым иногда и случается ударить клячу: без этого буквально невозможно обойтись“. Они объясняют это тем, что кляча ведет себя совершенно непозволительно. Станешь ее запрягать, она дыбом становится; загляделся как-нибудь, она уже из оглобель вон выскочила; или еще лучше — ударит кого-нибудь задом. Само собой разумеется, что тут без нагайки никак невозможно обойтись. Кроме того, она ужасно отвратительна по наружному виду. Что же касается работы, то для иной она и вовсе никуда не годна. А если еще прибавить, что она очень часто топчет и пожирает хлеб и причиняет бедным мужикам громадные убытки, — то выходит, что Обществу вовсе не следует взыскивать со всякого, кто иногда ударит ее.»
Такие доносы заставили клячу тяжело вздохнуть. Она не произнесла ни одного слова, но все-таки стала слушать еще внимательнее.
Я же продолжал:
«Выслушав обе стороны „за“ и „против“ и собрав некоторые сведения от наших агентов, мы, представители комитета, постановили назначить особую комиссию, для рассмотрения и расследования дела этой клячи и для улучшения ее участи.
После того, наведя, наконец, верные и точные справки, комиссия пришла к следующему заключению: во-первых, снять с нее паршивую гриву, тщательно вычистить ее и выдрессировать немного, чтобы она не пахла мужиком; во-вторых, заставить ее, чтобы она сама желала учиться красиво шагать и правильно танцевать со всеми тонкостями, какие требуются от всех учено-дрессированных кляч[86]. Тогда только Общество будет покровительствовать ей и не допустит, чтобы ее обижали А пока необходимо смотреть за ней, чтобы не портила хлеба да не вредила другим.
Итак, проект назначения комиссии нами принят, и мы сделали все, что могли, и надеемся а скором времени с Божьей помощью привести наше решение в исполнение.
Затем смеем выразить вам, милостивый государь, свою искреннюю благодарность за верную и бескорыстную службу, а также и за ваше внимание и сострадание к животным. Можете смело надеяться на наше к вам расположение и и в то, что комитет сумеет оценить такого проницательного и способного человека, как вы, и т. д.»
Ну что? Теперь ты видишь, как «Общество» заботится о тебе? Теперь все зависит от тебя самой. Счастье твое в твоих собственных руках. Следовательно, теперь лежит на тебе святая обязанность стараться всеми силами просветиться, брать танцевальные уроки, ловко делать реверанс и соблюдать приличия.
— Ну что же ты ничего не скажешь? — спросил я наконец клячу.
— Да что я тебе скажу? — возразила кляча. — Я даже не считаю нужным тратить напрасно слова, ибо все то, что ты читал, не стоит выеденного яйца. Ты подумай только хорошенько — ведь это сумасшествие — советовать мне учиться танцевать. Во-первых, почему это непременно мне надо учиться танцевать, разве мало есть на свете простых, не дрессированных лошадей, которые не воспитывались ни на каком конном заводе, а между тем живут так, что дай Бог мне жить так, как они! Во-вторых, если я и не умею так красиво поставить ногу, как нежные, воспитанные лошади, то все-таки нельзя же меня назвать вовсе грубым, неотесанным существом…
— Да наконец, у кого же есть право не давать голодному есть и дышать свободным воздухом!..
— Думаю, что при рождении каждое живое существо не имеет понятия о танцах. Действительно, вы можете не дать ему разных нашейников — красивой упряжки с бубенчиками, но пищу, воздух и все то, без чего оно не может обходиться, — вы обязаны ему дать; оно имеет на это право, вы не смеете держать его взаперти и морить голодом, потому что этим вы отнимаете у него его жизненные права, и в особенности не смеете его бить, терзать и мучить!..
— Но главное вот что: я вовсе не желаю, чтобы ты просил и умолял чуть не со слезами, чтобы меня не мучили. Я такое же живое существо, как и все, и имею право жить и существовать наравне со всеми. А если мне все будет даваться из снисходительности, то это будет значить, что, в сущности, я не имею права жить на Божьем свете, я должна всегда быть благодарна кому-то; повторяю тебе: я хочу жить непременно на общих правах, просто потому, что я такое же существо, как и все. А впоследствии, когда со мной начнут обращаться хоть сколько-нибудь по справедливости, мы, может быть, поговорим и о танцах…
— Ну, как ты думаешь, правду я говорю?
Я хотел что-то ответить кляче, но так как я лежал на самом краю кровати, то упал с нее и, ударившись об пол, сразу проснулся…
(1873 — на идише)
(1893 — на иврите)
Перевел Иван Бунин. // «Год за годом», 1986, № 2, Москва.
Ицхок Лейбуш Перец (1852–1915)
Три дара
Пер. Л. Юдкевич
1
На небе у весов
Когда-то, много веков и поколений тому назад, где-то умер еврей.
Что скажешь! Не вечно ведь жить человеку. А раз скончался, то похоронили согласно закону и обычаю.
Как только у свежей могилы сирота прочитал заупокойную молитву кадиш, душа усопшего понеслась к небу и предстала пред судом Всевышнего…
Предстала, а весы небесного судилища, на которых взвешивают добродетели и прегрешения, уже приготовлены. У правой чаши весов с белоснежным мешком в руках стоял ангел — покровитель умершего. У левой чаши, держа в руках черный мешок, — ангел-обвинитель.
В светлом мешке находились все добрые дела умершего, в грязном — нечестивые.
Из светлого мешка посыпались на правую чашу добродетели, благоухающие, как розы, и сияющие, как звезды. А ангел-обвинитель вытащил из грязного мешка прегрешения, черные, как уголь, и зловонные, как горячий асфальт, и положил на левую чашу.
Застыла душа, смотрит и поражается: никогда не думала, что так резко непохожи «добро» и «зло»; в земной жизни часто их не различала, путала одно с другим.
Чаши колеблются: то одна из них поднимется и опустится, то другая… А стрелка качается. Стрелку лихорадит, она бросается влево, вправо…
Все на волоске!
Медленно, медленно успокаивается стрелка. Душа обыкновенного человека и дела его на весах Всевышнего! Ее обладатель не отличался ничем выдающимся: мелкие добродетели, малюсенькие грешки, пылинки, песчинки, еле заметные глазом. И все же, стоит стрелке весов податься вправо, как в небесах запевают от радости песню, слышны громкие ликующие возгласы; отклонится стрелка влево — слышен глубокий стон, достигающий престола Господня.
А ангелы знай свое: кладут и кладут не торопясь на весы поступки усопшего. Однако и воды колодца иссякают. Наконец, мешки опустели.
— Все? — спрашивает ангел — прислужник весов Всевышнего.
Ангел-покровитель и ангел-обвинитель выворачивают свои мешки. Пусто. Ничего в них не осталось. Ангел-прислужник уставил взгляд на стрелку весов. Где же она остановится?
Смотрит, смотрит, и не может понять, что происходит. Такого еще не бывало…
— Почему так долго? — спрашивает председатель судилища.
— Сейчас, сейчас, — мямлит ангел-прислужник. — Стрелка стала аккурат в самую середину!.. Грехи и добродетели одинакового веса.
— Аккурат? — переспросил кто-то их членов судилища.
— Точь-в-точь.
После долгого совещания небесный суд вынес решение: «Так как грехи не перевесили добрые деяния, то нельзя душу усопшего отправить в геенну огненную. Это с одной стороны. Но с другой, добродетели тоже не перевесили прегрешения, так не раскрывать же для души врата рая… А посему быть ей между небом и землей. И будет она там странствовать до тех пор, пока Господь не вспомнит о ней и не смилостивится, и не позовет ее к Себе».
Во исполнение решения суда ангел-прислужник взял душу, чтобы отправить ее в путь-дорогу. Душа заплакала, зарыдала.
— Почему ты рыдаешь? — спрашивает ангел. — Ты лишилась радостей рая, но зато не будешь знать мук ада…
Но душа была безутешна.
— Лучше самые тяжелые муки, чем ничто, — отвечает она. — Ничто — это страшно.
Сжалился над ней ангел-прислужник и посоветовал: «Спускайся, — сказал он, — с неба и держись близко к земле. В небо, — говорит он, — ты не смотри. Кроме звезд, ты там ничего не увидишь. А звезды — они существа холодные, они не знают милосердия, не станут просить Бога, не напомнят Ему о тебе… Заботу о странствующей душе могут проявить только праведники, находящиеся в раю… а их можно расположить к себе только подарками… красивыми дарами. Таковы повадки, — заметил с усмешкой ангел-прислужник, — современных праведников… Спускайся, присмотрись, чем там люди живут. Заметишь что-нибудь примечательное, хватай и неси в дар праведникам. Придешь с подарком, постучи в небесные ворота, сошлись на меня, откроют. Поверь, принесешь три красивых дара, и врата рая распахнутся перед тобой. Праведники уж постараются…»
С таким напутствием ангел-прислужник легонько столкнул душу с неба.
2
Первый дар
Вблизи живого мира несется бедная душа и ищет дары для праведников рая. Несется по городам и селам, залетает всюду, где только люди живут. В жару пробирается она сквозь горячие лучи, осенью — сквозь дождевые капли, летом прорезает висящую в воздухе серебряную паутину, а зимой несется вместе с падающими сверху снежинками. Смотрит-высматривает…
Увидит человека, быстро залетает ему в глаза, хочет узнать, не собирается ли он творить добро.
Увидит ночной огонек, который светится сквозь ставни, — и уж она тут как тут. А вдруг в том доме тихо и незаметно творят добрые дела.
Увы! Чаще всего она с ужасом покидает и глаза и тихие дома.
Поделиться книгой: