Помоги проекту - поделись книгой:
Петербург — город светлых «белых ночей» и темных тайн.
Встречалось даже мнение, что само основание столицы именно в этом месте есть тайна, которая никогда не будет разгадана. Потому что постройка столичного города в районе, из которого проще добраться до стран Европы, чем до своих провинций во многом выглядит нелогично. Что говорить, если даже уголь сюда дешевле завозить из Англии, а муку — из Германии. Только большинство людей именно в наличие этой тайны не верило и не верит, находя самые разнообразные подходящие объяснения для этой ситуации.
Но кроме этой тайны или нетайны, Санкт-Петербург хранил еще множество других тайн и секретов. Более приземленных, низких и грязных, наподобие тайн петербургских трущоб, описанных Крестовским в своем знаменитом романе. Или более высоких, политических и романтических, вроде тайны княжны Таракановой или апоплексического удара табакеркой в висок императора Павла. Были тайны, неизвестные никому и никем не обсуждаемые, а были не обсуждаемые, официально не существующие, но всем известные. Например — болезнь второго по старшинству наследника престола Георгия. Теперь, после гибели великого князя Николая в Японии, уже ставшего законным наследником-цесаревичем. Но многие не надеялись на то, что он сможет царствовать или даже взойдет на престол. Так как болел цесаревич настоящей «чумой века» — чахоткой, которую позднее назвали туберкулезом легких. Но заболел он совсем недавно, всего год назад. А учитывая повседневность этой болезни, которой страдало не менее десятой части населения, и таких примеров, как императрица Мария Александровна[1], прожившая с этой болезнью от семи до, по другим сведениям, сорока лет, использовать ее как предлог для отстранения Георгия от престолонаследия становилось весьма проблематично. А имелись люди, которые этого хотели. Например — супруга генерал-адъютанта и генерала от инфантерии, командующего Гвардейским корпусом великого князя Владимира Александровича, младшего брата императора. Великая княгиня Мария Павловна, она же — Мария Александрина Элизабета Элеонора Мекленбург-Шверинская, в императорской семье носившая прозвище Михень. Эта особа никоим образом не могла умереть от скромности. О ее амбициях и характере можно судить по двум фактам. Она, единственная из немецких княжон, при выходе замуж категорически отказалась переходить в православие, так и оставшись лютеранкой. А еще Двор великого князя Владимира, созданный и выпестованный ее усилиями, по своему влиянию почти не уступал императорскому. И даже пытался превзойти его. Те, кто не имел доступа в Императорский двор в силу своего положения, а это были, в том числе, богатые банкиры и купцы, все бывали на приемах у Марии Павловны. Ее мнение, её высказывания считались истиной и передавались по городу как самые громкие новости. Впрочем, ее муж, великий князь Владимир амбиции имел не меньшие, вот только характер немного другой. Своих амбиции он лелеял всегда, хотя и не стремился воплотить в жизнь любым путем. Недаром Александр III, попавший в 1888 году со всей семьей в страшную железнодорожную катастрофу, вылезая из разбитого вагона, вымолвил: — «Как же огорчится мой брат Владимир, узнав, что мы спаслись!». Гурман, жуир и бонвиван[2], Владимир рвался не столько к власти, сколько к обеспечиваемой с ее помощью возможностью потакать своим наклонностям. Но дворцовых переворотов он не устраивал и даже не пытался, скорее всего, из-за нежелания менять устоявшийся образ жизни. Поэтому его жене приходилось работать за двоих, распуская слухи и сколачивая коалиции. И вот тут-то она не стеснялась. По петербургским салонам уже распространились запущенные ею через Ольгу Пистолькорс рассуждения о том, что Николай — имя для российских императоров несчастливое. Не зря же первый Николай проиграл Крымскую войну, а второй и третий так и не взошли на престол[3].
А сегодня в роскошном «флорентийском» дворце Мария Павловна устраивала … нет, не бал и даже не прием, учитывая траур по убиенному цесаревичу, а небольшое суаре[4] — званый обед, «для своих». «Своих» собралось немного, всего две дюжины, считая и хозяев. Среди гостей, к удивлению части присутствующих, оказались, кроме представителей высшего света, послы Великобритании, Франции и Австро-Венгрии. Мария Павловна выглядела чрезвычайно оживленной и, вопреки трауру, веселой, временами даже до неприличия.
Посол Британской Империи Роберт Морриер заметил это, как только вошел во дворец, и сразу решил, что ему-то причину такого фраппирующего поведения доведут обязательно. Иначе бы не пригласили. Поэтому он спокойно поздоровался с хозяевами, отпустив дежурный комплимент княгине, и прошел в аванзал. Где получил от лакея рюмку водки в качестве аперитива и, прогуливаясь, здоровался с прибывшими на прием гостями. Отметив для себя, что над составом гостей следовало бы подумать позже, в посольстве. Слишком необычный подбор приглашенных, больше похожий… от пришедшей в голову догадки Роберт еле сдержался, чтобы не выругаться. Потому что подбор гостей отчего-то показался ему похожим на сбор группы заговорщиков. Стараясь ничем не выдать своей догадки, Морриер отошел к стоящему в углу столику, поставил на него полупустую рюмку и еще раз внимательно осмотрел гостиную. Повторный осмотр только усугубил его подозрения. Командиры лейб-гвардии Преображенского полка великий князь Константин Константинович и лейб-гвардии Семеновского генерал–майор Пенский, банкиры Лазарь Поляков и Гораций Гинцбург, промышленник-миллионер Александр Второв и послы, плюс несколько второстепенных лиц из министерств финансов и двора. Настоящая компания заговорщиков. А послы, как решил Роберт, нужны для получения иностранной поддержки. И тогда становится понятным отсутствие германского посла, который является креатурой бывшего канцлера Бисмарка и, вероятно, скоро покинет свой пост. Именно поэтому он бесполезен для возможных заговорщиков, в отличие от самого Роберта и его коллег — француза де Монтебелло и австрийца фон Волькенштейн-Тросбурга. В принципе, Морриера еще интересовал вопрос, почему пригласили именно их троих. Но сведений, по его мнению, пока было мало. Поэтому он решил пока отставить гадания и дождаться конца обеда.
Обед был самый простой, словно великий князь и его супруга таким образом хотели подчеркнуть, что придерживаются траура. Подавали навар из рябчиков с пирожками. Потом стерлядь по-итальянски, жаркое из пулярки и дичь, салат по-швейцарски. А последним блюдом — мороженое с подливкой из клубники.
Разговор за столом шел о природе и погоде. Причем почему-то о природе Крыма и Кавказа, а также о влиянии их на разные болезни. Когда речь зашла о чахотке, Роберт решил, что наконец-то все понял. Похоже, хозяева узнали что-то новое о болезни цесаревича Георгия. Кажется, болезнь наследника оказалась куда серьезнее, чем докладывали послу информаторы. А у великого князя Владимира и его амбициозной жены, очевидно, появились новые надежды. Как вспомнил Роберт, император назначил Владимира регентом до совершеннолетия наследника. Об отмене этого назначения не сообщалось, так что их гостеприимный хозяин оставался регентом. Если же принц Георгий серьезно болен, то в случае его смерти наследником становится Михаил. Которому до совершеннолетия осталось еще семь лет. То есть в этом случае у Владимира будет несколько лет для укрепления своей власти. Морриеру стало чрезвычайно интересно, что же предложат ему для передачи Форин Оффису[5] хозяева. Но даже если ничего больше не скажут, уже полученные сведения настолько важны, что требуется немедленно отправить сообщение в Лондон. Послу даже захотелось, чтобы обед поскорее закончился, чтобы пройти в курительную и поговорить «откровенно». Наконец хозяин пригласил мужчин перекурить после обеда.
И сразу же к Морриеру подошел один из гостей. Как припомнил посол — чиновник из министерства финансов.
— Приношу извинения, сэр, мы друг другу не представлены, но… разрешите присесть? — вежливо спросил он, одновременно бросив взгляд на располагавшегося в стороне, у шкафа с книгами хозяина.
— О, да, прошу вас, господин…
— Канареев, Яков Лукич Канареев, сэр Морриер, — поспешил представиться подошедший. Присел, после предложения посла. Пару минут поговорили о сортах сигар. После чего разговор, умело направляемый как Морриером, так и Канареевым, перешел к интересующим их проблемам. И оказался настолько важным, что Морриер сразу по возвращению в посольство вызвал секретаря. И надиктовал ему содержание переговоров с представителем заговорщиков практически дословно. После чего приказал немедленно зашифровать и отправить в Лондон со специальным курьером…
В тот же вечер, когда во «Владимирском» дворце гости наслаждались шедеврами кулинарии от знаменитого на весь высший свет повара, в Готической библиотеке Зимнего дворца также происходил важный разговор. Император Александр III беседовал со своим сыном, великим князем Георгием. Точнее, первоначально их было четверо, но сейчас, когда императрица Мария Федоровна вышла, забрав с собой младшего сына, великого князя Михаила, они остались вдвоем.
-… Тебе надо готовиться, Джоржи, — Александр III внимательно посмотрел на сына. — Сейчас на тебя будут давить со всех сторон, а ты пока не готов. Да и твоя болезнь… внушает опасения. Поэтому мы и отправляем тебя в Ливадию…
— Кхе, — слгка откашлялся Георгий, прикрыв рот платочком. — ПапА, я все понимаю. Но если что, не дай бог… Ялта не лучший вариант. Прости меня, папА, но я поручил своему адъютанту отыскать специалистов и подобрать все известные материалы о местах… в которых можно проживать с такими болезнями. Подобрать такие, которые находятся рядом со столицей или, в крайнем случае, в Европейской части России. Чтобы ни у кого не возникло, кхе-кхе…, — цесаревич откашлялся, вновь прикрывшись платочком, — никаких посторонних мыслей.
— Ты не доверяешь врачу и дяде Володе? — изобразил удивление император. — «Генерал»[6] понимает субординацию и не позволит себе нарушить порядок наследства в Семье … А Алышевский[7]…
— Не то, чтобы не доверяю, папА, но… Алышевский, конечно, врач опытный, но мне кажется, стоило бы проконсультироваться с другими специалистами… Что же касается дяди Володи… Раньше, пока меня это не касалось, я просто не обращал на это внимания. Что сам дядя Володя не решится нарушать порядок престолонаследия … я еще верю. А вот в тете Михень не уверен. Как и в том, что дядя устоит, если она решится, что я и Мишкин должны уступить престол дяде… или его сыну…
— Что ж, полагаю, в твоих рассуждениях есть резон, — подумав, согласился Александр III. — МамА все еще надеется, что Алышевский ошибся…
— Как бы мне этого хотелось, — вздохнул Георгий. — ПапА, а вы… не едете?
— Нет, Джоржи, мой мальчик, — печально вздохнув, ответил Александр. — В свете происходящих событий даже в выезд в Гатчину может оказаться… ошибкой.
— Неужели вас так волнуют… японцы? — удивился Георгий.
— Нет. Джоржи, не эти азиаты тому причиной. Опять зашевелились англичане… и что-то непонятное у германцев происходит.
— Но они же участвуют вместе с нами в походе против японцев? — удивился Георгий.
— Участвуют, — согласился император, — но при этом их угольщики так и не прибыли вовремя в Бомбей. А англичане настаивали на «правиле двадцати четырех часов[8]». И пришлось часть эскадры выводить в море, а часть отправлять в Гоа. И брать тот уголь, что есть, — он поморщился, — небоевой. Так что Казнаков опять задерживается, а у нас на Дальнем не все хорошо… Еще и канцлер у германцев спит и видит, как бы с англичанами против нас сговориться. Я приказал Гирсу и Ванновскому для тебя выписки сделать, почитаешь в дороге.
— Сделаю, папА, — ответил Георгий, — А что у нас с флотом?
— Завтра дядя Алексей и Чихачев[9] с докладом придут. Будешь при нем присутствовать Ты у меня в этих морских делах лучше разбираешься, послушаешь и подумаешь. А перед отъездом еще обо всем поговорим, — император с трудом встал из кресла. Вслед за ним поднялся и Георгий. — Устал я что-то, Джоржи. Пойдем отдыхать, — предложил Александр сыну.
В тот же вечер к одному из особняков на Парковой улице один за другим подходили мужчины. Остановив извозчика у одного из соседних домов и расплатившись, они неторопливо фланировали по улице. Потом неожиданно сворачивали в гостеприимно открытую калитку в заборе, окружающем особняк и проходили по двору к флигелю. Стучали дверным молоточком три раза с неравными промежутками и заходили в открываемую молчаливым привратником дверь. После чего поднимались по лестнице на второй этаж и заходили каждый в свою комнатку. Из знакомого шкафчика каждый из них извлекал белый кожаный фартук, молоток, мастерок каменщика и циркуль, а некоторые — и муаровую перевязь с эмблемой, которая свидетельствовала о высокой — третьей — степени масонства. После чего каждый собрат молча проходил по коридору в комнату, декорированную символами, превращающими ее в храмину.. Затянутая пола до потолка черной тканью, она освещалась тусклым светом свисавшего с потолка светильника. Именуемого на языке тайных лож вольных каменщиков «лампадом треугольным», в котором три тонкие свечи давали «свет трисиянный». В комнате стоял стол и несколько посдтавок с разнообразными символами в виде черепов, костей и прочих могильных атрибутов. Из глазниц черепов выбивалось синеватое пламя. На столе, кроме черепа и костей лежала раскрытая библия и стояли песочные часы. На новичков, ищущих посвящения, все это действовало волнующе, особенно стоящий в одном из углов человеческий скелет с подсвеченной надписью над ним: «Ты сам таков будешь».
Каждый входящий делал полагающиеся знаки, затем шел к другой стене. Обнаружив среди темной ткани выкрашенную черной краской дверь, снова трижды стучал молотком. Заунывный, как бы замогильный, голос из-за двери спрашивал: «Для чего вы пришли сюда? Чего хотите вы от нас?» Пришедший масон так же заунывно отвечал: «Премудрости, добродетели, просвещения». За дверью трижды ударял молоток, створки отворялись, и «брат» входил в просторный зал со стенами затянутыми голубыми тканями, украшенные золотыми символическими изображениями. У восточной, на возвышении располагался престол — масонский жертвенник. А за ним стояло кресло управляющего ложей Великого Мастера. На престоле выделялось лазоревое шелковое покрывало с густой золотою бахромой. Балдахин, осеняющий престол и кресло Великого Мастера, также голубого шелка, был испещрен золотыми звездами, среди коих в сиянии ярких золотых лучей сверкал треугольник. На деревянных стульях и креслах, крашенных белым лаком и обитых лазоревым бархатом для мастеров и белым атласом для прочих братьев, расположились в итоге человек двадцать пять членов масонской ложи. В миру это были известные Петербургу адвокаты и светские лица, титулованные и нетитулованные, предприниматели и купцы первой гильдии. Но здесь и сейчас все они были братьями, собравшимися, чтобы решить, как лучше «вести профанов к свету и истине грядущего века процветания». Тем более, что сегодня к ним прибыл «брат» Эфраим Эверсон из далекого Альбиона, обещавший рассказать некие важные новости о происходящем в мире и отношении к этому «братьев-каменщиков»…
Примечания:
[1] Мария Александровна — супруга Александра II и мать Александра III. По некоторым данным заразилась туберкулезом в 16 лет, во время жизни в Германии, по другим — на 48 году жизни. Умерла в 1880 г., прожив 55 лет и родив 6 детей
[2] Гурман — лакомка, любитель тонких и изысканных блюд. Жуир — человек, ищущий в жизни только наслаждений. Бонвиван — любитель жить в свое удовольствие, богато и беспечно
[3] Напомню, что у Александра II был старший сын Николай, наследник престола. Умер в 1865 г., в результате императором стал его брат Александр III Александрович. Третий Николай — сын Александра III, в нашей реальности ставший императором, а здесь — погибший в Оцу
[4] Суаре — званый вечер
[5] Министерство иностранных дел Британии
[6] Так называл великого князя Владимира Александр III
[7] Лечащий врач великого князя Георгия, первым поставивший ему правильный диагноз
[8] Во время войны корабли воюющих стран могут находится в нейтральном порту не более 24 часов для приемки припасов и исправления повреждений
[9] Н.М. Чихачев — управляющий делами Морского ведомства (в нашей реальности — с 1888 по 1896 год), подчиненного генерал-адмиралу великому князю Алексею, как главному начальнику флота
Дальний поход. Далекая война
«… Не удивительно, что эта война на задворках мира встречена в большинстве стран мира если не с энтузиазмом, то с пониманием и поддержкой. Имеющая благородные оправдания военная экспедиция русского царизма против развивающейся азиатской страны выгодна, если присмотреться внимательнее, очень и очень многим. Начнем с главного действующего лица — России. Потеряв наследника, царская семья получила возможность отвлечь своих подданных от накопившихся внутренних проблем, в том числе и от разразившегося в этом году голода… Флотские офицеры приобрели возможность реабилитироваться после поражений Крымской войны и показать необходимость военного флота для России. … Промышленники и круги, настоявшие на строительстве Великого Сибирского Пути[1], получают дополнительные аргументы для обоснования необходимости стройки и новые заказы. Можно уверенным, что строительство железнодорожной магистрали будет всемерно ускорено…. Второй страной, получающей выгоду от сложившейся ситуации, становится Франция, укрепляющая за счет совместного участия в экспедиции возникшее сближение с Россией. … способствует укреплению ее позиций на Дальнем Востоке. … Германия, включившись в совместное с Россией и Францией предприятие, может рассчитывать если не на улучшение отношений с этими державами, то на сохранение прежних отношений с Россией… Выигрывает, надо признать, даже Великобритания. Россия отвлекается от своей борьбы за Проливы, доставлявшей кузенам столь много хлопот … Япония, потратившая ресурсы на борьбу против экспедиции окончательно становится ее вассалом… торговля в Корее английскими товарами как с японским, так и с китайским посредничеством, продолжится, … японцыконкурировать своими дешевыми товарами не смогу… Проигрываем во всем этом только мы, американцы. Мы теряем рынок сбыта товаров нашей сталелитейной и машиностроительной промышленности… потребителя продовольственных товаров… На Тихоокеанском побережье Азии появляется еще один имперский игрок, стремящийся закрыть свободную торговлю в Китае и отменить «правило открытых дверей»… Возможно даже, что появятся затруднения у наших парней, занимающихся добычей котиков…», — на этом предложении Петр остановился. Дальше шло совершенно неинтересные для него рассуждения типичного американского купчины — торгаша о торговых рынках, преференциях и пошлинах. Но в целом статья в «Сан-Франциско Экзаминер» Анжу заинтересовала. Не совсем обычный, во многом спорный, но очень интересный взгляд на происходящее в мире. Мичману даже захотелось узнать, кто такой этот «полковник Хаус» и какое отношение он имеет к армии и почему так не любит Россию. Но Петру тут же пришла в голову мысль, что полковник, скорее всего, воевал на стороне южной Конфедерации. А Россия, как известно, поддержала северян, так что южанин никак не мог относиться к ней иначе, чем с неприязнью. Его отношение к России нисколько не интересно, решил в конце концов Анжу. Но некоторые высказанные им мысли стоит обдумать тщательнее и поговорить о них с лейтенантом де Ливроном. У Сергея Рудольфовича порой появляются очень интересные и неординарные мысли о событиях в мире…
Индийский океан встретил штормом, не слишком сильным, но вполне серьезным. Корабли качало, словно на качелях, и валяло с борта на борт так, что даже у бывалых моряков ком начинал подкатывать к горлу. Продолжалось это безобразие почти трое суток. На завтрак, обед и ужин в кают-кампании «Николая» собирались далеко не все офицеры. Как себя чувствовали армейцы, солдаты и офицеры, на транспортных судах, Петр даже и не пытался себе представить. Но с другой стороны, сразу показав свой норов, потом Индийский океан уже не доставлял никаких хлопот. Так что в Бомбей эскадра добралась почти без приключений, если не считать поломки в машинах некоторых кораблей и необходимость дозагрузки угля прямо в море. Вот только внезапно выяснилось, что англичане считают происходящее войной и отводят на стоянку кораблей всего двадцать четыре часа. Поэтому от бомбейской стоянки в памяти Петра осталась только страшная жара, напоминающая о парной русской бане, и адская смесь запахов с берега вперемешку с вонью от воды и угольной пыли. Но в Бомбее ему удалось купить у одного из торговавших с лодки туземцев и пачку относительно свежих английских газет. Среди которых неожиданно оказалась и неизвестным путем попавшая в Индию американская, которую он сейчас дочитал. А дочитав, решил выйти на палубу, чтобы хотя бы немного освежиться.
Хотя сейчас, как говорили, в Аннаме был не самый жаркий сезон, но погода стояла такая же, как в Бомбее. Так что долго находиться в каюте или кают-компании, даже при открытых иллюминаторах было тяжело. Даже спать многие предпочитали на палубе, а не в собственной койке. Но сегодня уйти от судьбы мичману оказалось не суждено. В кают-компанию зашел Руднев. Старший офицер выглядел необычно — расстроенным и даже где-то злым.
— Вот вы где, Петр Петрович, — сказал он с необычной интонацией. — Отдыхаете?
— Так точно, Всеволод Федорович, — удивленно подтвердил Анжу, лихорадочно перебирая в уме, в чем он или его подчиненные могли провиниться.
— Представляете, только что адмирал приказал все корабли перекрасить в черный цвет, а трубы в желтый. И с черной, … мать, каемочкой, — зрелище ругающегося Руднева, получившего уже среди мичманов прозвище «Дипломат», ввело Петра в ступор. — Я не нашего адмирала в виду имею, а тех, кто ему такую идею подал, — неожиданно пояснил Руднев — Не помните, кто недавно на палубе про «черные корабли» командора Перри рассказывал? Вот и я не помню. Заняться нам больше нечем! Но теперь нам занятие нашли. Так что можете обрадовать своих минёров и гальванеров — на малярные работы, под вашим командованием. Это же додуматься надо — в тропиках краситься в черный цвет. Я уже промолчу про то, какими красивыми мишенями мы будем для японской береговой артиллерии …, — Руднев хотел добавить что-то еще, но посмотрев на медленно краснеющего Анжу, закончил. — Приказ вы получили, выполняйте.
— Есть, — ответил Анжу и деланно — строевым шагом, демонстрируя таким образом свое отношение к приказу, прошел мимо старшего офицера.
А потом началось…
Матросы день за днем смешивали штатные, имеющиеся на каждом корабле белила с угольной пылью и сажей, получая черную краску. А потом часами висели на беседках вдоль бортов и труб. Размахивая кистями, они вполголоса матерно поминали всех — от мичманов, до государя. За несколько дней корабли приобрели вид необходимый, по мнению адмирала, для успешных боевых действий. А руководивший работами мичман Анжу получил новое прозвище «Маляр». Вот только через пару дней всем стало не до того. Эскадра покинула гостеприимную бухту Камранга[2] и отправилась к новому месту базирования, расположенному совсем рядом с Японией, в китайском порту Цзяо-Яо. По пути к ним присоединились и французы, до того располагавшиеся в Сайгоне, а затем и германцы, нашедшие приют на испанском Гуаме. Оказалось, что и немцы и французы также перекрасили свои корабли в черный цвет, только трубы у немцев были серого, а у французов — голубого цвета.
Огромные колонны кораблей и судов, коптящих небо дымами из труб, неторопливо прошли через Южно-Китайское море. На пару дней армада задержалась на Формозе, дозагрузившись углем и, наконец, остановилась в Цзяо-Яо. Как оказалось, с июня прошлого года вместо военно-морского порта началось строительство города Цинь-Дао. Но, учитывая типичные для китайцев проблемы с финансированием и организацией, города фактически еще не было. Так что размещать армейские экспедиционные силы на суше пришлось по-походному, в палатках. Впрочем, армейцы не возражали против палаток, их интересовало только одно — оказаться на твердой земле вместо надоевших за время плавания кораблей. Пусть ненадолго, на несколько дней отдыха, так как адмиралы решили, что начнут боевые действия через несколько дней, после небольшого отдыха и исправления механизмов на кораблях…
Анжу, который в бою должен был командовать кормовой батареей противоминных орудий, стоял на палубе и с интересом рассматривал в бинокль приближающийся берег с маяком, торчащим на возвышенности, среди пиний. Высокие горы, темно-зеленые от покрывающего их леса, почти отвесные скалы. Красивые виды, которые скоро должны затянуться дымом неизбежных пожарищ…
— Япошки открыли огонь! — одновременно с докладом наблюдателя вода залива поднялась вверх огромным столбом. Явно нервы не выдержали у артиллеристов, все-таки такая армада приближалась к берегам Японии впервые.
— Право три, эскадре приготовиться к открытию огня! — приказал контр-адмирал Николай Иванович Казнаков, продолжая следить за берегом в бинокль.
Нагасаки до печального происшествия с цесаревичем был одним из основных пунктов базирования русской Тихоокеанской эскадры. Поэтому окрестности города, включая батареи береговой обороны, знали немногим хуже самих японцев. Так что сейчас адмирал всего лишь пытался обнаружить, что нового успели построить и оснастить японцы за время похода второй эскадры через «семь морей». Как оказалось, построили, но не так уж много. Все же ресурсы островной империи, только начавшей перевооружение, оказались не слишком велики. А требующее защиты побережье — слишком большим. Поэтому к имевшимся трем батареям тяжелой береговой артиллерии добавилась, судя по засеченным вспышкам, только одна, из четырех тяжелых орудий калибром не более чем в шесть дюймов.
— Скверно стреляют японцы, господа, — заметил Николай Иванович. — Никак не пристреляются по нашим кораблям, идущим по заранее известному фарватеру с малой скоростью. Полагаю, здесь нас не ждали и поэтому отправили сюда не самых лучших канониров. Передайте — кораблям занять намеченные позиции и по готовности начать обстрел. Ну и мы начнем, благословясь. Командуйте, Яков Аполлонович, — приказал он командиру броненосца, капитану первого ранга Гильтебрандту.
Броненосец чуть довернул и, плавно замедляя ход, устремился к назначенной позиции. Старший артиллерист корабля, лейтенант Николай Бухвостов напряженно всматривался в берег, на котором время от времени мелькали вспышки выстрелов, тут же затягивающиеся пороховым дымом.
— Пора, — пробурчал сам себе Николай негромко. Это замечание услышал только Гильтебрандт, стоявший неподалеку. А вот следующую команду услышали уже все. — Пристрелочным, шестидюймовое номер один… Огонь!
Но тут громыхнуло оглушительно и намного сильнее, чем ожидали на мостике, так как вместе с правой носовой шестидюймовкой выстрелили обе двенадцатидюймовки. В воздухе над морем, неподалеку от берега полыхнул разрыв, оставив себя клуб дыма. Второй снаряд взорвался в воздухе перед позицией батареи тяжелых орудий, которые должны были выстрелить через полминуты. Но выстрелило лишь одно. Второе почему-то молчало.
— Чем стреляли? Неужели сегментными? — удивился Казнаков.
Бухвостов быстро отправил вестового в башню. Пока тот бегал туда и обратно, броненосец и японское орудие обменялись залпами. Рядом с ограждением батареи взорвалось четыре тяжелых снаряда, два двенадцатидюймовых и два — девяти. А броненосец поймал очередной японский снаряд, только теперь не шестидюймовый. Корпус броненосца содрогнулся от удара. Тяжелый, весом в пятнадцать с небольшим пудов, снаряд двадцатисемисантиметровой французской пушки врезался в каземат девятидюймового орудия, снес его с расчетом и устроил пожар на батарейной палубе.
Вообще, пожары разгорались уже и на «Дмитрии Донском» и на «Герцоге Эдинбргском». Из четырех броненосных кораблей русской эскадры не горел пока только «Император Александр I». Но и на нем из четырех орудий бортового залпа калибром в девять и двенадцать дюймов стреляло только три. Не меньше досталось и участвовавшему в обстреле немецкому «Дойчланду». Старенький казематный броненосец исправно горел в нескольких местах и потерял носовую двадцатиодносантиметровую пушку и пару пятнадцатисантиметровых. Но каземат его б[3]ыл цел и обращенные к берегу четыре двадцатишестисантиметровки исправно посылали на берег снаряд за снарядом. Надо заметить, что корабельная артиллерия стреляла не хуже, заставив замолчать уже примерно половину японских орудий. Но перестрелка могла тянуться еще долго, если бы Казнаков не приказал стрелять сегментными снарядами. Вообще-то эти снаряды предназначались для борьбы с миноносцами. Представляя собой нечто вроде шрапнельного снаряда, они поражали атакующие минные кораблики облаками тяжелых дисков, разрезанных на сегменты, либо стержней. Эти тяжелые поражающие элементы пробивали корпус миноносца, поражали его вооружение, механизмы и экипаж. Но, как оказалось, столь же неплохо они действовали и против открытых береговых батарей. Пришлоьс, правда, приблизиться к берегу, так как предназанченные для заградительной стрельбы снаряды разрывались относительно недалеко от кораблей. Часть снарядов при этом разрывалась слишком рано. Зато остальные, долетевшие до берега, калечили и убивали людей и повреждали сами орудия. Причем в отличие от легких шрапнельных пуль, тяжелые сегменты и стрежни пробивали даже щиты пушек…
Анжу чувствовал себя князем Болконским на Бородинском поле. Все его четыре скорострелки в бою не участвовали. А он сам просто ходил по палубе от одного спонсона с орудием к другому, наблюдая перестрелку со стороны. И как полк Болконского нес потери, так и его расчеты потерляи троих убитыми и семерых ранеными от разрыва шестидюймового снаряда на палубе. Петру повезло, один из осколков всего лишь порвал мундир и оцарапал ему плечо, поэтому, наскоро перевязавшись он остался в строю. Ему хотелось поучаствовать в десанте, но офицеры туда уже были назаначены. Петру оставалось лишь наблюдать за спускающимися шлюпками и их отплытием…
Со времен монгольских вторжений[4] тринадцатого века на японские берега не ступала нога завоевателя. Даже разрушившие режим самоизоляции американцы не пытались высадить десант, ограничившись заключением под дулами пушек договора с правительством страны. «Черные корабли» коммодора Перри, открыв для Японии мир, в тоже время поселили в японские души страх перед своей неодолимой мощью. На что воинственные и гордые японцы ответили согласно своему менталитету, приняв вызов и собираясь стать сильнее пришельцев. Для чего и начали модернизацию, перенимая все полезное у других народов. Но не успели… Опять появились черные корабли и, как ни молились японцы, никакой божественный ветер их не остановил. Французы, взяв вместе с собой пару китайских крейсеров-канонерок, начали один за другим освобождать острова Рюкю от японских властей и гарнизонов, возвращая архипелаг Люцю под китайское управление. А русские и немцы высадились на Кюсю…
Высадка началась еще до того, как броненосцы полностью подавили огонь береговых батарей. Обогнув ведущие перестрелку с берегом корабли, русские крейсера-клипера ворвались в гавань и начали высаживать десант на шлюпках, вооруженных пушками Барановского. Попытки артиллерийским огнем отразить высадку были подавлены огнем крейсеров и лодочной артиллерии. А затем на берег выплеснулась волна вооруженных берданками, револьверами и тесаками моряков и стрелков с новейшими магазинками. Понесшие потери, разъяренные русские солдаты схватились с защищавшими порт японцами. Пока шла рукопашная и перестрелка, артиллеристы успели переставить пушки Барановского на лафеты. При поддержке стреляющих картечью орудий, десант оттеснил японцев от причалов. К которым практически без промедления стали подходить и разгружаться транспортные пароходы. Первыми высадились гвардейские стрелки и две горные батареи артиллерийской бригады. Стрелки, вооруженные новейшими опытными магазинками Мосина и Нагана, а также горные орудий и пушки Барановского помогли оттеснить противника еще дальше вглубь города. Бои шли ожесточенные. Вместе с солдатами регулярного пехотного полка и резервного батальона японцы бросили в бой ополченцев, вооруженных чем попало, вплоть до сабаль и кинжалов. Но огневой превосходство было на стороне лучше вооруженных русских войск. К тому же они непрерывно получали пополнения с подходивших один за другим пароходов. Кроме пехоты, русские и высадившиеся вместе с ними германские егеря выгрузили также пару батарей картечниц Гатлинга-Горлова, Максима и Лёве-Максима. Огонь которых, вместе с картечью и шрапнелями десантных орудий Барановского, производил страшные опустошения в шеренгах японской пехоты. Впрочем, японцы тоже оказались хорошо вооружены. Регулярная японская пехота стреляла по наступающим из магазинных винтовок Мурата. И если бы не гвардейские стрелки с магазинками Мосина и Нагана и не картечницы, но десант понес бы еще большие потери.
Бои на улицах продолжались до вечера и затихли сами собой из-за возникших в городе пожаров, разделивших обороняющихся и наступающих. Но русские не только закрепились в городе. В высаженной на берег сводной гвардейской пехотной дивизии имелся сводный полк кавалерии. Коней для него везти через полмира не стали, а закупили в Австралии. Там же, где закупали коней для свой кавалерии японцы. И как только экспедиционный батальон Преображенского полка перехватил одну из ведущих из города дорог, по ней глубь острова отправили три эскадрона с картечницами на повозках — для разведки и создания паники в тылу обороняющихся. Далеко они не ушли, но пару отрядов ополченцев с холодным оружием и кавалерийский полк дивизии побили. Оказалось, что в рукопашной японские кавалеристы русским уступают. А в перестрелке сильно помогли одноствольные картечницы Максима, установленные на легкие пароконные повозки. Установили их, кстати, по предложению немецких офицеров, рассказавших, что у них в гвардии проводились испытания картечниц Норденфельда на таких повозках. Но даже перевес в огне русской кавалерии помог слабо. Со всех сторон их пытались отрезать отряды ополченцев и резервные роты. Поэтому генерал-майор Греков приказал возвращаться к десанту. Отступая, кавалеристы оказались в тылу резевного японского батальона, атаковавшего занявших деревню Иноса семеновцев. Внезапный удар кавалерии с тыла, а семеновцев с фронта заставил японцев отступить. Бой этот, ничем особым не примечательный, запомнился в Японии подвигом полковника Осимы Ёсимасы. Который остановил бежавших солдат, всего около взвода, и перешел с ними в контратаку против русских кавалеристов, сумев захватить даже одну картечницу Максима.
Несмотря на подвиги и сосредоточение вокруг Нагасаки почти всех свободных сил, отбить город у русских японцам не удалось. А тем временем китайцы объявили о возвращении архипелага Люцю (Рюкю). А в Токийском заливе произошел еще один бой между русским и японским флотом, закончившийся победой русских крейсеров…
Примечания:
[1] Часто использовавшееся в то время название Транссибирской магистрали
[2] Камранг — в то время так называлась в русских документах Камрань. Аннам — Вьетнам. Формоза — Тайвань. Цинь-Дао — Циндао, порт и город, ставший в нашей реальности колонией Германии в Китае
[3] В третьем томе (часть 2) книги «Война и мир», князь Болконский командует стоящим в резерве полком. Который несет потери от артиллерийского огня французов до непосредственного участия в бою
[4] В 1274 и 1281 годах, во время правления Хубилая, внука Чингиз-хана, монголы дважды попытались захватить Японию. Оба вторжения провалились, согласно преданиям из-за того, что основные силы флота погибли во время сильнейших тайфунов. Тайфуны в японской литературе были названы «божественным ветром» — камикадзе
Боротьба триває
Знаменитые белые ночи столицы еще не набрали полную силу, поэтому на улицах постепенно темнело. По улицам бегали фонарщики с лесенкой, взбираясь на каждый фонарь и зажигая его своим фитилем. Живое пламя в фонарях о приседало от ветра, то опять разгоралось Вдоль набережных Невы тянулись бесконечные ровные цепочки фонарей, и вдали их огоньки сливались в одну тонкую нить, которая всегда дрожала и переливалась, отражаясь . Посреди этих живых светящихся линий огоньков сияли белым и неподвижным светом ряды фонарей в центре города и возле дворцов. Это горели первые электрические фонари Петербурга, оснащенные лампами Яблочкова. Здесь же, ближе к окраине, фонари светились тускло и неровно. Компании, обслуживающие эти районы, экономили на газе, стараясь получить побольше прибыли.
Вагон конки дребезжал, раскачиваясь сбоку на бок на неровно проложенных рельсах. Впрочем, пара гнедых лошадёнок, мотая головами, усердно тащила вагончик. Заметно было, что лошадьми хорошо ухаживают. Во всяком случае, лучше, чем за вагоном, грязноватым и запущенным. Даже окна настолько запылились, что трудно было понять, где сейчас едет вагон. А ехать очень далеко, за Невскую заставу и пропустить нужную остановку было бы обидно. Тем более, что когда Владимир садился в вагон конки, следом за ним вскочил на подножку маленький неприметный человечек в сером пальто. Его заметил Владимир на остановке. Слишком неприметный, слишком невзрачный для простого прохожего. К тому же слишком старательно закрывавший лицо газетой «Копейка», изображая, что ее читает. А сам явно поглядывал за Владимиром. «Филер[1]», — сразу подумал Владимир. И понял, что не ошибся, когда человек неожиданно бросил газету и побежал к вагону.
Пришлось сесть поближе к выходу, чтобы успеть выйти на нужной остановке, на которой можно ускользнуть от навязчивого соглядатая. При этом, притворяясь дремлющим, из-под прикрытых век напряженно вглядываться в окно на двери, чтобы не пропустить нужную остановку… Вот, наконец, мелькнул знакомый фасад доходного дома. Следующая остановка. Вагон притормозил у поворота и остановился как раз напротив нужного дома.
— Кому сходить? — спросил кондуктор. Никто не ответил, кондуктор просигналил, и вожатый тронул поводья. Лошади двинулись вперед, вагон покатился. Вот тогда Владимир вскочил с места и выпрыгнул из конки. И со всех ног бросился бежать к проходному двору. Позади слышался суматошный звон колокола. Конку остановили, с передней площадки соскочили вагоновожатый и кондуктор. Явно с намерением если не оштрафовать, то по-простому набить лицо нарушившему правила пассажиру, одетому как небогатый мещанин. Но Владимир Ильич уже добежал до проходного двора и юркнул в ворота. Перед этим убедившись, что филер тоже соскочил с конки, да поздно. Пока эта тройка суетилась, Владимир через проходной двор выбрался на другую улицу и спокойно пошел на встречу с товарищами.
Кружок, включавший в себя несколько рабочих, увлеченных изучением марксизма, студентов, и преподавателей собирался на квартире Ивана Бабушкина. Иван работал слесарем на механического заводе, по имени хозяина называвшимся Семянниковским, за Невской заставой. Сам Бабушкин успел побывать «в людях», в услужении у хозяина в торговой лавке. Это были одни из самых забитых и несчастных работников во всей России, полностью зависящих от воли хозяев, почти рабов. Избитый хозяином, истощенный подросток попал в больницу и с трудом выжил. Через знакомых его удалось устроить учеником слесаря в торпедные мастерские Кронштадтского военного порта. Здесь платили больше, хоть ученикам и приходилось переживать унижения со стороны мастеровых. Талантливый ученик, Иван быстро стал прекрасным специалистом, но так и оставался подмастерьем, пока не сумел уволиться и перейти на завод. Пережитое привело Ивана к мысли о необходимости полного изменения общества, а затем и в кружок революционеров. Который сегодня должен был собраться у него на квартире, чтобы послушать приехавшего из Самары «товарища Николая» с лекцией о народниках и почему марксистам с ними не по пути…
На следующий день в квартире, преданной Охранному Отделению, встретились тот самый читавший газету мужчина и его начальник, жандармский штабс-капитан Сергеев.
— … Значит, ваше благородие, я и сел в конку, чтоб домой успеть. А этот… «Кудрявый», отчего-то задергался. Чем меня в сумление и ввел. Если человек порядочный, отчего ему волноваться? А вот какой-нибудь ворюга али революционер очень даже может расстроиться, решив что я за специально за ним слежу. На ворюгу вроде не похож, одет по-мещански, лицо чистое. А вот напомнил он мне судейского какого-нибудь, отчего я и решил, что это революционер. Так что устроился я в уголке вагона так, чтоб он меня видел, а я — его…
— Помогло? — ухмыльнулся штабс-капитан.
— А как жа, ваше благородие? — ухмыльнулся в ответ филер. — Господин сразу сделал вид, что задремал. А сам так и зыркает в переднее окошко, так и зыркает. Ну, я сразу и понял, что на остановку у дома Игнатьева нацелился. Там двор проходной, с тремя другими связанный, как вы помните, ваше благородие. Только ведь и я не лыком шит. Он сразу после того, как вагон поехал, выскочил. Кучер да кондуктор вагончик-та тормознули и за ним. Ну и я показался, чтоб ему ускорение придать. А сам конских работничков поторопил и на ближайшей остановке к выходу со тех дворов, что к Нарвской заставе ведет, оказался быстрее «Кудрявого». Он меня не заметил. Решил, как я думаю, что ушел от меня дворами. Так что я за ним проследил до дома и обратно до меблирашек[2], в которых он поселился. Удалось узнать у дворника, что приехал сей господин с Самары, назвался учителем Николаем Петровичем Нестеровым. Полагаю, имя и фамилия придуманы, как и профессия. На учителя сей господин совершенно не похож, по поведению — студент или судейский из недавних студентов. А город точно указал, дворник сам слышал, как он посыльного на вокзал за обратным билетом отправлял.
— Что-нибудь еще важное? — записав что-то себе для памяти, спросил Сергеев.
Поделиться книгой: