Помоги проекту - поделись книгой:
— Неужели у вас нет ничего похуже и постарее?
— Никак нет, — ответил Петр.
— В таком случае, как я понимаю, скоро будет, — неожиданно улыбнулся он, — скажите старшему боцману, что я приказал отпустить в ваше распоряжение одного унтер-офицера и восемь человек матросов с двумя брандспойтами. Надо проверить междудонное пространство, возможно что после последнего испытания на ходу туда просочилась вода. Поручаю вам проверить состояние дна, откачать оттуда воду и очистить его.
— Есть,- коротко ответил Анжу и отправился разыскивать старшего боцмана.
Руднев был прав, сказав, что у мичмана скоро будет старое и дранное рабочее обмундирование. Всего через каких-нибудь полчаса Петр уже не выделялся на фоне рабочих и команды броненосца своим блестящим и белоснежным видом. А его новенький костюм покрылся самыми живописными пятнами угля, сурика, машинного масла и самой неаппетитной грязи, и в некоторых местах, особенно на рукавах, уже появились и дыры.
Эта его первая работа на броненосце навсегда запомнилась молодому мичману. Приходилось работать в страшной духоте, в низком междудонном пространстве, где можно было стоять, лишь согнувшись в три погибели, пролезая туда сквозь узкие горловины. Застоявшаяся вода, которую выкачивали брандспойтами, издавала отвратительный запах. Доказывавший, что рабочие, работавшие тут, пользовались междудонным пространством для целей, которым эта часть корабля отнюдь предназначена не была и для которых на судне имелись учреждения, носящие совершенно иное название. В этой зловонной жидкости плавала масса всевозможной дряни и мусора, помпы часто засорялись, и их приходилось чистить. Затем рабочие подтягивали кингстоны и зачеканивали обнаружившиеся места, из которых просачивалась вода. После проверки очередного отсека, немного передохнув, рабочая команда отправлялась в следующий. И все повторялось сначала. Но эти первые впечатления на первом корабле, на котором ему довелось служить, эта проза действительности, столь не гармонирующая с поэтическими мечтами мичмана, назначенного на корабль, идущий на войну, нисколько его не обескуражили. Выбравшись поздно вечером из этой преисподней на верхнюю палубу Петр наслаждением, разминая спину, вдыхал чистый воздух. Если, конечно, воздух в Кронштадтской гавани, полный дымов из труб военных кораблей, миазмов, приносимых ветром с суши и поднимающихся с застоявшейся воды, можно было назвать считаться чистым. Отдыхая он в тоже время с чувством глубокого удовлетворения рассматривал свой разодранный и покрытый пятнами китель. И думал, что если бы кто-нибудь предложил бы сейчас променять вонючее междудонное пространство броненосца на блестящую палубу императорской яхты, он совершенно осознанно отверг бы это предложение…
А дальше потянулись быстро пролетающие один за другим дни, заполненные служебными заботами и хлопотами. Петр смог увидеть, как ловко управляя действиями крановщика, ластовый капитан[1] такелажмейстер порта Поздеев подводил висящую на талях броневую плиту. Работа была, бесспорно, ювелирная. Требовалось подвести плиту вплотную к борту таким образом, чтобы броневые болты пришлись бы как раз против просверленных для них в борту дыр. И это требовалось делать управляя положением плиты в трех плоскостях через посредника и представляя всю работу в уме. Причем малейшее отклонение в одной из плоскостей сводило на нет всю работу. Но такелажмейстер и крановщик оказались настоящими виртуозами своего дела, поэтому к восемнадцатому мая установили все плиты бронепояса и барбета на место. После чего рабочие зачеканили стыки и несколько дней большая часть команды занималась покраской борта.
Наконец настал день, когда покраска была закончена, а работы на борту в основном завершены. Обрадованный этим Анжу обдумывал возможность отпросится в увольнение на берег, когда совершенно неожиданно его вызвал командир корабля .
— Петр Иванович, — после обмена приветствиями начал разговор Яков Аполлонович, рассматривая живописный костюм мичмана. Напоминавшего, если судить по отражению в зеркале, настоящего неаполитанского лаццароне[2]. — Вы у нас совсем заработались и даже на берег не сходите. К тому же слегка запустили свое обмундирование, что в свете предстоящего визита французской эскадры не есть хорошо. Посему, возьмите-ка сейчас своего вестового, получите деньги у ревизора в счет будущего жалования и отправляйтесь к «старине Шварцу». Он вам быстро и недорого построит новые мундиры первого срока, — улыбнувшись, Гильтебрандт пояснил, как найти этого, широко известного в узких кругах, умелого портного. И отпустил Анжу заниматься обновлением гардероба, а заодно отдохнуть на земле от корабельной сутолоки.
Пока мичман Анжу строил себе новый мундир, он сумел узнать кое-что и о предстоящем визите. Как оказалось, идея дальнего плавания французской Эскадры Севера появилась в августе 1890 года. В марте текущего года все вопросы, связанные с этим визитом, были решены. И к началу июля в Кронштадт должна была прибыть эскадра в составе броненосцев «Марсо» и «Маренго», броненосцев береговой обороны «Рекэн», «Фюрьо», крейсера «Сюркуф» и торпедного авизо с миноносцем. Конечно, прежде чем добраться до Кронштадта, французская эскадра планировала посетить Копенгаген и Стокгольм, но главная цель предприятия всё же находилась в России. Как решил для себя Петр, время визита было выбрано специально. Примерно к этому времени планировалась готовность Второй Тихоокеанской эскадры. А также и армейского экспедиционного корпуса, для перевозки которого уже начали прибывать первые зафрахтованные пароходы в дополнение к судам Добровольческого флота.
Готовящийся к походу броненосец уже несколько раз выходил в море, проводя испытания артиллерийских установок и корпуса стрельбой. Кроме этих редких походов, все остальное время занимала погрузка разнообразного снаряжения, боеприпасов, приведение в идеальный порядок всех заведований, чистка «медяшки», покраска всего подряд и подготовка к параду. Наконец, одиннадцатого июля полностью подготовленный к бою, походу и показу корабль принял участие в морском параде, проведенном в честь прибытия в Кронштадт эскадры французских кораблей под командованием адмирала Жерве. Несмотря на продолжающийся траур, встретили французов пышно и даже весело. Гремели залпы салютов и отрываемых бутылок шампанского, экскурсии штатские и военные, посещали французские и русские корабли. Пока же в Кронштадте и Петербурге проходили торжественные мероприятия в честь французских моряков, дипломаты обеих стран вели свою работу. Сам император Александр III спустя два дня посетил эскадру и приветствовал французских моряков, выслушав «революционный гимн» — «Марсельезу» стоя по стойке смирно и с обнаженной головой
«Визит этот прошёл с несомненным успехом — писал адмирал Жерве в своем донесении, — … выражение симпатий к Франции превзошло самые оптимистичные ожидания». 24 июля (5 августа) французская эскадра перешла из Кронштадта в Бьеркэ. А ещё через три дня, закончив прием угля и все работы по подготовке к обратному переходу, она отправилась к родным берегам в сопровождении целой эскадры российских кораблей и судов.
В составе Второй Тихоокеанской эскадры под командованием вице-адмирала Казнакова к берегам далекой Японии отправились броненосцы «Император Александр II», «Император Николай I», крейсера первого ранга "Дмитрий Донской" и «Герцог Эдинбургский», крейсера второго ранга «Разбойник», «Крейсер», «Пластун», «Вестник» и минный крейсер «Лейтенант Ильин». Кроме боевых кораблей, эскадру сопровождали больше двух дюжин судов — транспортов для перевозки войск и снабжения. На транспортных судах в далекое плавание отправились лейб-гвардии стрелковая бригада, сводная лейб-гвардии пехотная дивизия и две артиллерийские бригады.
Примечания:
[1] Корпус ластовых офицеров состоял из произведенных в офицеры унтер-офицеров и боцманов флота и предназначался исключительно для службы в порту и экипажах. Это были тончайшие знатоки своего подчас довольно сложного дела, но вне узкой сферы своей специальности они уже не знали ничего. Они занимали должности заведующих портовыми складами, служили на плавучих средствах порта, заведовали такелажными и парусными мастерскими, плавучими кранами и т. п. (Я.К. Туманов)
[2] Презрительное обозначение низшего класса, в первую очередь — бродяг, в Неаполе 19 в.
Лондонские туманы, берлинские планы и парижские каштаны
Лондон, столичный город раскинувшейся на половину мира империи «над которой не заходило солнце», при ближайшем рассмотрении выглядел не столь импозантно, как на парадных фотографиях и в романтических описаниях. Проезжая по улицам, а точнее — пробиваясь сквозь пробки и лавирующих прямо среди экипажей прохожих, пассажир типичного лондонского кэба успевал и надышаться и насмотреться на реальный облик города. Надышаться воздухом, в котором дыма от бесчисленных труб, испарений с Темзы и вони от химических производств, отходов и потеющих человеческих тел было больше, чем кислорода. И это даже не в дни, когда над городом стоял смог… Насмотреться на серые, закопченные здания и мелькающих среди прохожих оборванных бродяг-попрошаек и немногим лучше выглядевших уличных продавцов еды, цветов и прочих необходимых мелочей. Нет, конечно, имелись в городе и престижные районы, почище и застроенные респектабельными домами и особняками, заселенными не менее респектабельными обитателями. Но и жители этих районов — Кенсингтона, Бейсуотера, Мейфера, Белгравии — опасались голодранцев, живущих рядом, часто вообще за углом. Эти опасения часто сочетались со злостью и обвинениями в том, что бедняки сами виноваты в собственной нищете. Вот если бы не пили, молились усерднее и работали лучше, глядишь и жили бы лучше… Впрочем, существовали и другие взгляды на решение проблем нищеты. Например, увеличить количество колоний и протекторатов. Чтобы и наконец на англичанина работали иностранцы, а англосаксы занимались тем, предписано им богом — управлением. На крайний случай остается еще добровольно-принудительная эмиграция в колонии. Вот только колонии хотелось иметь не одной Британии. На Африку нацелилась Франция, в Америке палки вставляли США, в Европе поднимала голову Германия, в Азии в опасной близости от Индии появились русские полки. И в протектораты никто добровольно никто не рвался, а сил принудить у империи не хватало… Поэтому приходилось прибегать к дипломатии и разведке, тайным операциям, подкупам и провоцированию мятежей и прочим достойным англосаксонского джентльмена делам. Впрочем, премьер-министр Роберт Гаскойн-Сессил, маркиз Солсберри лично предпочитал дипломатию, но отнюдь не запрещал инициативы подчиненных. Которые сейчас и обсуждали в различных клубах сложившуюся ситуацию и возможные действия или бездействия Британии. Сам же премьер-министр трясся в вагоне специального поезда, едущего от Пэддингтонского вокзала к небольшому вокзальчику в поселке Слау. Неподалеку от которого, в Виндзорском замке, жила после смерти своего любимого мужа королева Виктория.
Прибывшего премьер-министра встретил личный секретарь и фаворит королевы, индус Абдул Карим. Почтительно поздоровавшись, он предложил поспешить. Намекнув, между прочим, что Его Величество подготовлена, но все равно очень расстроена. Несколько минут езды по великолепному, недавно отремонтированному шоссе — и впереди стали различимы сначала башни, а потом и стены резиденции…
— О, вот вы и вы, уважаемый маркиз. Проходите, Роберт, присаживайтесь вот тут рядом. Хорошая погода, не правда ли? — Виктория встретила Гаскойн-Сессила приветливо и, вопреки намекам индуса, выглядела спокойной. Или успокоившейся. Отчего маркиз сразу почувствовал возможное «приближение бури». — Да, Роберт, никак нельзя ожидать, чтобы жизнь постоянно оставалась безмятежной. Какая ужасная трагедия… Несчастная Дагмар[1]. Как печально для нее — потерять своего сына, — королева говорила спокойным тоном, настолько контрастирующим со смыслом слов, что Гаскойн-Сессил почувствовал легкую панику. — Какая печальная новость для моей любимой внучки Алисы, — в уголках ее глаз мелькнули капельки слез, которые она поспешно промокнула платочком. — Но не будем терять время на обсуждение столь незначительных семейных неприятностей, — королева продолжала выглядеть старой бабашкой, но в тоне ее промелькнула сталь. — Что собирается предпринять Мое правительство в сложившейся ситуации?
— Ваше Величество, пока определенного решения не принято, — неторопливо, внимательно наблюдая за реакцией королевы, ответил маркиз. — Большинство склоняется к намерению предложить посредничество и решить этот вопрос путем мирных переговоров при нашем участии. Есть также предложение соблюсти строгий нейтралитет, не мешать и не помогать русским в их намерениях отомстить за убийство наследника престола. Первое предложение, к моему сожалению, скорее всего, будет отвергнуто упрямыми русскими. Второе… ничего не решает, мы отдаем всю инициативу в руки русских и просто смотрим на то, что происходит.
— Мой Альберт может быть поддержал бы это предложение, — умилилась королева, вспомнив о покойном любимом муже. — Он так ратовал за мир в деле с этим пароходом[2]. Но сейчас другая ситуация. Убийство наследника престола… пусть не совсем цивилизованной, но европейской страны, нашего родственника, наконец, не может и не должно остаться безнаказанным. Русские хотят очередной раз повоевать с азиатскими варварами? Пусть воюют. Нам же необходимо подготовиться к послевоенному миру. Пусть даже русские смогут привлечь к этому немцев и французов. Пусть. Долго такой противоестественный союз не продержится. Вспомните Берлинский конгресс, Роберт…
— Это гениально, Ваше Величество, — польстил королеве маркиз Солсберри. Подумав в тоже время, что предварительные разговоры племянника с Абдул Каримом не прошли даром. — Я думаю, что доведенная до правительства и парламента ваша, Ваше Величество, точка зрения поможет нам разрешить сложившуюся ситуацию без внутриполитических потрясений.
— Это хорошо, маркиз. Сами понимаете, что к старости начинаешь ценить спокойствие и тишину, — Выпьете со мной чашечку чая? Мунши, — фамильярно обратилась она к секретарю, назвав его не по имени, а по прозвищу, — прикажи подать чай мне и маркизу…
Бурные дебаты в парламенте продолжались всего лишь один день, после чего депутаты практически единодушно поддержали предложение о соблюдении благожелательного нейтралитета по отношению к русско-японскому конфликту. Причем никаких ограничений на возможность фрахта русскими или японцами английских пароходов наложено не было, хотя первоначально часть депутатов от партии вигов и настаивала на принятии такого постановления…
Берлин, столица Германской империи, уступал блеску великих столиц, вроде Лондона, Парижа, Вены или Санкт-Петербурга. Он представал перед глазами гостей не в виде блестящей столицы империи, а в основном городом десятков заводов и домов для рабочих. Кайзер же Германского Рейха Вильгельм Второй хотел, чтобы Берлин был признан «самым прекрасным городом в мире», для чего он должен был стать городом памятников, проспектов, величественных зданий и фонтанов. Но пока, как он сам признавал: «В Берлине нет ничего, что могло бы привлечь иностранца, за исключением нескольких музеев, замков и солдат». Возможно, именно поэтому сам кайзер постоянно стремился куда-нибудь уехать из своей столицы под любым предлогом. Даже удивительно, что телеграмма из Японии, рассказывающая о печальном происшествии с наследником российского престола, застала его в Городском дворце, в который он только недавно возвратился из Бремена. Причем первой реакцией его на полученное известие, если верить записям в дневнике генерала Вальдерзее, были невольно вырвавшиеся слова.
— О, нет! Неужели «северное путешествие» придется отменить?
Но срочно вызванных во дворец канцлера Лео фон Каприви и статс-секретаря (министра) иностранных дел Марешаля фон Биберштейна он встретил в приподнятом активном настроении. Приказав объявить по всей империи трехнедельный траур и отправить российскому императору послания с выражением сочувствия, Вильгельм потребовал немедленного ответа на вопрос, что следует предпринять. Вогнав в ступор Марешаля и даже ко всему привычного канцлера, который только недавно снял генеральские погоны.
— Ничего не можете без меня решить, — пожаловался кайзер. — Нам необходимо обязательно поддержать русских, если они решат наказать японцев и объявить войну. Возможно даже отправить союзный контингент, который будет воевать вместе с русскими.
— Но, Ваше Величество, — попытался возразить Марешаль, — у нас нет никаких причин поддерживать русских…
— И это говорите мне вы, статс-секретарь имперского правительства! — возмутился Вильгельм. — Ваш предшественник дал бы мне другой совет, даже не раздумывая. Пусть мы не подписывали ни договора перестраховки, ни каких-либо союзных обязательств, но мы должны быть едины в борьбе с желтой угрозой. Кроме того, помощь русским может предотвратить их сближение с французами…
— Полностью поддерживаю вас, мой кайзер, — поспешил согласиться Каприви. — Но необходимо, как мне кажется, первоначально убедиться, что русские действительно будут действовать военной силой. Не помешает также уточнить у армейской и флотской разведок, не могут ли русские нанести поражение японцам имеющимися у них в наличии на Дальнем Востоке силами. В таком случае наш жест…
— В таком случае наш жест станет символом нашего дружелюбия, — перебил канцлера Вильгельм. — Дополнительным аргументом для отказа русских от сближения с Францией. Неужели вы не можете этого понять, майне херрен? Нам не просто необходимо послать такой меморандум. Нам необходимо опередить французов. Германии не нужен союз между Россией и любым другим европейским государством.
— Вы совершенно правы, мой кайзер, — поспешно вступил в разговор фон Биберштейн. — Я прикажу немедленно составить меморандум в подобном духе для отправки в Санкт-Петербург и встречусь с графом Шуваловым[3], чтобы заверить его в нашей безусловной поддержке.
— Вы правильно меня поняли, Марешаль, — ласково улыбнулся Вильгельм. — Отправляйтесь и работайте... А вас, Лео, я попрошу остаться, — попросил он фон Каприви.
— Как вы полагаете, Лео, — опять фамильярно обратился кайзер к канцлеру, — что мы сможем получить от нашей помощи русским?
— Сложно сказать, Ваше Величество, — задумался канцлер. — Торговый договор в первую очередь. Возможно, новый договор перестраховки… Если он нам нужен… Или… Возможность договорится с Британией, — осенило вдруг Каприви, — в зависимости от английских намерений. Можно будет либо отказаться от совместных действий с русскими, якобы под давлением англичан… либо ограничить русские притязания, действуя совместно, а потом выдвинув свои претензии. Предложить, в обмен на двусторонние договоренности, поддержать англичан, организовав новый Берлинский конгресс. К тому же, при любом исходе, будет проще выбить из рейхстага ассигнования на строительство новых кораблей, — Лео вспомнил, как еще недавно, командуя флотом[4], пытался выбить деньги на программу постройки десяти броненосных фрегатов.
— Это тоже, Лео, это тоже. Но самый хороший итог будет, если мы договоримся с англичанами. И тогда… даже мышь не посмеет пошевелиться в Европе без нашего согласия, — бравурные нотки в голосе кайзера не услышал бы только глухой. — Пусть Марешаль разговаривает с русскими, а тебя я попрошу лично переговорить с Мале[5]. Доведи до него наш взгляд на положение вещей и намекни на возможные варианты. Пусть свяжется с Форин оффисом и передаст наши предложения.
— Слушаюсь, Ваше Величество,- канцлер изобразил бравого военного. — Только… Ваше Величество, а вы не пожелали отправить личное послание Его Величеству королеве Виктории?
— Конечно, мой дорогой Лео, сразу, как обдумал случившееся, — как обычно, кайзер автоматически и без сомнений присвоил идею канцлера себе. После чего, попрощавшись, отпустил канцлера. Но вместо того, чтобы написать письмо, приказал адъютанту вызвать командующего флотом адмирала фон дер Гольца и капитана цур зее Тирпица, исполняющего обязанности начальника штаба верховного командования флота. Решить, какие корабли можно будет в случае необходимости отправить в дальнее плавание, кроме бронепалубных крейсеров «Ирэн» и «Принцесс Вильгельм». Эти два скоростных восемнадцатиузловых крейсера с пятнадцатисантиметровыми орудиями являлись безальтернативными кандидатами. А вот с остальными требовалось срочно разобраться. Как оказалось, пригодных для такой экспедиции кораблей имелось совсем немного. Причем броненосцы посылать смысла не было в любом случае из-за отсутствия на море достойного противника. Почетное право перестреливаться с береговой обороной японцев кайзер планировал предоставить русским. Которым придется этим заниматься в любом случае, как одним, так и при наличии союзника или союзников.
Мысль о возможных союзниках закономерно привела кайзера к размышлениям о возможности примирения с французами. Первая попытка состоялась в феврале текущего года. С визитом в Париж отправились вдовствующая императрица Виктория, мать Вильгельма, с дочерью Маргаритой в сопровождении большой свиты, включавшей и несколько доверенных лиц кайзера. Поводом для поездки послужило желание императрицы выразить личную благодарность французским художникам, согласившимся показать свои картины на планировавшейся в Берлине выставке. Истинной целью — узнать мнение французов о возможности сближения двух стран. Первые несколько дней визита прошли спокойно, но затем буланжисты[6] устроили демонстрацию протеста. После этого в прессе появились антигерманские статьи. Дело дошло до беспорядков на улицах и Виктория поспешила уехать к матери в Лондон. Теперь, по мысли Вильгельма, появились перспективные возможности в виде совместного участия в боевых действиях. Вплоть до возможного появления взаимной симпатии или даже, чем черт не шутит, боевого братства и отказа от реванша. Именно этого, а вовсе не новой войны с Францией хотел кайзер…
В Париже, как всегда весной, в апреле -мае, цвели каштаны. Весеннее веселое настроение парижан и гостей столицы не смогло омрачить даже полученное известие о гибели наследника русского престола где-то далеко, в глубине дикой и варварской Азии. Даже объявленный правительством трехнедельный траур ничуть не мешал работе якобы закрытых на это время кафешантанов и ресторанов. Разве что посетителей впускали теперь не через парадный вход, а через черный. Что придавало посещению этих заведений, по мнению многих завсегдатаев, дополнительную пикантность. Полиция делала вид, что не замечает нарушений…
Однако ни президенту Франции Сади Карно, ни премьер-министру Шарлю-Луи де Фрейсине было совершенно не до развлечений парижан во время траура. Перед ними стояли куда более важные проблемы. 6 мая произошла публичная церемония продления Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии, сопровождавшаяся демонстративно-показными изъявлениями дружбы между его участниками и Англией. Учитывая, что Россия имела традиционные хорошие отношения с Германией, такая ситуация грозила Франции полной политической изоляцией. А опыт франко-прусской войны показывал, что французская армия неспособна в одиночку противостоять даже одной германской армии и уж тем более — армиям сразу трех держав. Единственная надежда оставалась на то, что установление полной гегемонии Германии в Европе опасно еще и для России. Отказ Германии и Австрии продлить «договор трех императоров» и все усиливающиеся признаки охлаждения русско-германских отношений давали шанс на заключение военного союза между республикой и Русской империей. И президент с премьер-министром делали все, чтобы этот шанс использовать. От предоставления русским займов, в которых им отказали немцы, до установления дружеских отношений между военными кругами двух стран. Чему, кстати, должен был способствовать и визит Северной эскадры флота Франции в Кронштадт, переговоры о котором начались в августе прошлого 1890 года. Вот и случившееся печальное событие с наследником необходимо было использовать для укрепления отношений с Россией и ее императором. Для обсуждения этого вопроса встретились в Елисейском дворце Карно и Фрейсине.
Конституция Третьей республики оставляла за президентом в основном представительские функции и почти никаких прав в управлении страной. Но Карно умело пользовался своим заслуженным авторитетом и популярностью для согласования позиций политических сил и снижения накала внутриполитической борьбы. И Фрейсине, как опытный политик, четвертый раз занимавший пост премьера, хотел использовать этот авторитет президента для обеспечения поддержки в сложившейся сложной политической обстановке. Необходимо заметить, что Шарль-Луи занимал еще и пост военного министра. Причем военным министром он стал еще в 1888 году и с тех пор занимал его в нескольких сменявших друг друга составах правительства. При нем был установлен срок службы в три года, создан Высший Военный Совет и учрежден пост начальника Главного штаба, занимавшегося непосредственной подготовкой к войне, реорганизованы приграничные крепости, проведено перевооружение артиллерии... Его нельзя было считать дилетантом в военном деле и поэтому Карно внимательно выслушал его предложения. После небольшой дискуссии, в котором они в основном уточняли мелкие детали, Карно предложил пригласить во дворец морского министра Барби и министра иностранных дел Рибо, чтобы согласовать с ними подготовленный план. Пока секретарь премьера отправлял посыльных, Карно и Фрейсине вышли прогуляться во дворе. Но даже и там их интересовали совсем не цветущие каштаны…
Северная эскадра отправилась в поход к Кронштадту точно по плану. И также по плану вернулась обратно А в это время в Бресте ее возвращения вместе с русскими поджидали готовые к длительному путешествию крейсера, суда сопровождения и транспорты с десантом. Всего к берегам Японии отправились броненосец «Маренго», крейсера «Сюркуф», «Жан Бар», «Альжер», и авизо «Бомб», «Драгон» и «Лэнс».
Впервые в мире в одновременном плавании участвовали эскадры трех стран и такое огромное количество транспортных и грузовых пароходов. Джае через Суэцкий канал они проходили несколькими отрядами в течение трех недель.
А каштаны Парижа отцвели несколько месяцев назад…
Примечания:
[1] Мария Федоровна, жена Александра III и мать Николая II, до замужества и перехода в православие — датская принцесса Дагмар
[2] Так называемое «дело Трента»1861 г. — задержание английского пакетбота «Трент» кораблем США во время Гражданской войны и арест находившихся на нем эмиссаров КША. Большинство английских министров было за объявление войны. Война не началась в т. ч. и из-за вмешательства принца-консорта Альберта.
[3] Посол России в Германии
[4] Смешно, но до 1888 года Императорским военно-морским флотом Германии командовали сухопутные генералы. Только с приходом к власти Вильгельма II командование перешло к адмиралам и началось развитие флота
[5] Посол Британии в Германии
[6] Сторонники популярного генерала Буланже, вождя реваншисткого антигерманского и антиреспубликанского движения. Уволенный из армии, отказавшийся от предложений его сторонников совершить военный переворот, генерал в это время проживал в эмиграции, в столице Бельгии Брюсселе
Дальний поход. Суэц и Красное море
— Оу! Мерде! Шайзе! А-а-а! Банг! — крики и шум доносились из-за угла. Ругались несколько человек, азартно и сразу на двух языках, немецком и французском. А учитывая, что крики сопровождались очень характерными звуками, то никаких сомнений не оставалось. Очередная драка. Дрались, судя по доносящимся крикам, французы и немцы. Как обычно в последнее время. В кают-компании шутили, что тевтоны с галлами опять делят Эльзу с Лоттой. Намекая на двух немок из местного борделя и одновременно на провинции, ставшие яблоком раздора с легкой руки канцлера Бисмарка[1]. Анжу выругался про себя и оглянулся назад, в тщетной надежде обнаружить догоняющих патруль французов. Немцы застряли в борделе, пытаясь утихомирить разбушевавшегося немецкого матроса. А французы заглянули «на пару мгновений» в лавку к арабу Саиду, торговавшему всякой всячиной, и пропали, явно увлекшись выбором дешевых сувениров. Так что мичман Анжу оказался против неизвестного количества разгоряченных дракой матросов всего с двумя помощниками, кондукторами Тихоном Степановым и Федором Котовым. Если за Степанова Петр не беспокоился, учитывая его физические кондиции, то низкорослый и худощавый Котов заставлял сомневаться в его пользе в нынешней ситуации. Если вдруг пьяная толпа не будет слушаться и начнется драка, то никакой польза от такого хилого бойца Петр не видел. Анжу еще раз мысленно вздохнул и двинулся вперед, надеясь, что его волнения никто из подчиненных не заметил. За углом действительно дрались. Человек пять или шесть гражданских, скорее всего французских моряков с недавно прибывшего угольщика, бились на кулачках с четверкой германских матросов. Пятый немец валялся без сознания чуть в стороне, рядом с ним лежал еще один морячок, с разбитым в кровь лицом. Еще один француз, с каким- то дрыном в руках, пытался обойти немцев, прячась за спиной своих товарищей.
—
—
—
—
На следующее утро, сдав дежурство по патрулю мичману Зенилову, Петр отправился на корабль. В шлюпке, на которой он возвращался на броненосец, он оказался единственным офицером, и никто не мешал наслаждаться открывающимся пейзажем и стоящими на рейде кораблями. Средиземное море было совсем спокойно. Только команды кораблей, стоящих на рейде, нарушали это спокойствие своим повседневными хлопотами.
Петр невольно вспомнил, как красиво выглядит море, когда необъятную неподвижную ширь его разрезает корабль и от него разбегаются по сторонам небольшие волны, как бы ломая зеркальную поверхность воды. Как веселые дельфины гонятся за кораблем и то ныряют под его носом, выскакивая на другой стороне, то с огромной скоростью обгоняют и исчезают в лазурной дали. Он и остальные офицеры корабля часто просиживали на верхней палубе все свободное время, любуясь морем и берегами, синеющими на горизонте, или прекрасным звездным небом в тишине ночи, нарушаемом только шумом машин и плеском волн о борта корабля. Не менее прекрасно выглядела и поверхность воды ночью. Вода выглядит совсем черной. И только луна, купая лучи в волнах, в некоторых местах превращая их во внешнее подобие серебряного расплава, который тяжело колышется и словно светится изнутри. Даже на вахте стоять становилось удовольствием. Можно было спокойно гулять по мостику, наслаждаясь окружающей картиной и вдыхая свежий морской воздух. Насколько это было лучше нынешнего прозябания на рейде в ожидании, когда, наконец, флагман Эскадры сможет отправиться в путь.
На корабле все шло своим чередом и Петр, закусив, отправился отдыхать после дежурства. Тем более что завтра ему предстояло стоять на вахте. Поэтому проспал он до самого завтрака[4]. После которого на корабль неожиданно доставили почту, включая свежие газеты и долгожданные письма. Петр решил начать с газет, оставив письма «на десерт».
Английская «Таймс» в короткой заметке сообщала о состоявшемся морском бое между русскими крейсерами «Москва» и «Адмирал Нахимов» и японскими крейсерами «Мацусима», «Такао» и корветами «Мусаси» и «Ямато». О ходе боя практически ничего не сообщалось, за исключением того, что первым японцы перехватили вспомогательный крейсер «Москва». Который в результате боя затонул, оказав героическое сопротивление превосходящим силам японцев. Пришедший ему на помощь крейсер «Адмирал Нахимов», по некоторым сообщениям — уничтожил, а по японским сведениям, которая редакция газеты считала более достоверными, повредил корветы «Ямато», «Мусаси» и крейсер «Мацусима». Англичане также сообщали, что по имеющимся сведениям, русский броненосный крейсер сильно поврежден попаданием тридцатидвухсантиметрового снаряда, выпущенного орудием крейсера «Мацусима» и, возможно, уже не сможет участвовать в дальнейших боях без капитального ремонта. Кроме того, «Таймс» посвятила большую статью голоду в России. Немного упомянув о вымерших от голода деревень и страданий несчастных крестьян, остальную часть статьи английский корреспондент посвятил неуклюжим попыткам российской продажной бюрократии имитировать оказание помощи и связанным с ними вакханалии наживы и подкупов. Написано было живо и убедительно, но описание ситуации в сплошном черном цвете вызывало явное недоверие. Анжу, хмыкнув, отложил английскую и взял французскую газету. Статья в «Журналь дю маритим» приводила несколько отличающуюся версию событий о бое у берегов Японии. Оказывается, в момент обнаружения японским отрядом команда крейсера-купца «Москва» как раз проводила досмотр задержанного судна с контрабандой. Поэтому развить сразу полную скорость корабль не мог, а потому не смог и уйти от японских боевых кораблей. В ходе боя на помощь вспомогательному крейсеру пришел броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Русские потеряли вспомогательный крейсер, японцы, в ходе боя, корветы «Ямато» и «Мусаси». Избитый огнем восьмидюймовой артиллерии крейсер «Мацусима» затонул во время возвращения в порт. Русские, подняв на борт шлюпки с Москвы и подобрав с воды японцев из команд корветов, беспрепятственно ушли во Владивосток. В общем, сведения были довольно противоречивые, но Анжу, подумав, вспомнив характеристики русских и японских кораблей, решил, что французская версия более правдоподобна. Прочитав еще парочку газет, он оставил их в кают-компании и, забрав письма, вернулся к себе в каюту.
В первую очередь он прочел письма из дома. Почитал, поностальгировал, вспоминая родных. Отложил, дав самому себе слово сегодня же ответить. И распечатал обклеенный марками конверт с надписями на английском и русском — письмо от Володи Трубецкого из Ванкувера.
«Приветствую тебя, друг мой Петр, — писал князь. — Ты сейчас, как я полагаю, вместе со всей второй эскадрой готовишься отправиться на помощь нам, сибирякам. А когда получишь сию эпистолу, то верно будешь уже на полпути к Владивостоку... Что касается меня , то я побывал в Берлине, проехал по Рейну и на целых два дня застрял в Париже. Город мне не понравился, но не могу не отметить, что столица Франции идет в ногу с прогрессом. Ныне ее бульвары освещаются электрическими фонарями, изобретенными нашим соотечественником Яблочковым. Свет они дают чрезвычайно яркий, но сильно утомляющий глаза из-за мерцания электрической дуги. Осмотрев по возможности парижские музеи и достопримечательности, я запасся билетом прямого сообщения Париж — Владивосток. Это обошлось мне почти в шестьсот рублей из коих только две трети оплатило родное наше военно-морское ведомство. Но имея на руках этот билет, я получил места первого класса при переходе через Атлантический и Тихий океаны с полным продовольствием в пути, и билет со спальным местом из Нью-Йорка в Ванкувер. К этому времени недавно отстроенная канадская трансконтинентальная дорога открыла движение, и компания Кука предоставляла особо льготные условия проезда. На трансатлантический пароход (я выбрал американское судно, ибо как ты знаешь, не очень доверяю англичанам) я должен был сесть в Саутгемптоне. В Англию выехал с расчетом пробыть в Лондоне трое суток. Приехал туда в субботу и, остановившись в довольно мрачной гостинице «Гровенор-отель, почувствовал такую скуку, что чуть не сбежал обратно в Париж. Лондон, как выяснилось, в воскресные и субботние дни, особенно мрачен: все театры и развлекательные учреждения закрыты, и я положительно не знал, куда деваться. Утешало лишь, что прожил я в гостинице всего несколько дней…
В Саутгемптоне я попал на один из лучших пассажирских судов — «Нью-Йорк», вдесять тысяч тонн водоизмещения и с полным ходом в девятнадцать узлов. Переход через Атлантику прошел благополучно. Не штормило, и к концу путешествия, как это обыкновенно бывает при продолжительных морских переходах, большинство пассажиров между собой перезнакомились и даже подружились. Отчего в Нью-Йорке многим мом спутникам даже не хотелось покидать пароход. На берегу нас ожидали обычные, как говорят, американские таможенные мытарства. Под впечатлением от которых, я решился отправить свои вещи запломбированными до канадской границы, не желая уплачивать пошлины за купленные мной в Лондоне вещи. В Нью-Йорке я пробыл три дня в страшнейшую жару. Но мое положение облегчалось тем, что я жил в гостинице с ванной в каждом номере, которой я и пользовался несколько раз в день... До переезда в Канаду я провел у самой ее границы двадцать четыре часа на знаменитом Ниагарском водопаде… На канадской границе меня ожидали испытания, причиной которых был мой багаж. На маленькой пограничной станции Торонто мне объявили, что поезд на Ванкувер уходит через час, а моего багажа на вокзале нет. Между тем, по моему расчету, я должен был приехать в Ванкувер лишь вечером, накануне отплытия моего парохода. Застрять там на три недели мне очень не хотелось, тем более что денег и времени на прибытие к месту службы у меня было уже в обрез. Оставив свой ручной багаж на вокзале, я бросился в город на таможню, которая находилась довольно далеко от вокзала. К счастью, меня спас местный кучер, который за крупное вознаграждение взялся провезти меня вскачь в таможню и доставить оттуда на вокзал мои сундуки. Я взгромоздился на козлы его подводы, и мы понеслись по улицам маленького города на противоположный его конец. Я быстро покончил с таможенными формальностями, причем убедился, что в Канаде гораздо удобнее говорить по-французски. На этом языке говорит до сих пор значительная часть населения, не питающая больших симпатий к англичанам, в особенности к британскому официальному миру. Благодаря своему французскому я не только успел попасть на поезд, но и выручил свой багаж и даже заплатил кучеру меньше, чем мы договаривались сначала… Почти пять дней пути проходят по канадской железной дороге довольно монотонно; пустынные местности, по которым вы проезжаете, покрыты по большей части обгорелым лесом; все верхушки деревьев напоминают бывшие в употреблении спички. Зато по вечерам вас поражает красивое зрелище лесных пожаров
Поезд прибыл на конечную станцию вовремя, а пароход на Владивосток отправляется, как выяснилось, только вечером следующего дня. Поэтому я решил использовать свободное время на сочинение посланий тебе, Диме и родным. Надеюсь, письмо сумеет попасть к тебе ранее, чем вторая эскадра прибудет на Дальний Восток, и мы сможем встретиться воочию. Чего жду с нетерпением, не меньшим, чем желание оказаться наконец на палубе шхуны…»
— Черт побери, неплохое получилось путешествие у Атоса, — Анжу невольно выразил свое восхищение вслух. Потом достал карманный атлас и попробовал посчитать, насколько быстрее Трубецкой доехал через полмира железной дорогой и морем, чем сухопутным путем на лошадях через Сибирь. По его расчетам получилось, что князь сэкономил минимум два месяца…
А еще через неделю после памятного почтового события в путь через Суэцкий канал отправился и броненосец. Через канал «Император Николай I» пробирался чуть больше полусуток, пользуясь привилегией для военных кораблей всех наций иметь разрешенную скорость в девять узлов. Все это время по обоим берегам тянулась однообразная пустынная безлюдная местность. В Порт-Тефик, конечный пункт маршрута, находившийся уже на берегу Суэцкого залива, броненосец прибыл в два часа пополудни. Задерживаться в этом неприспособленном для пребывания многочисленной эскадры месте не стали, сразу выйдя в море. Погрузку же угля решено было произвести во французском порту Обок, где их уже ждали заранее зафрахтованные угольщики и прошедшие ранее через канал корабли и суда всех трех стран. Овеваемое с двух сторон раскаленным воздухом двух пустынь, Красное море не зря считается одним из самых жарких мест на Земле. Выкрашенный в черный цвет железный корпус броненосца раскалялся так, что спать в каютах было совершенно невозможно. Корабельный доктор уверял всех, что в его каюте термометр постоянно показывал плюс пятьдесят градусов по Цельсию, даже ночью не опускаясь ниже. Слегка спасли открытые иллюминаторы, тем более что море все шесть суток плавания было спокойно. Но кому было не позавидовать — это кочегарам. Вот там точно температура не опускалась ниже пятидесяти, а включенные на полную мощь вентиляторы гнали внутрь не менее горячий воздух. Полуголые, покрытые угольной пылью, похожие на чертей кочегары бросали уголь в раскаленные топки котлов. Удивительно, но лучше всех перенесли эту пытку жарой кочегары на русских кораблях. На немецких от жары скочнались два кочегара, еще троих потеряли французы. Но сводная эскадра дошла до Обока.
А после трех дней отдыха, собравшиеся на рейде корабли, догрузившись углем, несколькими отрядами снова вышли в путь.
Примечания:
На иллюстрации — русская эскадра в Тулоне в 1893 г.
[1] Автор знает, кто был за и против присоединения Эльзаса и Лотарингии в 1871 г.
[2] Звание в ВМС Франции, соответствует, примерно мичману
[3] Шпак — презрительное прозвище гражданских лиц в военной среде
[4] Напоминаю, что в Российском Императорском флоте завтраком назывался обед.
Петербургские тайны
Поделиться книгой: