Помоги проекту - поделись книгой:
Проверили дальность этой пушки. Снарядик при приличном угле возвышения улетал дальше километра. Заменили на нормальную фугасную гранату от 37 миллиметрового снаряда и максимально облегчили вес самого снаряда, сделав начинку из того же бездымного пороха. Запустили. Это как светошумовой гранатой «Заря» бабахать. Эффект интересный. Приличный взрыв и вспышка и минимальное количество осколков. Ладно, собрали все восемнадцать ружей Курчевского в подобие «Катюши». Разница только в том, что «Катюши» заряжались сзади, а ружья Курчевскго спереди, но для дальности километр при стрельбе по пехоте или коннице это значение не имеет. Зарядили и жахнули. Всеми восемнадцатью ружьями сразу. Ну, так себе — разлёт приличный. Но и «Катюши» — это далеко не точное оружие. Но вообще, восемнадцать одновременно взорвавшихся свето-шумовых гранат это серьёзно. Поставили всю эту очередную вундервафлю на грузовик ЯГ-12. В Монголии же придётся в основном с конницей и пехотой воевать. Надеялся Иван Яковлевич, что монгольской (баргутской) коннице точно мало не покажется. Второго залпа и не понадобится. Снарядов в РККА для этих хреней полно. Нужно будет позвонить Мехлису и сказать, что нашли применение этим штукам, зря Курчевского расстреляли.
Звонок телефона слоновой кости — междугороднего Ивана Яковлевича резко из состояния благодушия вывел.
ХТ-26
Глава 15
Событие тридцать восьмое
Помяни чёрта.
— Слушаю. Брехт. — Не скроешься же, раз телефон этот звонит, то прошёл через коммутатор, и не обманешь, что на учениях был. В соседнем кабинете лейтенант Володька знает, где сейчас комбриг.
— Ты, Брехт, так и не научишься представляться, как положен. Слушает он. Ну, слушай. У меня на столе листок один лежит, даже два листка лежат. На одном я выписал все кляузы на тебя. Кратенько. А на втором листке — приказ об аресте командиров в 1-й Отдельной Краснознамённой армии. Тебе какой зачитать? — Надо же, только о Мехлисе подумал, и вот тут, как тут, и арестом грозит. Ну, это вряд ли. Хрен им, а не Брехт. Тех двоих или троих, НКВДшников, что могут за ним послать, он легко отправит в места вечной охоты. Потом спокойно соберётся, возьмёт жену и детей и перелетит во Владивосток на летающей лодке, а там, через товарищей контрабандистов, в Америку.
— Давайте приказ, товарищ заместитель народного комиссара обороны. — Иван Яковлевич усмехнулся. Нет, если бы хотели арестовать, то этого звонка бы не было. Главное теперь, не показать, что хоть чуть-чуть испугался. Кто трусов любит!?
— Я же тебе, комбриг, раз пять уже повторял, называй меня — Лев Захарович и короче и спокойней, а то гаркаешь, как все, уши болят.
— Так, приказ же, Лев Захарович, — вот, не станет звонить и Захаровичем называться, если там арестовать решили.
— Не интересно с тобой Брехт. Хорошо, по делу давай. Читаю кляузы. По порядку поступления. Первая от лейтенанта Хайдарова. Пишет, что ты ему пальцы на руках сломал.
— Врёт, това… Врёт, Лев Захарович, я ему только на одной руке пальцы сломал.
— То есть, не отрицаешь, что как в царской армии рукоприкладством занимаешься. Да не солдатиков царских мутузишь, а командиров Красной Армии.
— Нет, Лев Захарович, это не я рукоприкладством занимаюсь, а он.
— В смысле, он на тебя напал?
— Нет, я на него, но перед этим …Там, так дело было, моя приёмная дочь перед поступлением в медицинский институт у нас в госпитале подрабатывала медсестрой. Ну, а лейтенант Хайдаров туда попал летом с пищевым отравлением. Дурак, ягод нажрался волчьих. Ну, Валька ему лекарства принесла, а он её за задницу схватил. Дочь у меня пять лет у-шу занималась. Борьба такая китайская, навроде нашего самбо. Ну, она руку его в захват взяла и два пальца ему сломала. Тот в крик. А у меня жена в госпитале служит. Она на крик прибежала, а он, в смысле, лейтенант Хайдаров, кричит, что арестуйте, мол, девку, она на него напала и руку ему сломала. Катя, это жена моя, дочь увела и мне позвонила. Я пришёл, выслушал обе стороны и решил, что этот придурок уже на семь лет тюрьмы заработал, а у него ещё одна рука целая, так он может и на добавку раскрутиться, жалко пацана стало. Молодой, деревенский дурачок. Только училище закончил. Пограничником был. Вот, я и решил помочь ему. Взял и ещё два пальца на другой руке сломал. Ну, чтобы не смог повторить попытку изнасилования.
— Ты, серьёзно, комбриг, — заржали на той стороне провода.
— Так точно, то… Лев Захарович. Серьёзно.
— И что сейчас с лейтенантом Хайдаровым?
— А чего с ним, служит у себя в разведывательном батальоне, у-шу занимается. Отличник боевой и политической подготовки. Я, если честно, то сомневаюсь, что он мог рапорт на меня написать. Может, только в первый день. Так он тогда писать не мог.
— Да, на рапорте есть приписка, что со слов Хайдарова написано, лейтенантом Малининым.
— Вона чё?! Малинин — погань редкая. Ничего, усилим воспитательную работу. Научим Родину любить.
— И что мне прикажешь делать с этим рапортом? — Мехлис зашуршал бумагами.
— Пусть лежит. Они оба должны знать, что там их писульку прочли и оставили без последствия, Это серьёзно простимулирует к повышению дисциплины и усердию в изучении «Науки побеждать», — Брехт, скрипнул зубами. Малинин вечно всем недовольный и, самое главное, подстрекающий других на всякие вот такие жалобы, так-то достал его уже прилично. Ничего, скоро Халхин-Гол, война покажет, кто чего стоит.
— Интересный подход к воспитанию молодёжи. Ну, чёрт с ними с дристунами. Вот следующая бумага посерьёзнее. От майора Звягинцева, и написана она им собственноручно. Знаешь такого?
— Так точно. Командир 191-го стрелково-пулемётного батальона. Хороший командир, не расстреливайте его.
— Шутишь всё! Он написал рапорт, что ты в его батальоне запретил отрабатывать приёмы штыкового боя. Устав не про тебя комбриг написан? Что за выдумки? Поясни?! — Разозлился Лев Захарович. Даже слюна через трубку долетела.
— Я считаю, что воевать сегодня, как воевал Суворов, нельзя. Сейчас наоборот всё. Штык дурак, а пуля … молодца, молодец, в общем, штыковой бой это последнее, что может понадобиться в современном бою. Гораздо важнее уметь стрелять, правильно и быстро окапываться. Правильно ходить в атаку, ползать по-пластунски, наконец, уметь.
— А если патроны кончились, а на тебя враг прёт!? — продолжал рычать Мехлис.
— Лев Захарович, давайте я вам, чтобы сбить накал беседы, анекдот про рукопашный бой расскажу.
— Анекдот? Мне?
— А, блин, вам нельзя анекдоты рассказывать? Я же не знал.
— Вот, ссука, даже ругать тебя расхотелось. Ну, рассказывай свой анекдот, но к майору Звягинцеву всё одно вернёмся.
— Чтобы вступить в рукопашный бой, опытный, подготовленный боец осназа должен:
1) Потерять на поле боя винтовку, пистолет, нож, поясной ремень, лопатку и каску.
2) Найти ровную площадку, на которой не валяется ни одного камня или палки.
3) Найти на ней такого же придурка в рядах неприятеля.
И только после этого, вступить с ним в рукопашную схватку.
Там не смеялись. Ну, да бойцов осназа пока не много. Настоящие, так вообще только у него.
— Чёрт с ним со Звягинцевым, — откликнулась всё же трубка. Долго молчала. Минуту, не меньше. — Чёрт с ним, а что вместо штыкового боя.
— Нужно всем красноармейцам и командирам выдать пистолеты ТТ, и наш штык заменить на штык-нож, как на «Арисаке». Пусть у бойца кончились патроны. Или неприятель идиот, ну, командир у них идиот, и повёл этот идиот таких же идиотов в штыковую атаку. Достал красноармеец Иванов ТТ и семерых врагов отправил к их богине Аматерасу или к их богу Тору. Если рота наступает на роту, то при нормальном владении пистолетом враги не добегут до окопа. А если батальон наступает на взвод, то последних трёх бегущих легко увернувшись, от этой длинной палки, можно подтянуть к себе за неё и всадить нож в живот или в горло, в зависимости от того, хочешь ли ты помучить этого врага или убить быстро и безболезненно. Согласитесь, Лев Захарович, что даже если вы лучший в мире штыковой боец, то восьмерых или семерых врагов в этой толкучке не заколите. Штык пока вынешь из тела, пока сделаешь новый замах, уже получишь чужой штык под рёбра.
— Вот ты сам и подвёл себя к ловушке, — гоготнула трубка. Брехт ловушки не видел, но решил подыграть бооольшооому начальству.
— Где ловушка, Лев Захарович?
— Я думал, ты умней, Брехт. А если тебе надо в атаку идти! Что и там штыковой бой не нужен.
— Лев Захарович, вы же можете потребовать поменять устав. Нужно в уставе написать, что если красноармейцы самостоятельно побегут в штыковую атаку, то командир подразделения должен открыть огонь на поражение им в спину. А если командир вылезет из окопа и поведёт людей в штыковую атаку, то красноармейцы должны штыками заколоть такого командира.
— Ну, ты там ври, да не завирайся, а то ведь я пожалею, что вычеркнул твою фамилию из списка на арест, — опять там зарычали.
— Сначала окопы противника должны быть перепаханы тяжёлой артиллерией, потом миномётами, а потом под прикрытием плотного пулемётного огня за танками пехота должна ворваться в окопы деморализованного врага и перестрелять их из пистолетов или автоматов. Лев Захарович. Я слышал, что на Ковровском заводе № 2 начали выпускать пулемёт-пистолет системы Дегтярёва. Можно направить мне несколько экземпляров и …
— Пистолет-пулемёт, да это ерунда. Бессмысленное оружие, дальность невелика, патрон слабый, вечно ломается.
— Лев Захарович, тем более, говна ведь не жалко. И ещё ведь в ГАУ есть образцы финских автоматов Суоми и немецких Шмай… и немецких Maschinenpistole MP 38. Тоже бы желательно по паре образцов и до кучи конструктора Шпагина ко мне командировать с этими образцами на пару неделек.
— Может, всё же расстрелять тебя, комбриг. Стоп, я же не до конца озвучил все кляузы на тебя. Тут одна есть вообще непонятная. Говорится вот, что ты часто командиров РККА офицерами обзываешь. Ну, ладно я пойму, если Шапошников оговорится, он служил в царской армии, но ты ведь молодой, и в армии, здесь написано, с 1933 года. Объясни мне, почему ты командиров офицерами называешь?! Может, ты шпион немецкий, Брехт? У них там, а, у вас там, в Германии — офицеры.
— Книжек в детстве перечитал, товарищ заместитель наркома обороны, — это на самом деле прокол, Штирлиц опять был близок к провалу как никогда, — Да, ещё в Испании все командиры иностранные друг друга офицерами называли. А вы ведь знаете, я в интербригаде был. Как-то прилепилось к языку.
— Отлепляй, давай. Да, комбриг, ты знаешь, зачем я звоню?
— Поздравить меня созванием Героя Труда.
— Ты меру-то знай, в третий раз сегодня говорю.
— Лев Захарович, я знаю, зачем вы звоните, поинтересоваться, что я решил по ружьям Курчевского. Правильно?
— Да, ясновидец, хренов. Угадал. Докладывай. — Чего-то там опять зашуршало.
Брехт рассказал об изготовленной «недокатюши».
— Свето-шумовая установка «Катюша». Зачем это. Ты там, Иван Яковлевич, с ума не сошёл. Мы же про оружие говорим.
— Лев Захарович, я тут много чего понаделал за эти полгода. Я думаю, вам приехать надо и посмотреть на всё своими глазами. Тут на пять званий "Герой Труда".
— Диктуй, — опять зашуршало.
— Диктовать? Да? Хорошо. Мы тут построили бронетранспортёр БТР-1, ещё ..
— Диктуй, что про пистолеты-пулемёты говорил. Какие тебе нужны и кто такой этот Шпагин. Приеду, как раз и необходимо к вам в Первую армию наведаться. Нездоро … Ну, тебе всего знать не положено. Диктуй.
Событие тридцать девятое
Зима выдалась снежная. Даже многоснежная. В католическое Рождество вообще небо решило все рекорды побить и завалило Спасск-Дальний. Полуметровые сугробы вдоль заборов организовались. Снег внутри военного городка не нужен и потому все четыре тысячи его жителей были с утра подняты по тревоге, снабжены лопатами и скребками, со всех машин сняли зенитные установки и прочие «Катюши», нарастили или восстановили борта и организовали вывоз снега на поля. Брехт, зачем-то самолично руливший процессом, пришёл домой на обед мокрым и осипшим. Пришёл, а там на каникулы перед первой сессией Валька с Малгожатой-Марией приехали. Точно, писали же в письме, что приедут готовиться к сессии домой. Не жалко. Катя носилась по дому, то им оладушек подкладывала, то рассматривала фотографии, что эти спортсменки, комсомолки и просто красавицы с собой привезли. Зашли перед отъездом в фотоателье во Владивостоке и нафотографировались от души и на фоне моря нарисованного, и у какой-то дорическо-коринфской колонны, и с попугаем большущим и даже с ужиком пёстрым.
Валька увидела входящего всего белого и красного с морозца «батяньку» и на шее повесилась. А чего три месяца не виделись.
— Подросла?
— Не, ботиночки на каблуке купила?
— Ботиночки? — босиком стоит.
— Шучу, а что подросла? Я и не заметила. — Закружилась перед зеркалом в прихожей.
— Подросла.
— Ой. Папка, там такая чудная история приключилась позавчера. Сидим мы с Марией чай вечером пьём. А тут постучали в дверь. Я пошла, открыла. А там нет никого. Метель метёт, ничего не видно, но около дома никого. Я дверь закрыла, только опять села, снова стук в дверь. Я бегом. Нет никого. Я решила подождать у двери, дети, наверное, думаю, соседские хулиганют. Уши им давно надрать пора. Стою у двери и дождалась. Снова стук. Я резко дверь открыла, а там тень прочь бежит, в снегопаде этом и не видно почти, то ли взрослый, то ли ребёнок. Я крикнула, что уши оборву и закрыть хотела. А на пороге сумка чёрная стоит. Я её занесла, открыла, а там два пакета бумажных перевязанных, и на обоих написано по-русски, «для Брехта»
— По-русски.
— А, да, там всякие штемпели и марки иностранные. Да, вот та сумка, вон в уголке, там и оба конверта.
Иван Яковлевич посмотрел на сумку. Красивая, кожаная, дорогая, должно быть.
— Пап, отдашь потом мне сумку, мне как раз на лекции тетради да учебники таскать. — Выпучила глаза Валька, как у кота из Шрека.
— Забирай. Стой. Не забирай. Я её завтра Дворжецкому покажу, пусть десяток таких же сделает и тебе и Малгожате и матери. Ну и подругам каким на Новый Год подаришь. Ты, же писала, что у вас там три подруги образовалось.
— Ой, пап, спасибо. Холодно тут, — Убежала.
Брехт открыл сумку. Бандероли, надо полагать, посмотрел адрес. Из Нью-Йорка в Шанхай. Ну, раз из Нью-Йорка, то должно быть от Васьки Блюхера.
Иван Яковлевич хотел сразу разорвать конверт один, но тут в прихожей появилась жена и головой покачала.
— Ладно, ладно. Умываюсь, переодеваюсь, в тапочки обуваюсь и на кухню отправляюсь. Письма от Васьки пришли. Из Нью-Йорка. Понял. Говорю же. Потом.
Ох, горячие, ароматные, жёлтенькие блинчики с корицей, так никто кроме принцесс делать не умеет. Их там, в принцесской школе, такие блинчики делать учат.
Ел, обжигаясь, блинчики Иван Яковлевич, но сумка с двумя пакетами, хоть и была за спиной, стояла перед глазами, потому, как только обед закончился, и семейство приступило к приготовлению рождественского угощения, Брехт схватил сумку и закрылся в кабинете. Шпагат проклятый не хотел никак рваться и, скрипя зубами, пришлось комбригу идти на кухню за ножом. Ну, дальше проще. В первом пакете были чертежи. Много чертежей. Брехт их мельком пролистал. Это была летающая лодка на поплавках. Самолёт назывался — S-42 Clipper. И чего? Клипер, блин. Хорошо это или плохо. Это здоровущий самолёт с четырьмя моторами, расположенными над фюзеляжем. Моноплан. Пассажирский самолёт. Дальность две с половиной тысячи миль. Получается, где-то около четырёх тысяч километров. Прилично. Всё было на английском и Брехт точно не авиастроитель, потому плюнул и положил документы назад в коричневый пакет.
Поделиться книгой: