Господин Кокаларис

— Много. Но, давай не будем ходить вокруг да около — отдай моё сердце. Пожа-алуйста!

— Это игла?

— Да ну, зачем нечто ценное и дорогое делать таким хрупким?! Я превратил его в камень. Он в яйце.

И тут в доме раздался грохот выстрела.

— Ларец! — ахнула я и рванула к дому. Афанасий бросился следом, а потом вдруг ка-ак гаркнет:

— Стой! — я аж присела. Смотрю, стоит Кощеев сын у ворот и от злости едва не дымится.

— Что ты встал? — рассердилась я.

— Проведи меня! — зашипел Афанасий. — Тут защита — я не могу.

О, как всё сложно! Подбежав, я схватила его за руку и буквально вдёрнула во двор, ощутив невидимую, но весьма упрямую преграду. Миновав её, мы дружно ринулись в дом, вздрогнув от второго выстрела. Значит, дед сбил на ларце все замки! И что будет?

Дверь моей комнаты была закрыта, но сквозь неё до нас отчётливо донеслось испуганное верещание какого-то зверька. Похоже, это был заяц, хотя я никогда не слышала, как они кричат. Мне стало больно и обидно. Кинувшись к дверям, я изо всех сил заколотила в них, умоляя деда никого не трогать. Но голосок зверька оборвался. За спиной что-то шкрябнуло и, обернувшись, я увидела серое лицо Афанасия с помутневшим взглядом. Тяжело дыша, он упирался в стену, пытаясь устоять на ногах.

— Отойди… от двери, — прохрипел Кокаларис, и я послушалась.

С трудом сделав шаг, он рухнул на колени и, взглянув в потолок, шипящим голосом забормотал какие-то молитвы. Хотя нет, скорее всего, это были заклинания. Я тоже взмолилась и вздрогнула, когда за дверью крякнула утка.

И тут случилось что-то невероятное: петли двери жалобно скрипнули, потянулись вверх и… деревянное полотно с грохотом рухнуло у ног бессмертного. Шатаясь, он поднялся и с рычанием ввалился в комнату. Там завязалась потасовка, но я пересилила свой страх, подкралась ближе и заглянула внутрь. Сын Кощея и дед Алёша дрались, как обычные сердитые мужики: били друг друга в челюсть, в ухо, под дыхло. Но смотреть на их крутой мордобой у меня не было никакого желания — я искала утку и… нашла её придушенный трупик. А вот у ножки стола, в опасной близости от ног драчунов, лежало симпатичное, словно раскрашенное к пасхе, яйцо. Радостно ахнув, я схватила его и бросилась прочь из комнаты. Однако мысль о том, что в отличие от Афони дед Лёша всё-таки смертен, заставила меня остановиться на полпути и громко крикнуть:

— Афанасий, оно у меня!

Шум драки тут же стих, но, судя по тому, как охнул сын Кощея, а потом раздался грохот, дед всё же оставил последнее "слово" за собой. А через миг до меня долетел шорох шагов. Нырнув под крыльцо, я затаилась и дождалась момента, когда драчуны выбрались из дома.

— Ну, ты и скотина, Попович, — обиженно выдохнул Кокаларис. — Чуть не убил. А ведь я тебе ничего не сделал.

Дед Лёша сплюнул.

— Не люблю я ваш род. Поганые вы. Ивана жалко. А ты ещё к его внучке привязался.

— У меня не было выбора.

— Выбор есть всегда.

— Подскажи какой? — съязвил Афанасий. — Прийти сюда лично и попросить мой ларец? У Марьи? Или ещё лучше — у тебя? Да ты бы, как узнал, сразу бы меня угробил.

— И не моргнул бы.

— А я хотел по-хорошему — помощь за помощь.

— О чём ты?

— Ну, Вероника могла ещё две недели провести в больнице и её лицо… на мой взгляд, шрамы украшают лишь мужчин.

— Твоё колдовство?! — вскипел дед. — Ах ты, скотина!

Мужчины, походу, снова сцепились.

— Тише-тише, — усмехнулся Афанасий, — это навсегда, клянусь. И потом, как только заберу своё, она меня больше не увидит.

— Вот и вали отсюда куда подальше.

— Вообще-то, Большие Дубцы и моя родина.

Дед сердито крякнул и не ответил.

— Что ж, — бодро заявил Афанасий, — я сниму с хозяев и гостей свои чары, и найду Веронику. А ты…

— Не командуй! Девочку я сам сыщу. Тебе же лучше снять чары и катить отсюда. Тошно уже смотреть на твою довольную рожу.

Дед пошаркал в дом, а сын Кощея бодро спустился с лестницы, и не успела я охнуть, как он заглянул под крыльцо и помахал рукой.

— Привет!

— Ты знал, что я тут?

— Конечно, я же колдун. Ну, давай яйцо и разойдёмся.

Я разжала ладонь, и раздавленная скорлупа посыпалась наземь. В руках остался небольшой тёмно-красный камень.

— Ух ты! — усмехнулся Афанасий, присаживаясь рядом. — Это от нервов. Ничего страшного. Я возьму?

Я быстро сжала кулак и спрятала за спину. Лицо Афанасия удивлённо вытянулось.

— Не понял. Что за капризы?

А я, честно говоря, и сама себя не понимала. Что за чувство овладело мной? Обида? Злость? На что? Ведь Афанасий не сделал мне ничего плохого, даже наоборот, позаботился о моей красоте и скорейшем выздоровлении. И сделка, можно сказать, прошла успешно: не вмешайся дед, мы бы мирно разошлись по своим делам, став друг для друга лишь воспоминанием. Так и должно быть, но то ли я оказалась слабой дурой, то ли чёртовы чары сильней — даже не знаю. Мне не хотелось его отпускать.

— Вся в раздумьях, — хмыкнул Афанасий. — Тебе идёт, но ты уж роди что-нибудь или отдай мой камень.

— А если не отдам? — решилась я, отодвигаясь ближе к стенке.

Кокаларис болезненно сморщился.

— Мне придётся быть грубым, и все старания уйдут псу под хвост, понимаешь? Ты просто сыграй свою роль и вручи мне потерю, а там посмотрим. У меня нет времени объяснять.

— Торопишься?

— Не представляешь как! Очень хочется узнать результат. Как-никак новый год — перемены и всё такое. Волнуюсь. Ну, красавица царевна! Уж коли молодец приглянулся, ты его не мучай, а.

Я открыла рот и, оскорблённо фыркнув, сунула камень в ладонь Кокалариса и шустро поползла из-под крыльца.

— Вот и умница, — усмехнулся за спиной Афоня и потащился следом.

Как он выбрался, я не видела, наткнувшись во дворе на довольную бабМашу. Проворно скользнув ей за спину, я ласково обвила родные плечи и сердито уставилась на Кокалариса — мол, теперь я под защитой — не достанешь. А Афанасий, как видно, и не собирался: спрятав камень, он деловито поравнялся с нами, остановился на миг и, одарив бабМашу "ласковым" взглядом, усмехнулся:

— Ух ты! А снайпер меня не ждёт? Значит, я правильно сделал?

БабМаша гордо фыркнула.

— Там видно будет! Уходи! — сказала она строго. — И очень скоро всё забудется.

— Непременно, — подхватил Кокаларис и, махнув мне рукой, вальяжно двинулся к воротам. — Так и задумано.

А вскоре с улицы донёсся мерный вдох автомотора, приоткрылась дверца в салон и… Яркий солнечный свет внезапно скрылся за наплывшей тучей, а по лицу и рукам скользнул резкий холодный ветер.

— Ну, вот и началось, — торжественно произнесла бабМаша. — Да будет воля твоя!

Отступив от бабули, я хмуро глянула в небо, а потом на ворота.

— Чья воля? — насторожилась я. — Вы, что… его — того?

БабМаша промолчала, а через миг до слуха отчётливо долетел гневный рык.

— Тво-ою ма-ать! — проревел Кокаларис и сердито застонал.

Испугавшись, я рванула за ворота и увидела, что он стоял у открытой дверцы и, опустив голову, тяжело упирался в кузов. Ветер высоко вскидывал полы его чёрного пальто, а полетевшие с неба хлопья снега украшали волосы не тающей сединой. Я смотрела на Афоню и растерянно топталась на месте, не зная, смогу ли помочь. Ну а вдруг?! Кровь Ивана-царевича и всё такое. Но как только решилась и сделала шаг, ко мне вдруг подскочила бабуля и, схватив за руку, потянула назад.

— Да вы что?! — завопила я. — Не надо!

БабМаша молча толкнула меня в объятия ещё сонного Димки и, кликнув удивлённого Алексея, побежала с ним закрывать ворота. Они так торопились, как будто с той стороны на наш дом пёр гигантский дракон. Ну, судя по звукам, было вполне похоже. Однако, как только ворота закрыли, рычанье стало медленно угасать и вскоре вовсе стихло. Дед Лёша понуро огляделся и выдохнул:

— Туды ему, поганцу, и дорога. Однако… что ж вы всё утаили, Марьюшка? Почему я не знал?

— Так нужно было, Алёшенька, — вздохнула бабМаша. — Не сдержался бы ты, ведь сам же знаешь, и раньше бы всё решил, до девочки. А чёрное сердце Афоньки должно в руках у неё побывать — так матушка хотела. И вот случилось. Некому будет силушку тянуть из славной землицы нашей.

Дед Алексей обиженно прошёлся взглядом по выползавшим из дома гостям.

— Все знали, кроме меня. Эх, Марьюшка! — горестно выдохнув, он двинулся к крыльцу.

А бабМаша на миг заломила руки, печально глядя деда, а потом решительно повернулась к гостям и засияла:

— Свершилось! Вот и пришла… Договорить бабуля не успела: за воротами вдруг взревел мотор, заскрипели шины, и к небу взвилось облако снежной пыли. БабМаша и гости растерянно переглянулись, а мне наоборот стало легче — холодящий душу ужас отступил. И словно в тон моему настроению в небе снова показалось солнце, а ветер унёс свой пронзительный шлейф, а с ним и снежную тучу. Я быстро выпуталась из Димкиных рук и сердито двинулась к бабуле.

— И почему у меня такое ощущение, что всё это… какая-то подстава? — спросила я, пытаясь уловить её взгляд.

— Не понимаю, — смутилась бабМаша, а потом всё же призналась, что и её болезнь, и моя авария — всё продумано. И участие егеря подтвердила. И даже — мама дорогая! — лося.

— А если бы я разбилась?

— Исключено. С тобой была защита Матушки.

— Да что она против бесчувственного железа! — парировала я. — И Кокаларис…

— А это сила его чар над тобой довлеет, — пропела бабушка.

У меня аж дыханье перехватило.

— Да вы… — воскликнула я и, оттолкнув от себя Димку, бросилась в дом.

У дверей комнаты мне едва не стало дурно: она была на месте. Висела себе на петлях, как ни в чём не бывало, и ждала, пока её откроют. Ну, я так и сделала. Внутри комнаты тоже царил порядок, как будто и не было драки, тушек зайца и утки, и… ларца. Ничего не было. Рванув из комнаты, я с досадой нашла всех гостей и бабМашу в приподнятом настроении за обеденным столом. Из кухни плыл приятный запах пирога.

'Они всё забыли?' — растерянно подумала я, и через миг убедилась, что в памяти близких сохранился лишь случай с аварией и моё время в больнице. Про Афоню и тем более про его родословную, увы, никто ничего не знал. Ага, Матушка замела следы. Зато мой ревнивец, как только услышал имя другого мужчины, тут же нервно засопел и спросил: 'это кто?'.

— Конь в пальто! — огрызнулась я и взглянула на руку, в которой недавно держала каменное сердце Кокалариса. Удивительно, но на ладони остались чуть подсохшие красные пятна. А что, если именно они не позволили мне всё забыть? Возможно. Ох! И что теперь? Ну и зачем мне эта память?!

***

Дело было вечером, всем делать было нечего. Ведь героиня дня — а то бишь я — тихо злилась в своей комнате и не спешила выходить, зачем-то разбирая и снова собирая сумки. Благо, дверь была на месте и закрыта на ключ, так что попытки толкнуть её с той стороны не увенчались успехом. Мне не хотелось их видеть: ни Мулю, ни Димку, никого. Они-то поиграли в сказку и забыли, а мне за что такое 'счастье'?! Я не стремилась узнать о своих 'корнях' настолько глубоко, и шутки папы про то, что наш дедушка — Иван-царевич, воспринимала с юмором. А как иначе?! И уж тем более не думала, что новый очаровательный знакомый вдруг окажется бессмертным Кощеем, мечтавшим безопасно забрать своё сердце.

А мою душу какого чёрта зацепил?! Ведь говорила ему Ядвига — 'не увлекайся', так нет же, все чары в ход пустил. Хотя… я же тоже развесила уши. И со стороны реальной жизни знакомство с Кокаларисом спокойно можно озаглавить 'Мой больничный роман'. А вот его продолженье вне больницы — погруженье в чудо. И как я ни ворчала, всё же… одно с другим сливалось в такой волшебный водоворот, что голова кружилась. А ещё…

Проще говоря, мне стало жаль себя — такую глупую, доверчивую дуру. Утешеньем была мысль о том, что моё общенье с Кокаларисом, наши встречи, разговоры, его касания и взгляды — не прошли зазря. Для него. Ну, раз он уцелел и шустро укатил подальше, моё исцеленье и его заботу засчитали — великая Матушка оказала милость. Чего же он тогда рычал?

Прекрасно понимая, что не получу ответа, я тихо выбралась из 'укрытия' и, подхватив куртку, вышла на освещённый двор. Недалеко от ворот мрачно выступал силуэт моего разбитого 'немца'.

— Да, красавчик, — усмехнулась я, погладив холодный металл. — Во имя справедливости, нас бросили с тобой на амбразуру. Спасибо, что не подвёл! Больше не покатаемся.

Небо над головой подмигнуло огоньками звёзд, а по лицу скользнул прохладный ветерок — как будто погладил.

— И всё? — усмехнулась я небесам. — И вам не совестно? А я… представляете, я хочу продолженья банкета. Уж если вы явили чудо и оставили мне память, сделайте что-нибудь ещё. Хорошее.

За воротами раздался шум подъехавшей машины. Обомлев, я застыла столбом и уставилась на калитку. Сердце тревожно пропустило удар. Железная щеколда взметнулась, и… во двор решительно вошёл высокий крепкий мужчина. Заметив меня, он пригляделся и вдруг окликнул.

— Папа! — ахнула я, узнав родной голос, и восторженно повисла на шее довольного молодца с рыжевато-седой шевелюрой.

— А кого ждала моя царевна? — улыбнулся Пал Иваныч. — Добра молодца, небось?

— Нет, тебя, — всхлипнула я. — Ты меня спасёшь?

— Конечно. А от кого?

— От себя самой.

— Разберёмся, — рассмеялся папа.

И меня действительно спасли: рядом с папой все мысли о Кокаларисе заныкались куда подальше — до поры до времени. Забылась глупая обида на бабМашу и деда Лешу, а вот Димка…

Когда спустя два дня мы вернулись в город, случилось очевидное — мы расстались. И обаятельный Кощей был не причём: просто мне не удалось смириться с народной истиной, что 'коль ревнует — значит, любит'. Ну, не хотелось мне такой любви!