Помоги проекту - поделись книгой:
Возможно, в первые годы военной службы Фет печатал в журналах далеко не всё, что выходило из-под его пера, приберегая некоторые стихотворения для задуманного им нового сборника, в котором он хотел собрать сочинённое после «Лирического Пантеона». В своих мемуарах поэт сообщает историю этого издания: «В частых разговорах с Карлом Фёдоровичем я проговорился о томившем меня желании издать накопившиеся в разных журналах мои стихотворения отдельным выпуском, для чего мне нужно бы недельки две пробыть в Москве». Добродушный полковник Бюлер, у которого Фет, по его собственному утверждению, был почти домашним человеком, якобы придумал командировку для принятия «от поставщика чёрных кож для крышек на потники»193. Видимо, достоверно здесь только указание на «томившее желание», всё остальное — несомненная контаминация двух разных эпизодов (командировка для приёмки кож была, скорее всего, придумана для следующей поездки Фета в Москву по тому же делу, но уже в конце 1849 года).
Мысль издать новый сборник стихотворений пришла к Фету не позднее ноября 1846 года; по этому поводу Бржеский вёл переговоры с какой-то одесской типографией. Решение печатать книгу в Москве было принято в начале марта 1847-го — видимо, по совету Григорьева. Поскольку книгу приходилось издавать за свой счёт, поэт решил прибегнуть к подписке среди офицеров и херсонских помещиков, а также расширить круг подписчиков с помощью друзей. «Я издаю все мои стихотворения вместе... Я ещё не объявлял об этом нигде публично и не объявлю до поступления книги под станок типографский, но собираю частную подписку для соображения числа требуемых экземпляров. В последнем случае обращаюсь с моею просьбою и к тебе. <...> Цена за билет 28 [копеек] серебром. Разумеется, что издание будет на веленевой бумаге и проч. У меня уже разобрано билетов 400. Неужели Кавказ не возьмёт билетов 100?»194 — писал Фет 5 марта Я. П. Полонскому.
Возможно, сначала Фет не считал необходимым своё присутствие в Москве для издания сборника, полагаясь на Григорьева, однако затем решил заняться делами лично, для чего был вынужден просить отпуск. Летом и в начале осени, в самое напряжённое время службы, получить отпуск было практически невозможно, сделать это было реально только в конце сентября. Вопреки сообщению поэта, в это время полком командовал Кнорринг, отношения с которым у корнета Фета были менее тёплые, чем с его предшественником Энгельгардтом и сменившим его в апреле 1848 года Бюлером. Тем не менее длительный отпуск удалось получить (возможно, под предлогом каких-то служебных надобностей или ещё по какой-то придуманной Фетом причине), и 27 сентября 1847 года Фет выехал из расположения полка. После короткого визита в Новосёлки он прибыл в Москву — видимо, 22 ноября — и остановился на старом месте, у Григорьевых: «Как будто бы ничто со времени нашей последней встречи и не случилось. Аполлон после странствований вернулся из Петербурга и занимал по-прежнему комнатки налево, а я занял свои по правую сторону мезонина»195. Возможно, впервые покинувшему полк и больше двух лет не бывавшему в Москве Фету было приятно ощущать себя ненадолго вернувшимся в беззаботное студенческое время.
В реальности изменилось многое; обстоятельства, сопутствующие встрече друзей, делают фетовское описание в значительной степени неправдоподобным. Дело не только в том, что оба приятеля изменились: Фет, хлебнувший армейской жизни, конечно, не был тем же ленивым студентом, а Григорьев не только превратился в критика, журналиста, успел издать свой единственный поэтический сборник (1846), пережить несчастную любовь, изведать нужду. Гораздо существеннее было то обстоятельство, что Григорьев, получив отказ от предмета его страстной любви Антонины Фёдоровны Корш, вышедшей замуж за Кавелина, женился на её сестре Лидии почти накануне приезда старого товарища, 12 ноября. Это не могло не отразиться на быте Григорьева; вряд ли прежняя жизнь в мансарде была для него возможна. Впрочем, отношение Аполлона к стихам друга оставалось таким же восторженным, как в студенческие годы, и он согласился участвовать в отборе произведений для нового сборника и составлении его композиции.
Пребывание в Москве продлилось несколько более двух недель и было посвящено почти исключительно хлопотам по будущей книжке. Действовать нужно было энергично — времени было мало. Подписка также оказалась не слишком щедрой, собственных «свободных» денег у Фета было мало. Приходилось экономить на всём. Для переписывания стихов набело наняли бывшего учителя погодинского пансиона Павла Павловича Хилкова, из-за беспробудного пьянства впавшего в нищету и явившегося к своим работодателям в прорванных сапогах, из которых выглядывали босые ноги, но писавшего «необыкновенно чётко, проворно, грамотно и толково»196 и взявшего дёшево. Цензор, профессор Московского университета Василий Николаевич Лешков, чьи лекции Фет совсем недавно посещал, взялся «по знакомству» быстро прочесть рукопись, и после того как некоторые сомнения были преодолёны (обычно тем, что эти стихотворения были уже напечатаны, а следовательно, вполне благонадёжны), 14 декабря 1847 года дал разрешение на её издание. О печатании книги Фет договорился в типографии Николая Степановича Степанова, находившейся в его доме на Молчановке. Держать корректуру и рассчитаться с издателем взялся опять же Аполлон Григорьев, которому автор оставил отложенные на это деньги.
Фет также заглянул к Погодину, чтобы временно позаимствовать у него те старые номера «Москвитянина», где были напечатаны стихотворения, смутившие Лешкова; возможно, побывал и у Шевырева, чьим покровительством по-прежнему дорожил. Зашёл он и к Боткину — вероятно, чтобы показать ему подготовленный сборник (сам Фет пишет, что уже тогда ценил его мнение) и подготовить критические суждения о готовой к выходу книге. У Боткина он неожиданно встретил актёра Мочалова, которым так восхищался в студенческие годы и которого теперь не узнал в совершенно заурядном человеке, каким знаменитый артист выглядел вне сцены: «кудрявом с лёгкой проседью», «среднего роста», «в поношенном фраке»197. Напоследок поместив в «Московском городском листке» объявление о скором — в конце января следующего года — выходе в свет своей книжки, Фет в январе вернулся, опять через Новосёлки, где снова пробыл совсем недолго, в полк, уверенный, что вскоре станет автором уже второй поэтической книги. Однако жизнь опять распорядится иначе.
ЛЮБОВЬ
Двадцать седьмого января 1848 года Фет вернулся из отпуска в штаб корпуса, где и продолжил службу. Дела, по всей видимости, обстояли неплохо: исполнение не сильно хлопотных вне смотров и манёвров обязанностей сулило достижение, пусть и не такое скорое, утерянного и желанного социального статуса; литературная карьера тоже продвигалась, и сборник, который вот-вот должен был выйти из печати, видимо, представлялся важным вкладом в неё. Но воцарившееся спокойствие вскоре начали омрачать первые тревоги и неудачи. Стихотворный сборник никак не выходил, и попытки связаться с отцом и сыном Григорьевыми не давали никакого результата. Их молчание вызывало у Фета нарастающие тревогу и раздражение. В письме всегда благоволившему к нему Шевыреву от 10 июня 1848 года он просил развеять их: «Не откажите уведомить меня хоть в двух словах, что же сталось с этой несчастной книгой, за которую и деньги были отданы, и все казалось в порядке, а затем, несмотря на все мои просьбы об уведомлении меня Григорьевым-стариком, я до сих пор решительно не знаю, отчего нет про книгу ни слуху, ни духу»198. Шевырев ничего не выяснил. Но пока можно было считать, что задержка вызвана какими-то естественными обстоятельствами.
В середине апреля, обойдённый по службе (должность полкового адъютанта, на которую он рассчитывал, получил поручик Крит), Фет подал рапорт о переводе в полк и был зачислен в третий эскадрон, расположенный в селе Стецовка той же Херсонской губернии. Впрочем, эту неудачу корнет принял стоически. В письме Борисову от 7—14 мая 1848 года (тот ещё в начале февраля 1847-го вышел в отставку «по домашним обстоятельствам» и поселился в Фатьянове), высказывая недовольство тем, что его держали «чёрт знает для чего два года в штабе, разве для того, чтобы обзавестись всем нужным для штабной и совершенно негодн[ым] для походной жизни», Фет подводит итог: «Будь что будет, мне и в полку хорошо»199. Так отчасти и было: у него сложились отличные отношения с командиром эскадрона штабс-ротмистром Алексеем Алексеевичем де Коннором (О’Коннором), заядлым охотником, любителем рисовать карикатуры на однополчан (имевшим, правда, один недостаток — страстное желание играть на скрипке, ненавистной Фету с детства, впрочем, инструментом он не злоупотреблял и редко мучил уши корнета своей «какофонией»); они жили вместе и вели общее хозяйство. Отчасти эскадронный командир опекал молодого подчинённого: его «мальчик» готовил «отличные борщи и бульоны и превосходно жарил битки, ростбифы и картофель. Из недалёкой полтавской деревни Оконора (так в оригинале. —
В те месяцы, когда Фет ожидал выхода своей книги и ответа на рапорт о возвращении в полк, Европа была охвачена революционным брожением, кульминацией которого стало свержение во Франции короля Луи Филиппа и установление республики Луи Бонапарта. Мы не знаем, насколько пристально Фет мог следить за событиями, к которым было приковано внимание всего образованного российского общества, но почти наверняка можно сказать, что ни одна из противоборствовавших сторон не вызывала его особенного сочувствия; потрясшее русскую либеральную интеллигенцию подавление восстания рабочих в Париже в июне 1848 года, скорее всего, также не встретило у него горячего отклика. Ставшие результатом стремления правительства оградить Россию от проникновения европейских идей гонения на оппозиционную печать, начавшие печально известное «мрачное семилетие» цензурного террора, вряд ли обеспокоили Фета-поэта — на его литературной судьбе они явно не отразились, а тем, на кого могли обрушиться, он, скорее всего, тогда уже не сочувствовал, к тому же, находясь вдалеке от культурных центров, вряд ли хорошо представлял себе состояние дел в журналах.
Зато революционные события в Европе грозили затронуть его как офицера. Николай I демонстрировал готовность предложить законным правительствам военную помощь (так и произошло летом 1849 года, когда русская армия под командованием генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича приняла решающее участие в разгроме венгерских революционных сил). О возможности «западного похода» свидетельствовала, вызывая у Фета тревогу, начавшаяся передислокация русских войск к западным границам империи. Коснулась она и Орденского полка — он был переведён в Александрийский уезд той же Херсонской губернии. Третий эскадрон, в котором служил Фет, разместился в селе Красноселье. Фет вспоминал: «Нам, т. е. эскадронному командиру ротмистру Оконору, корнету Романовичу и мне, отведён был казённый эскадронный домик, состоявший из довольно просторной кухни, передней, маленькой гостиной и просторной комнаты, которую я в видах уважения к эскадронному командиру уступил под спальню Оконору, а сам поместился в гостиной, которая была так мала, что между двумя её голландскими печами моя походная железная кровать не помещалась, а надо было поставить её наискосок. Но в виду предстоявшей, быть может, зимовки эти две печи и влияли на мой выбор комнаты. Комнаты, о которых я говорил, обращены были окнами на сельскую улицу...»201 Слухи об участии резервных корпусов в европейских событиях не оправдались, полк остался в Красноселье, и в этой узкой гостиной Фету пришлось прожить ещё больше полугода.
«Когда переход наш из Стецовки в Красноселье был уже решён, Бржеский при свидании сказал мне: — Там вы будете в недалёком соседстве от Михаила Ильича Петковича, женатого на моей родной сестре, Елизавете Феодоровне. Они очень милые и радушные люди и будут сердечно вам рады»202, — рассказывает Фет в мемуарах. Почти сразу после расквартирования на новом месте Фет нанёс визит Петковичам в их имении Фёдоровка, и они вполне оправдали рекомендацию Бржеского. Поэт стал регулярно посещать гостеприимный дом. Время проходило весело и живо: гости приезжали обедать, оставались до вечера, а часто и ночевали; устраивались танцы — среди гостей было немало дам и барышень, неплохо музицировавших. Непринуждённой атмосфере содействовал весёлый нрав хозяина — охотника рассказать какую-нибудь занимательную историю из своей службы в Орденском полку. Среди гостей у Петковичей часто можно было встретить отставного кавалерийского генерала сербского происхождения, участника разнообразных войн России ещё со времён Суворова Козьму Фёдоровича Лазича (в мемуарах он назван Лариным) с двумя дочерьми.
Старшая, Надежда — «замечательная красавица брюнетка»203 — была женой ротмистра Буйницкого, служившего в Стародубове ком полку принца Петра Ольденбургского, входящем в тот же резервный корпус, что и Орденский полк. Младшая была не замужем. Её настоящее имя — Мария Лазич — Фет никогда не называл, в его воспоминаниях она названа Еленой.
В то время, когда они познакомились, ей было 25 лет: «Меньшая Ларина Елена... мало участвовала в шумном веселье подруг и, будучи великолепной музыкантшей, предпочитала играть на рояли (так. —
Фет уже пережил несколько амурных историй: влюблённость в цыганку, наивное романтическое чувство к гувернантке, «демонический» роман с «Офелией». В своих воспоминаниях он сообщает о флирте с уездными дамами и барышнями, однако в последних случаях дело никогда не заходило по-настоящему далеко: «Меня привлекало общество прелестных женщин; но я чуял границу, которую я при сближении с ними не должен был переступать... я ясно понимал, что жениться офицеру, получающему 300 руб. из дому, на девушке без состояния, значит необдуманно или недобросовестно брать на себя клятвенное обещание, которого не в состоянии выполнить»206. В случае с Марией здравый смысл и чутьё Фету не помогли и многие границы оказались перейдены.
Чувство Фета к Лазич было сильнее, чем в предыдущих случаях. «Я тоже встретил существо, которое люблю — и что ещё глубоко уважаю»207, — написал он 9 марта 1849 года Борисову, который в это время, безответно полюбив его подросшую сестру Надежду, переживал тяжёлую драму. Мария была непохожа на других барышень её возраста и социального положения. Она была не просто красивой, но и «развитой», обладала широким кругозором, имела необычные для её круга стремления. Может быть, важнее всего для Фета была её любовь к литературе и искусству. Он вспоминает: «...во время пребывания в Елизаветграде Лист умел оценить её виртуозность и поэтическое настроение. Перед отъездом он написал ей в альбом прощальную музыкальную фразу необыкновенной задушевной красоты». Эта фраза, по собственному признанию поэта, вдохновила его на стихотворение «Какие-то носятся звуки...», где она стала какой-то цыганской «песней разлуки», соединяя в щемящую гармонию дорожную пыль и почтовую коляску с «нежной лаской» и «несбыточной любовью». Фет был изумлён обширным знакомством Марии с его любимыми поэтами. Искусство, по признанию самого Фета, сыграло в их отношениях решающую роль: «Ничто не сближает людей так, как искусство вообще — поэзия в широком смысле слова. Такое задушевное сближение само по себе поэзия. Люди становятся чутки и чувствуют и понимают то, для полного объяснения чего никаких слов недостаточно»208.
Эта связь любви с поэзией и музыкой придавала чувствам особенную глубину и красоту, но она же заставила Фета пересечь ту границу, на которой он успешно удерживался раньше, отделяющую лёгкий флирт, приятное времяпрепровождение, лёгкую влюблённость от серьёзной и глубокой привязанности, непреодолимой потребности быть вместе. В мире реальности 1849—1850-х годов всё было достаточно просто: любовь между молодым человеком и барышней либо должна привести к браку, либо попросту не должна возникать. Поэтому, пока в дело не вмешивалось искусство, Фету было легко, помня, что он младший офицер со скромным жалованьем, зависящий от присылки денег из дома, постоянно помнить об этой границе и не переходить её. Искусство же либо игнорирует, либо презирает всякие границы. И Фет неожиданно для себя позволил поэзии взять верх над жизнью, над собственными эмоциями, как будто увлёкся в реальности тем идеалом, который стремился воплотить в своей лирике, — чистой любви, находившейся в гармонии с природой, а не с общественными нормами (как в стихотворении «Я пришёл к тебе с приветом...»).
Поэзия, окрашивавшая чувства влюблённых, сообщала им духовный характер. Их встречи происходили в основном в доме Петковичей, что не давало отношениям перестать быть платоническими. Эта «невинность» отношений, видимо, удовлетворяла Фета, служа полноценной заменой чувственности. Влюблённые оставались на уровне «бесед», но за этими беседами стояло абсолютное взаимное обладание; они были единственным, но абсолютно полноценным выражением любви: «Оценила ли добрейшая Елизавета Фёдоровна из племянниц своих более всех Елену, искала ли Елена отдохновения от затворничества в доме брюзгливого отца и уроков, которые вынуждена была давать младшей сестре, на строптивость и неспособность которой по временам горько жаловалась, но только при дальнейших посещениях моих Фёдоровки я в числе и немногих гостей встречал Елену. Казалось, что могли бы мы приносить с собою из наших пустынь? А между тем мы не успевали наговориться. Бывало, все разойдутся по своим местам, и время уже за полночь, а мы при тусклом свете цветного фонаря продолжаем сидеть в алькове на диване. Никогда мы не проговаривались о наших взаимных чувствах. Да это было бы совершенно излишне»209.
Возможно, со стороны Марии это было не совсем так. Их отношения имели и другую, помимо лирической поэзии, «литературную основу», которая, видимо, была ближе уже Лазич: любовь к популярным тогда романам Жорж Санд (Авроры Дюдеван): «Но главным полем сближения послужила нам Жорж-Занд с её очаровательным языком, вдохновенными описаниями природы и совершенно новыми небывалыми отношениями влюблённых. Изложение личных впечатлений при чтении каждого нового её романа приводило к взаимной проверке этих ощущений и к нескончаемым их объяснениям»210. Какие конкретно романы читали влюблённые и какими впечатлениями и суждениями обменивались, мы не знаем — к тому времени Дюдеван написала уже много книг, в которых прославлялась свободная любовь, брак же объявлялся институтом условным и часто враждебным подлинному чувству. Романы французской писательницы имели огромное влияние на русское общество; ею восхищались Белинский, Герцен, Боткин и их единомышленники-западники. Одной из последних новинок был роман «Лукреция Флориани» (1847), в котором в качестве положительной героини выведена итальянская актриса, имевшая пятерых любовников. «Социальные» романы Жорж Санд переводили «свободную любовь» из поэтического идеала в общественный, в принцип реальной жизни. Видимо, эти идеи определяли отношение Марии Лазич к любви и браку. Похоже, она была готова на многое, и практически никакие отношения между девушкой и молодым человеком не казались ей запретными. Решимся предположить, что Мария как-то выражала неудовлетворённость духовным характером отношений и прямо или косвенно предложила Фету окончательную близость независимо от того, приведёт ли она к венцу.
Несмотря на его собственный интерес к романам Жорж Санд, принять такое предложение для Фета оказалось невозможным. Именно в этом случае, когда он имел дело с по-настоящему любимой девушкой, он не считал себя вправе сделать её своей любовницей. Возможно, её предложение заставило Фета опомниться от чрезмерного идеализма. Он уже перешёл дотоле запретную для него границу, позволив себе привязаться к другому человеку, ставшему будто частью его собственной души, но не мог переступить ещё и эту. Фет оказался более консервативен, чем Мария, и видел проблему там, где она видела ясность. Для него единственным шансом обрести с ней окончательную близость был брак.
При этом брак был невозможен. Для Фета, постоянно нуждавшегося, радовавшегося весьма небольшим доходам, по-прежнему зависевшего от скромной материальной помощи Афанасия Неофитовича, не имевшего формальных прав на наследство, места для идеализма не было: оставаясь бедным офицером, жениться на бесприданнице, какой была Лазич, означало погубить жизнь обоих. «Это существо стояло бы до последней минуты сознания моего передо мною — как возможность возможного для меня счастия и примирения с гадкою действительностию. Но у ней и у меня ничего нет — вот тема, которую я развиваю и вследствие которой я ни с места», — пишет он Борисову 9 марта 1849 года. «Я встретил девушку — прекрасного дома и образования — я не искал её — она меня, но судьба — и мы узнали, что были бы очень счастливы после разных житейских бурь, если бы могли жить мирно, без всяких претензий на что-либо. Это мы сказали друг другу — но для этого надобно
Фет был готов пожертвовать военной службой (а значит, надеждами на дворянство) ради того, чтобы добыть необходимые для семейной жизни средства. Но что могло стать альтернативой? Чтобы найти «хлебную» статскую должность, нужны были связи и рекомендации; в любом случае до того, как доходы станут стабильными, должны пройти годы. Нужно было искать другой выход. В письме от 10 апреля 1849 года, сравнивая свои чувства к Лазич с чувствами Борисова, безответно влюблённого в его сестру Надежду, Фет пишет: «Ты, кажется, решительно не в состоянии понять меня, потому что ты ещё не дошёл до тех моментов, до которых я и морально, и физически дошёл, — да и не дай Бог тебе приобретать подобной опытности... не могу выбросить из рук последнюю доску надежды и отдать жизнь без борьбы, хотя бы эта борьба была мучительней самой смерти». Эту надежду поэт возлагал на помощь Афанасия Неофитовича. Не надеясь получить средства прямо от «отца», Фет построил план, основанный на том, что Шеншин ещё при жизни мог бы выделить часть наследства брату Василию, на чью поддержку Афанасий рассчитывал больше. В письме от 18—29 мая он сообщал Борисову: «Брат Вася... хотел для меня сделать многое, я в это не вхожу, это его дело. Я бы их не стал никого беспокоить моею особою — но если бы Батюшка отделил его, чего, конечно, не будет, то, зная брата, я уверен, что он в деревне не усидит, а если бы он, приблизительно сообразившись с доходом его части, отдал мне её на поселию, положивши мне хотя 1 1/2 тысячи, которые без глаз пропадут даром, то я наверное бросил бы шататься чёрт знает где и нашёл бы, может быть, покой»212. Этот план, как и предполагал Фет, не удался, Афанасий Неофитович наверняка не мог одобрить женитьбу на бесприданнице и не стал делить своё имение.
Фет попытался схватиться ещё за одну соломинку, надеясь уже на помощь верного друга. Узнав, что Борисов собирается продать Фатьяново и отправиться в Петербург, а затем на военную службу на Кавказ в надежде излечиться от несчастной любви или погибнуть, влюблённый предлагает товарищу по страданиям план: «Слушай: ты хочешь продать Сухотину Фатьянову (так. —
Провалились и другие, не менее отчаянные проекты. К середине 1850 года Фет смирился с мыслью, что рассчитывать на скорое достижение уровня доходов, достаточного, по его представлениям, для того, чтобы кормить семью, надежды не было, а следовательно, не была возможна и женитьба на Марии. В письме Борисову из Новогеоргиевска от 1 июля 1850 года Фет признал поражение: «Я не женюсь на Лазич — и она это знает, а между тем умоляет не прерывать наших отношений, она передо мной чище снега — прервать неделикатно и не прервать неделикатно — она девушка...» Смирившись, Фет оставляет планы отказаться от военной службы и даже начинает находить в её рутинности лекарство от сердечных ран. В том же письме он сообщает Борисову: «Не умею тебе объяснить того беспокойного чувства, которое живёт во мне по поводу стечения всех обстоятельств моего теперешнего быта. Тут служба срочная, ответственная, мелочная, тут разные материальные заботы, а тут ещё этот несчастный Гордиев узел любви или как хочешь назови, который чем более распутываю, все туже затягиваю, а разрубить мечом не имею духу и силы. <...> Знаешь, втянулся в службу, а другое всё только томит, как кошмар... Ехать домой, бросивши службу, — я и думать забыл, это будет конечным для меня истреблением»214.
В ситуации, в которой невозможны (во всяком случае для Фета) физическая любовь и брак, когда любовь состоит из одних, пусть и пронизанных поэзией, разговоров, постепенное охлаждение было неизбежным. Ему способствовало увеличение расстояния между возлюбленными: после вызвавшего тревогу молодого корнета похода, связанного с венгерскими событиями, 10 июня 1849 года Орденский полк двинулся дальше на запад, но дошёл только до Ново-Миргорода той же Херсонской губернии, а в сентябре того же года вернулся в Новогеоргиевск, от которого до имений Петровича и Лазича было далеко. Свидания с Марией прекратились, отношения свелись к интенсивной переписке: Фет предлагал расстаться, Мария просила не оставлять её. «Если я искренно жаловался своему другу Алексею Фёдоровичу на кого-либо, то только на себя, не находящего никакого исхода тому томлению, которое выражалось в письмах хорошо знакомой им девушки. Она не менее меня понимала безысходность нашего положения, но твёрдо стояла на том, что, не желая ни в каком случае выходить замуж, она, насильственно порывая духовное общение, только принесёт никому не нужную жертву и превратит свою жизнь в безотрадную пустыню», — вспоминал поэт. По совету Бржеского Фет съездил в Фёдоровку, где гостила Мария, чтобы «постараться общими силами развязать этот Гордиев узел». «Конечно, восторженная наша встреча не повела ни к какой развязке, а только отозвалась на нас ещё более тяжкою и безнадёжною болью...»215 Бесконечно тянуться это не могло. Чувство проходило само, и одновременно Фет как будто намеренно стремился убить его в себе почти нарочитым прагматизмом. В последних числах сентября 1850 года он едва ли не всерьёз рассматривает предложение брата своего зятя Матвеева жениться на его свояченице в Волхове. «...Она-де богата. Хорош бы я был, помчавшись за химерой в Волхов без денег и проч. Нет, подобные предприятия не по нашим средствам», — сообщал Фет воевавшему на Кавказе Борисову в письме от 28—30 сентября из Новогеоргиевска. В начале декабря 1850 года он делится с тем же адресатом новыми душевными порывами: «Отчего я так страдаю — не знаю. Может быть оттого, что тайно порываюсь найти где-нибудь мамзелю с хвостом тысяч в 25 сереб[ром], тогда бы бросил всё»216.
Окончательный разрыв Фета с Марией Лазич произошёл в конце (возможно, в ноябре) 1851 года. Говорит о нём как об уже свершившемся факте Фет в письме Борисову от 9 декабря. Как именно это случилось, из письма узнать нельзя. Видимо, всё произошло само собой. Роман завершился бы в общем безболезненно, не оставив столь значительного следа в душе Фета, если бы не его неожиданная и трагическая развязка в начале 1852 года, о которой поэт узнал позднее от Петковича: «— А Лена то! — Что? что? с испугом спросил я. — Как! воскликнул он, дико смотря мне в глаза; вы ничего не знаете? И видя моё коснеющее недоумение, прибавил: да ведь её уже нет! она умерла! И, Боже мой, как ужасно!»217
История, сообщённая Петковичем, была трагическая. Мария, по-прежнему незамужняя, давала уроки младшей сестре. Утомлённая упрямством ученицы, она любила ложиться на диван с папироской, когда не одобрявший этой привычки отец не мог её заметить. «Так в последний раз легла она в белом кисейном платье и, закурив папироску, бросила, сосредоточивая внимание на книге, на пол спичку, которую считала потухшей. Но спичка, продолжавшая гореть, зажгла спустившееся на пол платье, и девушка только тогда заметила, что горит, когда вся правая сторона была в огне. Растерявшись при совершенном безлюдьи, за исключением беспомощной девочки сестры (отец находился в отдалённом кабинете), несчастная, вместо того чтобы, повалившись на пол, стараться хотя бы собственным телом затушить огонь, бросилась по комнатам к балконной двери гостиной, причём горящие куски платья, отрываясь, падали на паркет, оставляя на нём следы рокового горенья. Думая найти облегчение на чистом воздухе, девушка выбежала на балкон. Но при первом её появлении на воздух пламя поднялось выше её головы, и она, закрывши руками лицо... бросилась по ступеням в сад. Там, пробежав насколько хватило сил, она упала совершенно обгоревшая, и несколько времени спустя на крики сестры прибежали люди и отнесли её в спальню. Всякая медицинская помощь оказалась излишней, и бедняжка, протомясь четверо суток, спрашивала — можно ли на кресте страдать более, чем она?»218 Страшный конец Марии, о котором поэт узнал, когда его чувство к ней, возможно, ещё не умерло, навсегда превратил эту историю в душераздирающую драму. В письме Борисову в октябре 1852 года Фет признался: «Я ждал женщины, которая поймёт меня, и дождался её. Она, сгорая, кричала: “Au nom du Ciel sauvez les letters”, — и умерла со словами: он не виноват — а я. После этого говорить не стоит. Смерть, брат, хороший пробный камень. Но судьба не могла соединить нас»219.
История, в которой жизнь пыталась превратиться в поэзию, не оставила в это время почти никаких следов в творчестве Фета. Рана, нанесённая несбывшимися надеждами на счастье и трагической развязкой, будет ждать своего часа, когда, отодвинутая в далёкое прошлое, переставшая причинять нестерпимую боль и тем самым отделившаяся от реальности, в позднем творчестве поэта она будет преобразована в одно из проявлений трагической красоты мира.
Сейчас же Фет извлёк урок из неё для реальной жизни: нельзя было впредь повторять допущенную ошибку — смешивать действительность и высокую поэзию, искать идеал в отношениях с людьми, в том числе в любви. Впредь Фет не желал переносить такую боль и решился больше никогда не гнаться за недосягаемым: «Ожидать же подобной женщины с условиями ежедневной жизни было бы в мои лета и при моих средствах верх безумия. Итак, идеальный мир мой разрушен давно». Он не желал больше подчиняться бессознательному, которое так ценил в поэзии, но окончательно изгонял из жизни. «Если я женюсь в Екатеринославской губернии, — писал он Борисову, — то, знаешь что, брось службу — покупай имение рядом, да и сиди у меня или я у тебя — ей-ей — это будет гораздо умней, чем добиваться чёрт знает чего... Всё сознанное душой человека — хорошо, но бессознательно действовать простительно только в тяжкие — крутые минуты жизни — и то в минуты — понимаешь ли? Вот мой план — для себя и для тебя»220.
В этом же письме (от 21 октября) Фет прямо говорит о практических шагах, уже предпринимаемых им для реализации этого плана: «В среду или четверг еду к Ильяшенке свататься — т. е. посмотрю, если не будет очень противно — то, как говорит Ильяшенко,
ТОСКА ПО ИДЕАЛУ
В то время, когда роман с Марией был в разгаре, книга стихотворений по-прежнему не выходила в свет. Оправдались худшие опасения Фета — вечно нуждавшийся и совершенно не умевший считать свои и чужие деньги Аполлон растратил оставленные на издание средства. На протяжении почти двух лет Фет пытался добиться какого-то ответа от отца и сына Еригорьевых. Поэт жаловался на них Борисову. «Боже мой, что же этот Григорьев Александр Иван[ович] делает с книгой, как эти люди Бога не боятся», — писал он другу 9 марта 1849 года, а в письме от 29 мая просил его взять на себя завершение проекта: «Хотя зимою, съезди в Москву. Я, если ты хочешь, пришлю тебе форменную доверенность... Что ты на него бы ни издержал, я тебе тотчас вышлю, хотя такой штуки не предвидится. Но по крайней мере, будет же конец этой поганой чепухе. Помилуй, ведь срам на божий свет глядеть. Сделай дружбу, выручи из беды — я тебе этой услуги век не забуду»223. Друг помочь не смог, и рукопись продолжала лежать без движения.
Дело сдвинулось с места только после того, как в декабре 1849 года (видимо, именно тогда Бюлер придумал предлог для его отпуска — приёмку кож для потников) сам Фет на короткое время приехал в Москву лично решать этот вопрос. Как обычно, по дороге он посетил Новосёлки, провёл с Афанасием Неофитовичем неудачные переговоры о своих планах женитьбы на Марии Лазич и познакомился с избранником только что вышедшей замуж сестры Любы, соседним помещиком Александром Никитичем Шеншиным. В феврале 1850 года сборник наконец вышел из печати под названием «Стихотворения А. Фета».
Книга получилась в 162 страницы, в ней 182 произведения. Несмотря на позднейшее утверждение Фета, что он поместил в новой книжке произведения, собранные по журналам, почти половина была напечатана впервые. Не исключено, что какие-то стихи были написаны уже после получения цензурного разрешения (такое случалось: новые произведения просматривались цензором, но дата цензурного разрешения не менялась), но, видимо, большинство впервые напечатанных текстов сочинено между 1845 и 1847 годами. Стихотворения, уже публиковавшиеся в журналах, прошли строгий отбор — многие в книгу не попали.
Сборник разбит на разделы: «Снега», «Гадания», «Мелодии», «Вечера и ночи», «Баллады», «Сонеты», «Элегии», «Подражание восточному», «К Офелии», «Антологические стихотворения», «Разные стихотворения», «Из Гейне» (переводы четырнадцати коротких произведений немецкого поэта); в отдельные разделы вынесены крупные вещи: «Соловей и роза», «Саконтала» (нечто вроде восточной сказки, написанной гекзаметром) и небольшая поэма «Талисман». По утверждению Фета, и отбор, и группировка стихов по разделам были сделаны Аполлоном Григорьевым. Видимо, в большой степени так и было. Это не значит, что к расположению своих стихотворений в книге поэт был равнодушен. Конечно, его разделы — это не те циклы, которые позднее будут характерны, например, для творчества Блока или Цветаевой; каждое фетовское стихотворение представляет собой завершённое целое. Но Фету было не чуждо стремление видеть свои тексты представленными упорядоченно, а не хаотично.
Хронологический принцип был и не распространён в это время, и чужд лежащим в основе фетовского понимания искусства идеалам совершенной формы и красоты, с точки зрения которых творческая эволюция, поэтический рост не имели смысла, несовершенные произведения просто не должны были представляться публике. Поэтому Фет принял григорьевский принцип «слабой» связи, основанной на тематическом или жанровом подходе. Некоторые разделы перекочевали в книгу из журнальных публикаций, при этом могли сокращаться или расширяться путём простого исключения признанных неудачными старых стихов или прибавления новых на ту же «тему». Например, в разделе «Снега» к стихам, входившим в аналогичный цикл в журнальной публикации, прибавилось три стихотворения в конце, а ещё одно, «Щёчки рдеют алым жаром...», действительно слабое, заменено под той же цифрой первоклассным новым «Ветер злой, ветр крутой в поле...». Раздел «Элегии» составляют стихотворения, жанр которых был обозначен так при первой публикации, с добавлением новых, близких по настроению. Разделы «Подражание восточному», «Антологические стихотворения» и «Сонеты» появились только в этом сборнике. В «Разные стихотворения» вошло то, что не могло быть отнесено к другим разделам, что подчёркивает невозможность «исчерпывающей классификации» фетовской лирики. (Впрочем, такой раздел включали в себя собрания произведений практически всех стихотворцев того времени.)
Стихотворения, ранее публиковавшиеся в журналах, были перепечатаны без изменений. Среди произведений, увидевших свет в этой книге, такие шедевры, как «Между счастием вечным твоим и моим...», «Мы одни; из сада в стёкла окон...», «Я болен, Офелия, милый мой друг...», «Не ворчи, мой кот-мурлыка...». Сборник во многом подводил итог творчеству Фета сороковых годов: новые произведения развивают принцип соединения предметов по их одновременному присутствию в мире. Таково лаконичное стихотворение «Какая холодная осень!..», где противопоставлены холод и тепло («холодная осень» — «шаль»), свет и тьма («сияние северной ночи», «светят» — «не греют»), создавая ощущение остывающей любви, ещё озаряющей жизнь, но не способной согреть ни лирического героя, ни его возлюбленную:
Развивается и метод «неправильных» сочетаний слов; в стихотворении «О, не зови! Страстей твоих так звонок...» он почти доведён до предела:
В разделе «Антологические стихотворения» 20 произведений, подавляющее большинство которых напечатаны впервые. Антология — подражание древнегреческим сборникам — в это время была в моде, но уже начинала вырождаться, вульгаризируясь в творениях эпигонов. Практически одновременно с фетовским сборником вышла книга Николая Фёдоровича Щербины «Греческие стихотворения», имевшая шумный успех. Собственно «греческое» здесь заключалось в изобилии примет греческой природы и архитектуры, знакомых читателям, прошедшим гимназический или университетский курс. В стихотворении «Невольная вера» лирический герой, древний грек, делился радостью от того, что убежал из Афин («Как я рад, что оставил акрополь! / Там лишь башни висят надо мной») и поселился в деревне, где «бросают развалин колонны / На холмы свою длинную тень, / И мою полусонную лень / Освежают росой анемоны»:
Всё это «изящество», конечно, никакого отношения к подлинному духу антологической лирики не имеет: одна «ножка» богини Дианы уже выдаёт полное отсутствие не только вкуса, но и минимального понимания античного мира. Великолепный Козьма Прутков в 1854 году будет пародировать устойчивые штампы этого жанра в сценке «Спор древних греческих философов об изящном»: «Сцена представляет восхитительное местоположение в окрестностях Древних Афин, украшенное всеми изумительными дарами древней благодатной греческой природы, то есть: анемонами, змеями, ползающими по цистернам; медяницами, сосущими померанцы; акамфами, платановыми темнопрохладными намётами, раскидистыми пальмами, летающими щурами, зеленеющим мелисом и мастикой. Вдали виден Акрополь, поражающий гармонией своих линий»224.
Пародия метила и в Фета: на долгое время они со Щербиной как будто превратились в своего рода двойников, соперников и соратников. Но для внимательных читателей разница была очевидна: антологические стихотворения Фета намного ближе к сути поэзии такого рода, которая вовсе не в нагромождении «изящных» деталей и древнегреческой экзотике (в стихотворении «Уснуло озеро; безмолвен чёрный лес...» у Фета появляется уж совсем не греческая русалка), но в переживании бесконечной удалённости от греческого мира с его совершенством и красотой. Подлинный герой антологической поэзии, конечно, не «актёр», легко поселяющийся среди картонных акрополей и платанов, а современный человек, ощущающий гибель античного мира как невосполнимую утрату. Именно поэтому Фет наиболее близок к Щербине в самом слабом стихотворении раздела — по какому-то недосмотру перекочевавшей из «Лирического Пантеона» «Застольной песне», чей лирический герой и его чувства не имеют никакого отношения к Греции: это байронический тип, разочарованный в жизни и ищущий забвения в вине:
«Греческие» приметы вроде Граций, Вакха, Ипокрены звучат даже не как аллегории, а как перифразы, прямо заимствованные из лирики двадцатых годов — Пушкина, Батюшкова, Языкова, Дениса Давыдова. Намного лучше получается тогда, когда Фет стремится проникнуть в сознание древнего грека более осторожно и «поверхностно», не пытаясь ни как-то индивидуализировать характер персонажа, ни приписать ему чувства и мысли человека XIX столетия, а воспроизводит стереотипы, связанные с отношением к миру, свойственным Античности: гедонизм, культ праздности и наслаждения. Таковы стихотворения «Многим богам в тишине я фимиам воскуряю...», «Питомец радости, покорный наслажденью...», «Когда петух...», «Подражание XVI идиллии Биона».
Ещё ближе к подлинной антологии и одновременно к собственному поэтическому миру Фета стихотворения, рисующие картину или сценку из жизни Древней Греции, в которых обозначен (обычно через обращение, короткое восклицание), но не конкретизирован её зритель, эмоционально вовлечённый в происходящее или изображаемое. Он может быть и античным греком, и современным человеком, настолько погруженным в воображаемое созерцание древнего мира, что он оживает в его воображении. Так строятся стихотворения «Водопад» («Смотри, как быстро / Несётся ветка...»), «Кусок мрамора» («Тщетно блуждает мой взор, измеряя твой начатый мрамор...»), «С корзиной, полною цветов, на голове...» («Но и под тению увидишь ты как раз / Приметы южного созданья без ошибки...»), «К юноше» («Друзья, как он хорош за чашею вина...»), «Уснуло озеро; безмолвен чёрный лес...» («Каждый звук и шорох слышу я...»). Этот двоящийся образ автора-созерцателя заставляет раздваиваться и изображение — это одновременно и античный мир, и мечта о нём. Прямая противоположность — полное устранение лирического героя, чистая «картина», в которой автор стремится воспроизвести присущее грекам чувство абсолютной гармонии. Так, в «Вакханке» изображена находящаяся в экстазе жрица бога Диониса, а в стихотворении «Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый направил...» — трагическая смерть юноши, предположительно мифологического героя Фаэтона. Оба стихотворения строятся на соединении движения и покоя: экстаз вакханки выражен через её неподвижность, мёртвый юноша увиден в движении Феба. Обе картины могут быть восприняты одновременно и как реальные, и как описания скульптуры.
Высшие достижения в этом жанре у Фета связаны с теми стихотворениями, где об античном прошлом прямо говорится как о невозвратимом мире, единственное место которого — в оставшихся от него «обломках» и воображении художника. В стихотворении «Греция», также перекочевавшем из «Лирического Пантеона», с которого будет начинаться раздел антологических стихов во всех последующих изданиях, лирический герой — современный человек, испытывающий грусть, созерцая «оставленный» храм в окружении пейзажа, частью и продолжением которого он являлся:
Поделиться книгой: