Помоги проекту - поделись книгой:
Тухачевский писал эти строки, находясь на посту начальника Военной академии РККА. Всего пять месяцев возглавлял он академию, но и за столь короткий срок сумел проявить прекрасные качества педагога и организатора учебного процесса. В этом проявилась еще одна его характерная черта — полная самоотдача, стремление принести максимальную пользу в любой области военного дела. Под руководством Михаила Николаевича в жизнь академии было внесено много нового, отвечающего духу времени. Он принял непосредственное участие в разработке «Положения о Военной академии РККА», в перестройке учебного процесса, улучшении материальной базы и быта преподавателей и слушателей. Тухачевский часто выступал с докладами и лекциями по актуальным проблемам военного строительства и военного искусства. И в последующем, занимая ответственные посты в системе Вооруженных Сил, он не порывал связи с академией.
По воспоминаниям видных военачальников, бывших слушателей академии, лекции Тухачевского отличались высоким научным уровнем и педагогическим мастерством, постановкой новых проблем. В мемуарах Главного маршала артиллерии Николая Николаевича Воронова «На службе военной» об этом говорится следующим образом: «Неизгладимое впечатление произвел двухчасовой доклад начальника штаба Красной Армии М. Н. Тухачевского «Будущая война в свете выполнения первой пятилетки». Михаил Николаевич показал нам, как можно и как полезно заглядывать в будущее».
По инициативе Тухачевского на Западном фронте, которым он командовал, были организованы занятия
От командиров и красноармейцев М. Н. Тухачевский требовал серьезного отношения к изучению военной техники, особенно новой. К концу 20-х годов назрела настоятельная необходимость технического перевооружения Красной Армии. В 1928 году ЦК ВКП(б) и СНК СССР утвердили первый пятилетний план строительства Советских Вооруженных Сил. Его выполнение положило начало перевооружению армии и флота. В связи с этим Реввоенсовет СССР осенью 1929 года издал приказ об изучении войсками техники, ожидаемой
В своей практической деятельности Тухачевский много внимания уделял формам и способам развития нового мышления у командиров, их самостоятельности, инициативы, смелости при принятии решения. В статье «Задачи общевойсковой подготовки», опубликованной в 1927 году, он писал: «Командир должен понимать, что за ним, за его смелым решением, которое он примет на свой страх и риск, стоит вся сила воспитания армии. Он должен знать и понимать, что тень неуважения может пасть на него только в том случае, если он проявил бездеятельность, если он своей нерешительностью не позволил одержать той победы, которой можно было бы достигнуть при более активных действиях. Он должен знать, что за неудачу, постигшую его часть в результате его смелых действий, а неудачи не могут быть исключены на войне, он встретит не упреки и дознание, а общее сочувствие и моральную поддержку».
Значителен вклад Тухачевского в разработку и реализацию программы технической реконструкции и реорганизации Советских Вооруженных Сил. Он принимал активное участие в составлении первого и второго пятилетних планов строительства Вооруженных Сил СССР. И мая 1927 года Реввоенсовет СССР постановил: «1. Поручить комиссии под председательством тов. Уншлихта в составе членов т. т. Тухачевского, Каменева, Постникова, Муралова и Дыбенко с привлечением заинтересованных лиц и учреждений в двухнедельный срок детально рассмотреть пятилетний план строительства РККА, разработать конкретные предложения и представить на утверждение РВС СССР».
Этот план был утвержден ЦК ВКП(б) и Советским правительством в 1928 году и положил начало технической реконструкции армии и флота. Непосредственное руководство вопросами технического перевооружения войск осуществлял начальник вооружений РККА. С 1931 года эту должность занимал М. Н. Тухачевский, одновременно являвшийся заместителем Народного комиссара по военным и морским делам. В течение трех лет он напряженно трудился на посту начальника вооружений. Многие его замыслы и начинания воплощались в жизнь благодаря помощи и поддержке таких выдающихся партийных и государственных деятелей, как С. М. Киров, В. В. Куйбышев и Г. К. Орджоникидзе.
Михаил Николаевич не только направлял общую деятельность конструкторских и научно-исследовательских учреждений, но и глубоко вникал в их технические разработки. Он присутствовал на испытаниях новой военной техники и оружия, лично знал и поддерживал тесную связь со многими ведущими конструкторами.
В области самолетостроения Тухачевский наиболее перспективными считал работы по аэродинамике больших скоростей и реактивных двигателей, увеличению потолка, дальности и скорости полета. В 1932 году им была выдвинута идея о создании самолета-штурмовика с мощным вооружением, предназначенного для уничтожения живой силы и танков противника на поле боя. Однако созданные рядом конструкторов тяжелые бронированные штурмовики из-за своего большого веса и тихоходности не отвечали предъявлявшимся к ним требованиям. И только к концу 30-х годов С. В. Ильюшину удалось построить штурмовик Ил-2, знаменитый «летающий танк», прославленный в Великой Отечественной войне. Придавая важное значение развитию советской авиации, Тухачевский писал: «Самой сильной в будущей войне будет та страна, которая будет иметь наиболее мощную гражданскую авиацию и авиационную промышленность».
К началу 30-х годов относятся первые исследования верхних слоев атмосферы, разведка путей в космос. В статье «Новые вопросы войны» Тухачевский отмечает: «Несмотря на то, что полеты в стратосфере находятся в стадии первоначальных опытов, не подлежит никакому сомнению, что решение этой проблемы не за горами». Это было сказано в 1931 году, а в следующем году Тухачевский писал начальнику Военно-Воздушных Сил РККА Я. И. Алкснису: «Ко времени полетов на стратосферных самолетах надо уже изучить стратосферу. В срочном порядке представьте Ваши соображения об организации этого дела». План исследования стратосферы был разработан и стал претворяться в жизнь. В октябре 1933 года советские исследователи на стратостате «СССР» достигли высоты 19 километров, а в начале следующего года на стратостате «Осоавиахим-1» — 22 километров.
Михаил Николаевич по достоинству оценил и исследования в области ракетной техники. По его инициативе в сентябре 1933 года был создан Реактивный научно-исследовательский институт под руководством И. Т. Клейменова, а его заместителем по научной части стал С. П. Королев. Объединение в институте усилий ведущих специалистов в области реактивного движения и ракетостроения способствовало созданию прочного научного фундамента, на базе которого в последующем началось быстрое развитие реактивной авиации, ракетной техники и космических исследований.
Важное значение Тухачевский придавал применению в военном деле радиоэлектроники, и в первую очередь такой ее области, как радиолокация. Он оказывал постоянную помощь и поддержку талантливому инженеру II. К. Ощепкову, создавшему в середине 1934 года экспериментальную установку для радиообнаружения самолетов. Через четыре года завершилась разработка первой серийной радиолокационной станции непрерывного излучения.
Много полезного сделал Михаил Николаевич и для развития других видов военной техники и оружия. Его заслуги в области технического перевооружения получили высокое признание. Свидетельством этого является следующий документ. «В целях стимулирования научно-исследовательских работ Академии и повышения их качества… установить на 1937 год для состава Академии:
Премию имени заместителя Народного Комиссара Обороны Маршала Советского Союза Михаила Николаевича Тухачевского за выдающуюся научно-исследовательскую работу в области техники, дающую решение новых научно-технических проблем… имеющих общегосударственное значение». Эти строки взяты из приказа начальника Военно-воздушной ордена Ленина академии РККА имени Н. Е. Жуковского от 2 ноября 1936 года (ныне Военно-воздушная инженерная академия имени профессора Н. Е. Жуковского).
Целиком отдаваясь службе, Михаил Николаевич не оставлял без внимания своих близких. Он заботливо следил за здоровьем матери, с нежностью и уважением относился к своей жене — Нине Евгеньевне, а единственную дочь, Светлану, как говорится, боготворил, восторженно следил за ее развитием. Не забывал Михаил Николаевич и о сестрах и братьях.
Большая дружба связывала Тухачевского с деятелями искусства, с учеными и писателями. Он живо интересовался живописью, литературой, музыкой.
Любимым занятием Михаила Николаевича было скрипичное дело. Он знал массу историй, связанных с изготовлением скрипок, и множество профессиональных секретов, которыми охотно делился. В его доме часто бывал опытный скрипичный мастер Е. Ф. Витачек.
В июне 1937 года Михаил Николаевич пал жертвой репрессий, развязанных в период культа личности Сталина. Были арестованы его жена, чуть позднее дочь, мать, сестры, братья, мужья сестер и жены братьев, шофер и жена шофера… XX съезд партии восстановил доброе имя Тухачевского, как и многих других невинно пострадавших в ЗО-е годы. В Москву вернулись только три уцелевшие сестры и дочь Михаила Николаевича.
В 1964 году были изданы в двух томах «Избранные произведения» М. Н. Тухачевского, вобравшие его наиболее значительные военно-теоретические и военно-исторические работы. Многие положения, высказанные им, нашли подтверждение в годы Великой Отечественной войны, хотя и не всегда принимались его современниками. Весьма актуальными остаются и некоторые его высказывания для современной теории и практики: о влиянии новой военной техники на организацию войск и способы ведения войны, об общих принципах военного искусства, управления войсками, по методике обучения, но содержанию начального периода войны и другие.
Деятельность Тухачевского оставила глубокий след в истории Советских Вооруженных Сил, советской военной науки. Михаилу Николаевичу посвящены воспоминания друзей и соратников, вышедшие в свет в 1965 году, книги, статьи, кинофильмы.
В память о Тухачевском его именем названы улицы во Владивостоке, Ленинграде, Москве, Омске, Пензе, Смоленске, Ульяновске, Челябинске. Установлены мемориальные доски на домах, где жил и работал Михаил Николаевич: в Москве по улице Серафимовича, в Ленинграде по улице Халтурина, в Смоленске по улице Декабристов, в Пензе по улице Московской. В Пензе и на железнодорожной станции Инза под охраной государства находятся здания, связанные с его жизнью и деятельностью. Нелегкую трудовую вахту несут в морях и океанах моряки плавучей базы «Михаил Тухачевский».
Николай Герасимович
КУЗНЕЦОВ
★
Январские сумерки окутали Васильевский остров. В длинных гулких коридорах, в просторных ротных помещениях бывшего Морского корпуса, где разместилось первое в Советской Республике военно-морское училище, зажегся свет, раздавались громкие голоса. Занятия окончились. Многие курсанты готовились в увольнение, обсуждали, куда лучше пойти, с кем встретиться. Готов был и Николай.
А команды на построение все нет и нет. Такого еще не случалось: в училище все делается точно, в срок. Наконец появился дежурный. Походка неуверенная, на бледном лице — растерянность. Сказал почти без голоса, одними губами:
— Умер Ленин…
На следующее утро стало известно, что в Москву, на похороны Ленина, отправляется делегация питерских большевиков, рабочих Путиловского, Обуховского и других заводов. Срочно формировалось подразделение моряков. В училище отбирали лучших курсантов. Среди них оказался и Николай Кузнецов. Подошел, как говорится, по всем статьям. Комсомолец, отличник учебы. Высок ростом, с хорошей строевой выправкой.
В почетный караул заступили в субботу, накануне похорон. Через запасный выход их провели в Колонный зал. Место Кузнецова — справа от постамента, у ног Ленина. Увидел лицо Владимира Ильича, такое знакомое по газетным снимкам!
Когда их сменили — был уже поздний вечер, прошли последние ряды прощавшихся. Морякам приказано было подняться на хоры. Им доверена была охрана Колонного зала. Сверху Николай видел родных и близких Владимира Ильича, руководителей партии и правительства, склонивших головы у гроба вождя.
Потом начались приготовления к похоронам. Людей в зале осталось немного. За стенами плыла морозная, глухая ночь. Последняя ночь… Моряки стояли на хорах молча, не ощущая усталости от волнения и напряжения. Взоры всех устремлены были в одно место — к красному постаменту.
Нельзя сказать, что Николай раньше не задумывался над своим прошлым. Бывало, конечно, и вспоминал, и размышлял, но как-то вскользь, от случая к случаю. Свершилась революция, отгремела гражданская война, а он вроде бы ничего не успел сделать, ничем не отличился. В анкетах «нет», «не был», «не участвовал». Даже обидно. Одно оправдание — молодость. Но ведь были и такие ровесники, которые успели показать себя в боях, в подпольной работе. Единицы, но все же были. Ну а сам-то ты всегда ли стремился находиться среди первых? В ту незабываемую ночь, у гроба Владимира Ильича, он мысленно придирчиво проследил весь свой жизненный путь, приведший его в самое тяжкое для страны время сюда, в Колонный зал.
Он был почти ровесником своего века, появился на белый свет 24 июля 1902 года в деревне Медведки, что в двадцати верстах от Котласа. Деревушка небольшая, но с давней историей, с патриархальными традициями. Крепкие, бревенчатые дома стояли на высоких подклетях среди густых бескрайних лесов. То, что имели здешние крестьяне, было добыто неустанным трудом. На пашне, на лесосеке, в домашнем хозяйстве работали все, начиная от малых детей и кончая стариками. Труд давал и достаток семье, и уважение соседей. Это развивало у каждого человека ответственность за свое дело, за свое слово. Земляки-северяне были молчаливы, скупы на улыбку, зато отличались добросовестностью, упорством, стремлением к познанию нового. Ведь именно из этих мест уходили когда-то на далекий восток отважные первооткрыватели сибирских рек, северных морей, Камчатки, Аляски, создатели первых поселений на западном берегу Североамериканского континента.
Самостоятельность — вот что было свойственно северным крестьянам, не знавшим гнета помещиков, числившимся за государственной казной. Плати налог царю-батюшке, а в остальном твоя воля-забота: хоть хоромы наживай, хоть с голоду подыхай.
Единственная улица деревни Медведки вытянулась вдоль холмистого берега над речкой Ухтомкой. Летом она почти пересыхала и лишь в половодье бурлила и кипела, выходила из берегов, стремясь поскорее слиться с недалекой Северной Двиной. Не все ребятишки в деревне и плавать-то умели, зато кого ни спроси, собирались служить на море. И вот что интересно: попасть в солдаты было большой бедой. С малых лет помнил Коля, как тосковали за околицей девичьи голоса:
А служба на флоте, хоть и была она потруднее сухопутной, хоть и уносила парней надолго в неведомую морскую даль, никого не отпугивала и считалась почетной. Наверное, потому, что испокон веков, с петровских времен, из этих краев брали крестьянских сынов в матросскую службу, моряками были и деды, и прадеды. Почти в каждой избе хранились потемневшие кресты и медали, полученные в морских сражениях, висели на стенах лубочные картинки с кораблями, окутанными пушечным дымом. А в некоторых избах красовались усатые моряки в форме, с надписями на бескозырках. В такие дома ходили всей деревней, рассматривали лихого земляка. Ребятишки сгорали от зависти.
Вырастешь — пойдешь в моряки: это словно бы само собой разумелось. Ничего другого не желал для себя и Коля. И именно это стремление, возникшее с малых лет, как раз и помогло ему потом найти свою стезю в житейском круговороте.
Три класса церковноприходской школы закончил хорошо. Очень любил читать. Только времени для книг не оставалось. В 1915 году семья осталась без кормильца — умер отец. Хорошо хоть проявил заботу старший брат отца, имевший в Архангельске свой дом и служивший во торговой части. Приехал за Николаем: строгий, пожилой, в городской одежде. Сказал, что забирает мальчика к себе: Николай будет помогать по хозяйству и учиться, а там, дает бог, и работа подвернется приличная.
От Котласа до Архангельска плыли на колесном буксире «Федор». Пароходишко был далеко не новый, грязный, лениво шлепал плицами по воде, но Николаю, впервые оказавшемуся на настоящем судне, ел казался чуть ли не чудом техники. Дядя-то ехал в каюте, а Николай разместился на широкой корме, среди пеньковых тросов. Прохладно здесь, зато все видно: и река, и берега с двух сторон.
Это первое «дальнее плавание» Николая Кузнецова стало одним из главных событий его юности. Да и в Архангельске он попал в «морскую» обстановку. Дядя по работе связан был с торговым портом, в его доме часто бывали моряки, говорили о плаваниях в далекие страны, сетовали на то, что германские подводные лодки, подкрадываясь незаметно, топили корабли, много загубили матросских душ. По ночам Коля представлял себе жуткие картины: разламывающиеся от взрыва самодвижущихся мин, горящие, исчезающие среди волн пароходы.
Неплохо жилось у дяди, только вот на учебу совсем не оставалось времени. Ходил, правда, в школу одну зиму вместе с двоюродным братом, но брат — каждый день, а Коля — два или три раза в неделю. По дому работы много, к тому же дядя использовал племянника как надежного посыльного, отправлял его то в один, то в другой конец города.
В конце концов ему осточертело быть мальчиком на побегушках и вроде бы приживальщиком. И тогда он принял свое первое самостоятельное и крутое решение. В двадцати верстах от города создавался аванпорт «Экономия»: там, ближе к Белому морю, река замерзала позже, в иную зиму большие суда сами, без ледоколов, могли добираться к причалам. А судов в ту военную пору приходило много. Расширялось Управление работ по улучшению Архангельского порта. Рослого грамотного паренька охотно взяли туда рассыльным. Сама судьба все теснее и теснее связывала Николая с морем.
Ему было пятнадцать лет, когда свершилась Октябрьская революция. В Управлении служащие, моряки, подрядчики спорили до хрипоты, на митингах выступали рабочие и матросы, одни были за большевиков, другие за эсеров, третьи вообще не признавали никакой власти. Но что мог понять Николай и его сверстники в происходившем? «Нас, ребят, привлекала только сама сцена раздоров, мы не вникали в существо дела, — писал впоследствии Николай Герасимович в своих воспоминаниях. — Уходили на улицу, предпочитая бродить по набережной Северной Двины, или ехали в Соломбалу, где можно было оказаться свидетелем необычных событий».
Каких? Ну, например, дошел слух, что в Мурманске высадились интервенты. Англичане, американцы и даже какие-то неведомые канадцы. Теперь очередь за Архангельском. Большевики начали срочно вывозить оружие, боеприпасы, продовольствие и обмундирование в Котлас, в глубь страны.
Николай был озабочен тем, как добраться до деревни, до дома, помочь своим по хозяйству. Прежде он ездил в Медведки каждое лето, но теперь все было гораздо сложнее. Пароходы ходили редко, без расписания. И все же в июне восемнадцатого года ему удалось выбраться в родные края. Приехал домой и надолго застрял там: в июле Архангельск захватили интервенты и, создав военную флотилию, двинулись вверх по Северной Двине, к Котласу. Но в Медведках, в глухой деревне, жизнь шла привычно спокойно. Мать радовалась, что сын дома, крестьянской работы — невпроворот. А вечером гулянье за околицей: парень-то уже окрепший, видный.
Конечно, говорил он с ровесниками о том, что, если подойдут эти самые интервенты, надо проситься в Красную Армию. Только возьмут ли? Скажут: молоды еще. Внутренне он уже готов был к борьбе. Иначе не объяснишь то, что произошло с ним осенью девятнадцатого года, когда поехал в Котлас искать работу на зиму. Увидел военного моряка в кожаной куртке, с маузером на ремне, со звездочкой на фуражке — и ноги сами понесли к нему.
«Дяденька, вы с Северодвинской флотилии? Возьмите меня к себе!» — «А зачем?» — усмехнулся моряк. — «Как зачем? С белыми воевать!» — «А что ты можешь? Стрелять умеешь?» — «Из ружья стрелял. Матросом ходил». — «Сколько лет? Грамотный?» — «Семнадцать. Пишу без ошибок». — «Ладно, грамотные нам нужны, — моряк хлопнул Николая ладонью по плечу. — Пойдем со мной!»
Эх, как обрадовался Николай! Дадут красивую форму, поставят к пушке или на руль. Рвался в бой, хотел проявить себя, но, увы, моряк в кожанке определил его в штаб перепечатывать на «ундервуде» приказы, донесения и всякие прочие деловые бумаги. «Это тоже необходимо, — строго сказал Кузнецову моряк, видя его разочарование. — Тебе небось командовать хочется? Нет, браток, сначала научись подчиняться. Еще неизвестно, что труднее».
День за днем, неделю за неделей «строчил» Николай на своем «ундервуде», освоил делопроизводство флотилии, но при каждой встрече с начальниками обязательно просил: переведите в боевой экипаж! Его действительно перевели, но, пока освоился на канонерской лодке, бои на Севере завершились полной победой красных, интервенты были вышвырнуты из Архангельска. Северодвинскую военную флотилию за ненадобностью расформировали, и молодой военмор Кузнецов опять оказался на сухом берегу. И, хотя ему не довелось сделать ни единого выстрела по противнику, он теперь хорошо знал, за что и против кого ведет борьбу партия большевиков, нашел свое место в этой борьбе.
Можно было уехать домой, но Кузнецов остался на службе. Шесть месяцев провел он в Соломбале, во флотском полуэкипаже. Изредка — караульная служба, хозяйственные работы. А в основном — строевая подготовка. Осточертевшие, вроде бы однообразные занятия на плацу по пять-шесть часов в день. Все приемы были отработаны до автоматизма. Тогда это казалось пустой тратой времени, но как раз в те месяцы Кузнецов и стал отменным строевиком, что помогло ему потом и в училище, и во всей дальнейшей службе. Внутренняя собранность, дисциплинированность, подтянутость, выправка — без этого нельзя стать настоящим военным.
Из Соломбалы отправили на Балтику. Целый эшелон молодых моряков. Но для них кораблей, наверное, не хватило, продолжалось обучение на берегу. И тут вдруг вспыхнул Кронштадтский мятеж. Грохотала артиллерия, войска по льду штурмовали восставшую крепость, а Кузнецов со своими товарищами всего-навсего ходил в караул к Адмиралтейству. Получилось опять — «не участвовал».
После мятежа строгая комиссия проверяла весь флот, чтобы избавить его от чужеродных элементов. Кузнецову вроде бы опасаться нечего было, но ведь и заслуг у него никаких не было. Так он считал и был удивлен, когда председатель комиссии посоветовал ему… учиться на морского командира. «Вы молоды, у вас все впереди, — сказал председатель, — а флоту очень нужны люди, преданные рабоче-крестьянской власти». Вскоре Николай Кузнецов оказался в подготовительной школе военно-морского училища, а затем стал курсантом. Занимался прилежно, добросовестно, как делал все, за что брался. И вот он — у гроба Ленина…
Именно тогда — в дни всенародной скорби — созрело у Николая решение вступить в партию большевиков.
В двадцать два года военмор Николай Кузнецов стал коммунистом Ленинского призыва. И потом всегда стремился оправдать эту высокую честь.
Осенью 1926 года выпускник военно-морского училища Кузнецов удивил своих товарищей по учебе, начальников и преподавателей. В том году была восстановлена давняя морская традиция: лучшие выпускники получили право выбирать флот, на котором желали служить. Отличников оказалось пятеро. Никто в училище не сомневался, какой выбор сделают эти счастливцы, тем более — Кузнецов. Фактически у республики в ту пору имелся только один флот — Балтийский. Здесь сохранились и линейные корабли, и крейсеры, и эсминцы. На севере военных кораблей не имелось. На Тихом океане — несколько миноносок и сторожевик «Красный вымпел» с двумя артиллерийскими орудиями. На Черном море во время гражданской войны часть кораблей была затоплена самими моряками, остальные угнаны за границу белогвардейцами и интервентами. На все море — два эсминца и крейсер «Коминтерн». Да еще достраивался заложенный до революции крейсер «Адмирал Нахимов», получивший теперь название «Червона Украина».
Флот, как видим, был только на Балтике. Четыре кампании отплавал здесь Кузнецов на крейсере «Аврора», на линкоре «Парижская Коммуна», на других кораблях. Побывал в Северном и Норвежском морях, в Атлантическом и Ледовитом океанах. Командир линкора в дальнем походе присматривался к старшекурсникам, доверяя им управлять стальной махиной. Выбирал наиболее подходящих, с его точки зрения, для службы на большом корабле. Особо выделил Кузнецова, прислал запрос, чтобы этого выпускника направили на «Парижскую Коммуну». Можно только позавидовать: считалось, что на линкоре молодой командир проходит хорошую суровую выучку. Да и почетно служить на таком корабле.
Но вот выпускники собрались в своем кубрике. Начальник курса назвал первую фамилию. В ответ — прошу на Балтику. И следующий отличник — тоже.
— Товарищ Кузнецов — вы?
— Желаю служить на Черном море, — прозвучал громкий и четкий ответ. Кубрик загудел. Кто-то дернул Николая за руку: «Опомнись, северный медведь, тебя там жара доконает».
Начальник курса недоумевающе смотрел на Кузнецова.
— Черное море! — повторил Николай.
Почему? Он не мог объяснить ни тогда, ни после. Хотелось повидать южные края, в которых никогда не бывал, звала романтика? Вероятно, было и это. Желание начать службу на корабле, который еще только готовился войти в строй, освоить его досконально, расти, как говорится, вместе с ним? Появлялась и такая мысль. Что-то подспудно зрело, накапливалось у Николая, и потом, в нужный момент, отлилось в твердое решение. Как было когда-то при встрече в Котласе с военным моряком в кожаной куртке. Это, вероятно, было одной из особенностей его характера: он не спешил, не суетился, но если уж делал шаг, то сразу большой и без колебаний.
И вот — назначение в Севастополь, на крейсер «Червона Украина».
Корабль достраивался на заводе, готовился к ходовым испытаниям. Команда жила на берегу, в казарме. Кузнецов был назначен командиром артиллерийского плутонга (батареи) и строевой роты. Каждое утро отводил своих людей на корабль (они помогали рабочим), а сам вместе с инженером проверял готовность помещений, машин, механизмов, различных приспособлений. Хозяевами на корабле были заводчане, моряки пока лишь присматривались. И на всем крейсере не нашлось ни одного помещения, ни одной выгородки, где бы не побывал вахтенный начальник Кузнецов. Дело обязывало, да и самому было интересно.
Боевой корабль — это сложнейшая техника и люди, научившиеся в совершенстве управлять ею. А такое единство рождается медленно, подчас мучительно. Николай Кузнецов оказался свидетелем и участником такого трудного процесса. Он теперь знал, как это бывает. С самых азов. Постепенно, на его глазах, крейсер становился слаженным организмом. Проводились учебные стрельбы из пушек и торпедных аппаратов, ставились тралы, отрабатывалось маневрирование совместно с другими судами и кораблями. Бывали ошибки, срывы. Краснофлотцы и командиры исправляли недостатки.
Весной 1932 года Николай Герасимович Кузнецов снова удивил своих сослуживцев. Он с отличием кончил Военно-морскую академию (оперативный факультет). Даже получил награду: пистолет с пластинкой, на которой было выгравировано: «Командиру-ударнику Н. Г. Кузнецову за успешное окончание В. М. Академии от Наморси[16] РККА». Перед ним открылись самые широкие возможности. В ту пору в штабах и на кораблях мало еще было образованных командиров, выходцев из рабочих и крестьян. На флоте командиры растут десятилетиями. Требуется образование, опыт. Нужно знать писаные и неписаные законы, традиции, иметь морскую интуицию. Иначе разобьешь корму корабля при первой же швартовке или посадишь его на камни в первом же узком проливе. А у Кузнецова имелись все данные, чтобы стать умелым командиром. Стажировался он в штабе морских сил Балтики, отзывы о нем были самые благоприятные. Флагман Л. М. Галлер, заслуженный моряк, известный революционный начальник, говорил о Кузнецове как об очень перспективном военморе и даже предложил ему ответственную должность в штабе, открывавшую путь к быстрому продвижению по службе. Сразу скачок через несколько ступеней. Но Кузнецов попросил: только на корабль. Ну, что же, это вполне естественно, штабная работа не каждому по душе. Молодому, энергичному командиру-коммунисту можно оказать честь, доверить большой военный корабль. Всем, кто знал Кузнецова, такое назначение представлялось вполне закономерным. И лишь сам Николай Герасимович категорически отказался от командирской должности.
Тут к месту заметить, что Кузнецова отличала сдержанность, этакая внутренняя культура в общении с людьми. Он не заискивал перед начальством, а с другой стороны — был вежлив с подчиненными, не повышал голоса, не кричал на людей, не оскорблял, не унижал их достоинства. Некоторые товарищи, привыкшие «брать горлом», считали Николая Герасимовича слишком уж добрым и даже мягким. Но это далеко не так. Кузнецов без лишних слов, но очень твердо отстаивал свою точку зрения перед любым начальством, настойчиво проводил свою линию среди подчиненных. И если уж он принимал решение, то отменить его мог только приказ сверху.
Хотел ли он стать командиром корабля? Безусловно. Но не любой ценой. Он стремился стать хорошим командиром, а им не станешь, перешагнув самую трудную флотскую должность, не побывав старшим помощником командира. В экипаже старпом отвечает за все: за боевую готовность, за дисциплину, за организацию повседневной службы, учебы. Командир — лицо контролирующее, дающее указания, держащее связь с начальством. В море, в походе, в бою командир руководит слаженным организмом, который называется кораблем. А заботится о его постоянной готовности старший помощник. Командир может и день, и два, и три не бывать на корабле: то он в штабе, то на занятиях, то в какой-то комиссии. А старпом, если и отлучится, то раз в неделю на несколько часов. Да при этом еще душа болит: как-то там сейчас без него в экипаже?
Конечно, должность старпома — очень важная ступень на пути становления командира. Но чтобы после академии, закончив ее с отличием, проситься в старпомы, такого еще не бывало! А вот Кузнецов попросился. Тут как раз и вакансия открылась. Не совсем, правда, приятная. На Черном море новый крейсер «Красный Кавказ», едва вступив в строй, потерпел аварию, буквально свернул себе нос, столкнувшись с другим кораблем. Его повели на завод для смены форштевня. Ну и конечно, как бывает в подобных случаях, с проштрафившегося корабля списали почти весь командный состав. На укрепление экипажа послали с Балтики нового командира. А старшим помощником предложили стать Кузнецову. И он снова оказался на южном море.
Обстановка на крейсере была тяжелая, настроение у людей подавленное. Экипаж несработавшийся, несплававшийся. Занятия проводились от случая к случаю. Не соблюдался даже распорядок дня. Следовало начинать все с самых азов. Да еще и командиром оказался практик из бывших матросов, не имевший специального образования, никогда не управлявший крейсером. На эсминце он был лихим командиром, во все вникал сам, а с большим кораблем, с большим экипажем справиться ему было не под силу. Человек-то неплохой, да что толку, если «не чувствовал» крейсера, не мог пришвартовать его, далек был от новой техники, которая заполняла рубки и отсеки. Первое время он еще хорохорился, старался показать себя, а потом передоверил основные заботы старшему помощнику, чем, кстати, облегчил не только свою жизнь, но и работу Кузнецова.
В ту пору Николай Герасимович еще не был женат, на берег не стремился, все свое время, все силы и знания отдавал сколачиванию экипажа, наведению уставного порядка. Он вообще считал, что человек, посвятивший себя флотской службе, не должен жениться по крайней мере лет до тридцати. Военным морякам известен такой случай. Однажды, когда Нарком ВМФ Кузнецов встретился с выпускниками военно-морского училища, ему задали вопрос: «Каковы жилищные условия на Тихоокеанском флоте?» Николай Герасимович был искренне удивлен. «Пусть это вас не беспокоит, для каждого молодого офицера найдется каюта на корабле». Некоторые выпускники были ошарашены таким ответом. Они уже успели обзавестись семьями… Были офицеры, считавшие Кузнецова чуть ли не женоненавистником. В действительности же было проще. Он считал, что молодой флотский командир редко бывает на берегу, иногда покидает свою базу на долгие месяцы. И ему трудно, и жене, и детям. Гораздо лучше служится холостякам. Но это, конечно, было его личное мнение, а не какая-то флотская традиция. Сам Николай Герасимович семьей обзавелся довольно поздно — после тридцати лет и зато был счастлив с женой. Его избранница Вера Николаевна оказалась надежным другом, хорошей матерью, умелой хозяйкой. Они вырастили троих сыновей — Виктора, Николая, Владимира — и гордились ими.
Все пришло в свое время. А пока Кузнецов был старпомом на «Красном Кавказе», ноги его почти отвыкли от твердой земли. Несколько раз в день обходил он свое
«Разработан абсолютно точный распорядок дня, чего не было прежде. С точностью до минуты соблюдается корабельное расписание. Команда в безупречно чистом рабочем платье. Все, что каждому положено, дается в срок — увольнение, обед, баня. А тенты в жару на рейде? Раньше их с трудом успевали поставить за два-три часа — теперь вслед за командой «Отдать якорь!» шла команда «Поставить тент!». И за 15–18 минут все палубы под тентами.
Новый старпом был ближе команде, чем его предшественники, сам хлебнул матросской жизни. Впервые я увидел, как старпом заставил всех командиров боевых частей, да и нас, флагманских специалистов, разработать методику боевой подготовки. Раньше никакой методики не было. Старослужащие обучали молодых, как и что надо делать. Но это пригодно для одиночек. А действия подразделениями? А взаимодействие? А учения по боевым частям, по кораблю в целом? Все, по сути, началось с «Красного Кавказа»… Все потом вылилось в «Курс боевой подготовки корабля» в масштабе флота. Мы тогда только рожали БУМС — временный Боевой Устав Морских Сил. Это академия работала. А «Курс» на корабле — его инициатива и заслуга. Он, помнится, вроде бы и не работал. Стоим на рейде, выглянешь — старпом на юте, а всюду все вертится. И это было чудом!»
Нет, это не чудо. Просто старпом жил интересами корабля, интересами службы, и всю команду постепенно увлек стремлением вывести свой крейсер в передовые. И действительно — менее чем через год «Красный Кавказ» стал одним из лучших кораблей Черноморского флота, именно ему доверили в сопровождении двух эсминцев совершить длительный заграничный поход сразу в три страны: Турцию, Грецию и Италию. Командование верило, что экипаж крейсера не подведет, покажет себя за рубежом с самой лучшей стороны.
Так оно и вышло. Моряки продемонстрировали в походе, в иностранных портах флотскую выучку, организованность. А старпом «Красного Кавказа» обогатился опытом длительного заграничного плавания. Одно дело, когда ты уходишь в море курсантом-практикантом, и совсем другое, когда несешь на себе большой груз ответственности. Чужие, незнакомые моря и порты, узкие проливы среди многочисленных островов, извилистые фарватеры с напряженным движением — все это требовало большой подготовки, большой точности, сосредоточенности, внимания. К родным берегам Николай Герасимович возвратился с окрепшей верой в свои силы и возможности.
Теперь он мог бы взять на себя командование кораблем. И морально, и по уровню подготовки он готов был к самостоятельной работе. Так считали, вероятно, и его начальники, в том числе и командующий Черноморским флотом Иван Кузьмич Кожанов, пользовавшийся в ту пору большим уважением моряков. Молоденький мичман царского флота, он в семнадцатом году стал большевиком, провел на передовой всю гражданскую войну, командовал матросскими десантными отрядами, сражался с интервентами на Каспии. А еще Кожанов известен был своей постоянной заботой об укреплении командного состава флота. Он выдвигал наиболее перспективных людей, поддерживал их, старался развивать смелость и инициативность командиров кораблей.
В сентябре 1933 года Кожанов вызвал вдруг Кузнецова на крейсер «Червона Украина», который был флагманским кораблем флота. Николай Герасимович был удивлен: зачем требует столь высокое начальство? Вроде не провинился. И не отличился особенно. И к чему такая спешка: ведь «Червона Украина» стоит под парами, готовая идти в Батуми.
Все стало ясно с первых же слов: Кузнецов назначен командовать «Червоной Украиной». За время похода до Батуми и обратно старый командир должен сдать дела Николаю Герасимовичу, чтобы ехать на Балтику, к новому месту службы.
Что ощутил Кузнецов, впервые поднявшись на мостик крейсера в качестве командира? И гордость, конечно, и радость, что вновь оказался на корабле, который хорошо знал, с которым связаны многие воспоминания, и беспокойство: как-то он управится с обширным хозяйством?! Сотни людей ожидали решений, распоряжений нового командира, присматривались к его поступкам. Он был на виду у всех. Раньше ему могли подсказать, поправить, а теперь он сам полностью отвечал за вверенную ему боевую единицу. Это был совершенно иной, качественно иной этап.
Свой первый командирский день Николай Герасимович начал необычно. После подъема флага он обошел строй моряков, вглядываясь в лица. А затем попросту, по-дружески, рассказал людям о себе. Откуда родом, где служил, где учился. Какие имел успехи, какие неудачи. Чтобы знали моряки, кто у них командир.
Служить с Николаем Герасимовичем было нелегко, но интересно. Он во все вносил что-то свое, новое. На Советском флоте, к примеру, как-то само собой сложилось правило: закончив летнюю кампанию, военные корабли уходили ремонтироваться на завод и стояли там до апреля, а то и до мая. На такие сроки и ремонтные работы планировались. А Николай Герасимович задумался: почему так? Ну, на Балтике это диктуется климатом, нет смысла ранней весной кораблям борта о лед обдирать. Но ведь Черное море не замерзает. Здесь отстоял в ремонте два-три месяца, с декабря по февраль, и продолжай боевую подготовку. Пользы-то сколько! В штабе Черноморского флота нашлись люди, которые считали такой срок нереальным. А Кузнецов договорился с заводским начальством, согласовал график ремонта, и его крейсер вышел в море в первые весенние дни. Впереди были три четверти года для отработки учебных задач. А в результате «Червона Украина» не только подтвердила свои прежние достижения, но и добилась новых успехов. Крейсер боролся за первое место на флоте. Но еще важнее было то, что на следующий год по новому графику стали ремонтироваться и другие военные корабли. А чем больше кораблей в море — тем сильнее эскадра!
Летом в Москве скоропостижно скончался турецкий посол. Останки его доставили в Севастополь, чтобы дальше переправить через море на быстроходном корабле. Командование выделило для этой цели «Червону Украину»: крейсер в полной готовности, может в любую минуту сняться с якоря. К тому же Кузнецову доводилось бывать в турецких проливах.
Шли всю ночь, а утром, когда открылись впереди высокие горы, на горизонте показался турецкий эсминец «Зафер». На мачте его развевался сигнал: «Прибыл в ваше распоряжение». Николай Герасимович распорядился, чтобы подняли ответный сигнал: «Вступить в кильватер». И пошутил насчет того, что впервые приходится командовать иностранным кораблем: «Интернациональное воинское соединение у нас».
В Стамбуле состоялась траурная церемония передачи останков посла. Предстоял обратный путь. На борт «Червовой Украины» поднялся командир «Зафера», спросил у Кузнецова, на какое время назначена съемка с якоря.
— Снимаемся через пять часов.
— В темное время? — удивился турецкий моряк. — Вы, конечно, можете поступать как угодно, но крупным кораблям плавать ночью по Босфору опасно. Течение в проливе быстрое, повороты крутые.
Николай Герасимович поблагодарил за предупреждение. Но поступил по-своему. Он основательно изучил особенности Босфора и теоретически, и на практике. Рядом с Кузнецовым находился флагманский штурман А. Н. Петров, отлично знавший свое дело. Мощные турбины крейсера работали исправно, обеспечивая надежное маневрирование. Ко всему прочему, Николай Герасимович не только знал и любил свой корабль, но и ощущал его как живое, сильное, послушное существо.
Турецкие газеты писали потом, что русские моряки настолько хорошо освоили особенности пролива, что уверенно и быстро миновали его темной ночью. Некоторые журналисты высказывались об этом с восхищением, но далеко не все.
На обратном пути Кузнецов попросил разрешения у начальства пройти мимо румынской военно-морской базы Констанцы. Правительство Румынии все более резко проявляло тогда враждебность к Стране Советов, и было не лишне «показать свой флаг», как выражаются моряки. Курс крейсера был проложен неподалеку от берега, но нигде не касался территориальных вод. Большой корабль горделиво проследовал вдоль границы.
Вообще Николай Герасимович был уже не просто опытным мореходом, но достиг ювелирной точности в управлении кораблем. Однажды в сентябре проводились большие учения под руководством Кожанова. Участвовали соединения кораблей, авиация. Из Москвы прибыл начальник боевой подготовки ВМФ, очень опытный моряк с большим стажем Э. С. Панцержанский. И он, и многие другие штабные работники разместились на флагманском корабле «Червона Украина». Несколько дней проверяли крейсер «от киля до клотика», знакомились с подготовкой личного состава, с состоянием техники. А когда вышли в море, Панцержанский весь день простоял на мостике рядом с Кузнецовым. Погода была скверная. Ветер развел большую волну. Крейсеру пришлось выполнять не только учебные задачи, но и срочные приказы командующего флотом. Потребовалось повернуть к Ялте, на поиски гидросамолета, совершившего вынужденную посадку. Затем оказать помощь баржам, которые шквал унес в открытое море. Напряженный выдался денек, ни одной спокойной минуты. Панцержанский ни во что не вмешивался, лишь изредка делал пометки в записной книжке.
В гавань пришли после полуночи. Надо было встать на бочку[17]. Маневр этот довольно сложный, особенно при ветре. Можно задеть бочку кормой, повредить винты. Командиры черноморских крейсеров многократно отрабатывали этот маневр и добились такого мастерства, что даже ночью становились на бочку, не освещая ее прожектором. В целях маскировки. И особый шик был, конечно, в этом. Но одно дело выполнять знакомый прием в обычной обстановке, а другое — когда рядом с тобой придирчивые проверяющие, каждую твою команду слышит и оценивает сам начальник боевой подготовки всех Морских Сил страны. Гораздо проще было, разумеется, осветить бочку прожектором — и никакого тебе риска. Но Кузнецов думал иначе: зачем же он тренировал свой экипаж действовать в сложных условиях? Для показухи? Ну, нет! Подавив волнение, он в полной темноте начал разворот, чувствуя, как напрягся возле него Панцержанский.
В короткий срок, за десять минут, вся операция была закончена. Крейсер остановился, плавно покачиваясь на волнах. И тогда старый моряк Панцержанский пожал руку Кузнецову и произнес проникновенно: «Браво, кэптен!», отметив таким образом судоводительское мастерство Кузнецова.
На разборе учений была особо отмечена высокая боевая готовность и сплаванность экипажа «Червоной Украины».
Николай Герасимович считал, что ему повезло: на его крейсере держал свой флаг командующий Черноморским флотом Иван Кузьмич Кожанов, здесь постоянно находились опытные флагманские специалисты, к командующему приезжали представители из Москвы, с других флотов, то есть люди, у которых при желании многому можно научиться. Постоянно общаясь с ними, Кузнецов словно бы видел перед собой все Военно-Морские Силы страны, знал острые и больные проблемы, принимал участие в обсуждениях: как исправлять недостатки, как распространять положительный опыт. А главное — он собственными глазами узрел, каким образом осуществляется постоянное, будничное руководство флотом. У Кожанова почти не было секретов от командира корабля, в его присутствии он принимал решения по самым разным вопросам, от снабжения продовольствием до организации стрельб, иногда даже советовался с Кузнецовым. На теоретический фундамент, полученный в академии, пласт за пластом наслаивались практические знания и навыки. Позже Николай Герасимович с особой признательностью вспоминал период, когда он постоянно общался со столь опытным командующим, каким был Кожанов.
Удивительная судьба Кузнецова сложилась так, что он «перескочил» несколько служебных ступеней и, не покомандовав эскадрой, очень малое время покомандовав одним из флотов, сразу стал Народным Комиссаром Военно-Морского Флота. Вот тогда-то особенно пригодились Николаю Герасимовичу знания, полученные на флагманском корабле. Многое, очень многое, что стало потом достоянием всех советских военных моряков, пошло именно оттуда, с Черного моря, с флагманского крейсера «Червона Украина», где рос, набирался сил будущий нарком, которому суждено было провести наш Военно-Морской Флот через всю Великую Отечественную войну.
Вот лишь один факт, имевший, кстати, весьма серьезные последствия для всего советского флота. Никто иной, как Николай Герасимович Кузнецов, развернул среди военных моряков борьбу за поражение цели с первого залпа и при любых условиях. Началось это еще в ту пору, когда он командовал крейсером. «Отлично стрелять на больших скоростях и на предельной дистанции» — эту идею, выдвинутую тогда Кузнецовым, всей душой принял главный артиллерист «Червоной Украины» Аркадий Владимирович Свердлов, весьма отличившийся позже в боях на Азовском море и на Дунае. Он стал соратником Кузнецова, все свои силы употребил на подготовку артиллеристов крейсера. И командир, и главный артиллерист потрудились основательно.
Было это в 1934 году, когда «Червона Украина» считалась лучшим кораблем Черноморского флота и претендовала на звание лучшего корабля Морских Сил всей страны. Многое зависело от результатов предстоявших стрельб. А Кузнецов сам усложнил задачу, решив вести огонь на предельной дистанции. Это была первая попытка осуществить новую идею, проверить готовность артиллеристов к опережающему сокрушительному удару. Свидетели говорят о том, что Аркадий Свердлов ради столь особого случая облачился в парадную форму и выглядел торжественно, как именинник.
Щит должен был буксировать крейсер «Красный Кавказ». Корабли вышли в море. На мостике «Червоной Украины», рядом с Кузнецовым, — командующий Черноморским флотом Кожанов. И вдруг, как назло, дала знать себя осень, резко испортилась погода. Ветер поднял волну, косой дождь хлестал с неба, сократив видимость. Кожанов хмурился, и заметно было, что сомневался: проводить ли ответственную стрельбу в таких условиях, не отменить ли ее? Какая, к черту, стрельба, когда все затянуто серой пеленой. Не угодить бы снарядами по буксировщику вместо щита. И лишь уверенные действия Кузнецова и главного артиллериста Свердлова заставили Кожанова не спешить с окончательным решением.
Свердлов залез на фор-марс, на высшую точку, с которой можно было вести наблюдение. Мок там под проливным дождем, не отрываясь от бинокля, и в какую-то долю секунды, когда посветлел горизонт, «засек» верхушки мачт «Красного Кавказа». Мгновенно рассчитали дистанцию, внесли поправки. Свердлов — взволнованно:
Поделиться книгой: