Театр ужасов

– Ай, ай, говоришь, старого знакомого встретил? – заговорил Эркки своим привычным напевом, с которым никто больше не говорит у нас. – Выпили на скамейке в сквере Таммсааре? Ну-ну, тогда, действительно, не все так плохо, не все так плохо… Мы с мамой в том сквере часто встречались… Она мне снилась недавно… царство ей небесное! А что твоя? Как она? Все еще мучается, по земле этой проклятой бегает? Туда-сюда с авоськами небось, а? Бедная… Эх, бедные женщины! Все-то им достается – то муж-мучитель, то сын-дурак, да? Ха-ха-ха! Что это у тебя? Мать тебе кешарок собрала, что ли? Чай, не на лыжах?..

– Нет, нет, это пустой пакет…

– Ой-ой-ой! Стой-постой, пакет пустой! – послышался посторонний писклявый голосок.

Это было так неожиданно, что я оглянулся. Рядом с нами никого не было. Может, за соседним столиком?.. Я скользнул по нему взглядом – все столики вокруг были заняты добропорядочными людьми, какие обычно ходят в библиотеку, никто на нас даже не смотрел. Между тем, пока я озирался, из-под мышки Эркки показалась маленькая полицейская фуражка и глазастая тряпичная мордочка. Это был кукольный полицейский Пауль, и он говорил что-то о штрафе за употребление алкоголя в общественных местах… Я все понял: опять Эркки меня разыграл! Я уже не раз попадался, но за пять лет успел позабыть, что с некоторых пор он стал вентрологом. Как-то, лет десять тому назад, ему подарили куклу полицейского, в шутку он назвал ее Паулем, повеселил гостей и на том не остановился. «В детстве увлекался, – рассказал он. – Дай, думаю, попробую, авось что выйдет». Придумал с десяток диалогов и шатался повсюду, – в основном его приглашали к детям и пенсионерам. «Копейка рубль бережет, а для меня потеха». Репертуар у него был обширный, хотя и грубоватый, в духе ярмарочного шутовства. Он импровизировал, не любил наперед продумывать выступления, редко что-то записывал в тетрадки, потому что по рассеянности терял их. Кроме Пауля были другие: кукла финского заблудшего туриста, каких пруд пруди на улицах Таллина в летние жаркие дни; русская проститутка с бензоколонки, пероксидная, с хриплым матерком; позже к ним добавилась кукла психоаналитика Константина, на мой взгляд, самая сочная персона, обладающая богатым потенциалом, но, к сожалению, наименее проработанная. Эркки неоднократно ко мне обращался за помощью, я написал несколько диалогов, но, по его словам, в них не хватает фишечки.

– Эх! – вздохнул Пауль. – Вот она, доля писательская: пустой пакет, книги, распитие алкоголя на улице… Какой плотный график! Какой занятой человек!

– Да, – сказал я кукле, подыгрывая, – сам удивляюсь: безработный, а дел невпроворот. Я тут в отель пытался устроиться, так мне сказали, что я слишком старый, представляешь! Слишком старый… Мне и пятидесяти нет!

Эркки вздохнул.

– Чувак, пойми, так и есть! В этой стране мы с тобой уже старики…

Выпили.

– Ну, а ты как? Что делаешь в библиотеке?

– То же, что и ты, – сказал он, пряча куклу. – Ем-пью. Смотри, какие цены! Как в нормальном мире. Одно слово – библиотека. Рассольник за евро сорок, видал? Два евро за бокал вина! Ты подумай! Кофе – евро! Где еще в центре так дешево поешь-выпьешь? Я теперь в центре живу, готовить не люблю, зашел сюда, поел-выпил на десять евро, пошел дальше, все дела! Удобно!

Последний раз, когда я его встретил, он открывал свой магазинчик и сотрудничал с польскими производителями видеоигр.

– Ну а делаешь что?

– Да так, всякая всячина, – сказал он уклончиво, – кое-какие компьютерные дела…

– Опять видеоигры? Поляки?

– Нет, не поляки, – он скорчил мину, – бестолочь всякая: прошивки, пиратские версии Windows… Вот так я опустился… Пытался салон держать. Дети приходили, играли… но черти мелкие ломают все: контроллеры, компьютеры, приставки, штекеры, даже провода умудряются выдернуть и не туда вставить!.. Я плюнул и закрыл салон, а потом женился. Да. Да! Не веришь?..

– Почему не верю? Поздравляю! – И трусливо подумал: слава богу, мы точно не станем куролесить, но ошибся.

– Да не с чем, наверное. От страха перед старостью.

– Если б кто знал, он раньше б женился, – сказал Пауль, показываясь из-под стола.

– Одному страшно, – сказал Эркки. Я улыбнулся, понимая, что он разыгрывает спектакль, молчу, слушаю. – К тому ж дисциплина – она одергивает вовремя. Только меня в сторону повело, она – дерг! И я на месте.

– Подкаблучник! – пискнула кукла и захихикала мерзким голоском. Эркки оставался невозмутимым, разве что чуть поморщился. Догадаться, что это он хихикал и говорил за игрушку, было невозможно, их автономность была безупречной, но я держался невозмутимо: хочет чудить – пусть чудит. – Пить вот, например, запретила, – продолжала кукла. – Совсем не дает!

– Чо плохо? – обращаясь к кукле, сказал Эркки. – Сюда хожу, бокальчик-другой – и домой…

– Эстонка? – спросил я.

– Нет, русская, – ответил Пауль, – грудастая, жопастая, стерва! Скоро в постель пускать перестанет, рога понаставит…

– Ну, все, мой дорогой, ты исчерпал мое терпение, – Эркки убрал куклу, щелкнул замком саквояжа. – Нет, видишь ли, моя жена, – он вздохнул и заговорил с нежностью, почти шепотом, – она у меня очень правильная. Помладше на двенадцать лет. С ребенком маленьким, семи лет… Я так и отцом как будто бы стал… – Вдруг сбился, стал прочищать горло: – Кхе-кхе, кхе… Да я б не женился… Кхе-кхе… Полтинник свалился незаметно – я и перекреститься не успел! Живу тихо, как мышь церковная, что-то куплю, перепродам, в основном старое железо или бабкам компы чищу, за гроши ковыряюсь, слушаю треп, знаешь: болото! Жизнь – трясина. Топь – по ней надо осторожно. Тут дело даже не в тебе. Или не только в тебе. Ты можешь быть двужильным и хребтистым, ан все равно однажды не выдюжишь, кто-то из друзей попал в беду, ты тянул да не вытянул, расстройство, родители умерли или еще что, так и сякнет родник. Послушаешь бабулек – ох, мать его жизнь! Ну, на фиг! Чтобы форму не терять, кое-куда езжу, вынюхиваю…

– Даже не начинай, ничего не хочу слышать о твоих комбинациях.

– А покамест нечего. Прикармливаю рыбешку. – Я махнул на него. Он осклабился. – Ладно, ладно, не буду. Вот так как-то все… Ну, а ты-то что? Все по европам с книжками щеголяешь?

– Да ничего не щеголяю, – огрызнулся в сердцах, – кому это надо? Живем, не поверишь, едва-едва, места в квартире нет – всюду книги, девать некуда…

– Да ты что! Известный писятель, и так опуститься… Нельзя, нельзя. – Смеется и переходит на шепот: – Чо мы здесь сидим, а? Тускняк! Достал меня этот lofi trip hop. Поехали отсюда! Есть одно теплое местечко… Можно расслабиться… хороший прог с винила послушать… кальян разогреть… по душам поговорить… Давай, – он наливает остатки в бокалы, – допиваем и едем! Корешок тут один, клевый малый, кое-что замутил… – Он описывает своего кореша, и я понимаю, что он говорит о Косте, у меня на лице появляется кислая гримаса. – Чего такое?

– Да неудобняк может получиться. – Объясняю: – Ходил я к Константину на сеансы, а потом бросил, прервал без всяких объяснений… Соскочил – потому что скучный он, слишком правильный… он мыслит схемами…

– Не, ты что! Мы к нему оттянуться завалимся. Это совсем другое дело. Он в доску свой! Ты его с этой стороны не знаешь. Едем! Давай-давай, нечего бабки тратить, поехали, раскуримся…

– Так он курит?

Эркки выкатил на меня глаза, набрал в грудь воздуха и вдруг лопнул:

– Ха-ха-ха! Курит ли Костя Кравцов? Да он дымит как паровоз!!! Ты так в жизни не курил!

– Все, заметано, едем.

Мы допили вино и пошли.

– Спасибо этому дому, пойдем к другому! Место – ух! Как глянешь, так ахнешь. Он такое задумал… Настоящая психонавтика! Машина за углом…

– Машина?.. У тебя есть машина? – На воздухе меня совсем повело.

– Не веришь?

Да, у него была машина. Старый двухместный «Вольво»-грузовик с открытым кузовом.

– Какого года этот рыдван?

– Восемьдесят четвертого.

– Невероятно!

– Хочешь повести?

– Не дай бог, убьемся!

– Ха-ха! Ну, залезай. Салон – классика! Мы тут как в Швеции! А?

– Да, как в Швеции. Окстьерн на тебя повлиял сильнее, чем я думал.

– Окстьерн тут ни при чем, – Эркки включил зажигание. – Мне предложили практически лом. Тысяча евро, почти даром. Я все сам сделал. Кстати, я видел Окстьерна на пароме…

– И как он?

– В форме. Все такой же. Хохолок красит, а так… и как обычно русская баба.

– Малолетка?

– Не.

– Стареет.

– Стареет, конечно. Тот сердечный приступ не прошел ему даром. Феликса давно не видел? – Я сказал, что давно. – Я тоже давно. Ух, мы тогда дали жару, а! – Я вздохнул, вспомнив те денечки в конторе Окстьерна, мою хату на улице Нафта… – С трудом верится, что это были мы, а!

– Это были не мы, я для себя давно решил: это были не мы. Лучше так думать.

– Хорошо, в тюрягу не загремели. Ну, поехали…

III.

Цветная пряжа паука

Бывают дни, к которым невольно возвращаешься. Вспоминаешь, как в задумчивости гулял по притихшим улицам. Стоял над лужей, а тебе на плечи садился тополиный пух. Ты ждал автобус. Кому-то звонил и не мог дозвониться. И намокшая сигарета гасла… Вдруг из этой духоты выходит человек, которого ты уже ни с кем никогда не перепутаешь.

Константин был одним из последних, про кого в нашей школе говорили «выдающийся ученик». С наступлением семидесятых годов «выдающиеся» иссякли: и ученики становились все хуже, и места на стене, где висели портреты математиков и физиков, окончивших нашу школу с золотой медалью и поступивших в московский вуз, не осталось. В школе Константин меня не замечал, а я почему-то выделил его из остальных старшеклассников и за ним следил, он мне попадался в городе, он был необыкновенно серьезным, собранным и шел нацеленным шагом, прыгающей походкой и будто врываясь вперед, словно пространство перед ним заперто или кто-то его не впускает. Я видел его с гипсом на руке в поликлинике. С ним был отец, высокий, серьезный, он важно прохаживался. У Кости лицо было жалкое. Много позже он мелькнул на концерте Наутилуса Помпилиуса, и я занес его в категорию людей, которых «видел на концертах», они были мне необходимы, чтобы противостоять «нормальным людям», населявшим железобетонный мир, что неотвратимо приближал меня к станции Армия. Избежав армии, я будто с цепи сорвался и многое безжалостно сломал, – девяностые годы стали годами тотального слома, я уничтожал все: отношения с друзьями и родственниками, фотографии, воспоминания, травил чувства, как крыс, стирал одни записи, делал другие, потом все выкинул, сжег все свои бумаги, бросил писать и слушать музыку; я был сам по себе, ни в ком не нуждался – ни друзей, ни идолов, ни святынь.

В 2007 году, когда у нас это произошло, Лена меня отвела к Константину. Я ходил на сеансы только ради нее – и еще из любопытства, я думал, что так развлекаю себя: во что ты превратился, думал я, глядя на Константина, насмехаясь над своими детскими и юношескими воспоминаниями: а ведь он что-то значил для меня, думал я, но не мог вспомнить, что именно он для меня значил.

⁂

Таинственна любовь – она приходит, наполняя тебя чувствами, светом, смыслом бытия; таинственно соитие и зачатие, таинственно рождение, жизнь маленького ребенка тоже таинственна, – но иссушение чувств, не-любовь, старение, бессилие, смерть – таинственны тоже.

Когда мы с Леной познакомились, нам было тридцать три. Крепкая, еще не располневшая (я к тому времени здорово оплыл), в рыжий крашенная бестия с огоньком в карих глазах, она носила кожаный пиджачок, черные джинсы, черные сапожки – кожа блестела, скрипела, возбуждала. Вот она, моя демоница, думал я. Мы шатались по барам, говорили только по-английски (с переходом на русский, как на очень ненадежную валюту, отношения стали портиться). Английский был и остается нашим языком примирения: если мы в ссоре, а переговорить нужно, мы переходим на английский, – так и выстраивались наши разговоры в 2003–2004 годах. Нам нравилось истязать друг друга фразами, как цепями, я умел хлестнуть, а порой мне удавалось закрутить ее в такую сентенцию, из которой она не могла вырваться, но и она мне давала подчас пинка, я изумлялся, она ликовала. Я думал, что так будет всегда, и наши укусы будут взаимны. Мы были еще молоды. Я думал, что сгнил задолго до встречи с ней. Я и понятия не имел, что этот процесс такой затяжной. Некоторые быстро разваливаются, но со мной природа играет, она показывает власть надо мной, пытает меня потихоньку, доказывая: этот процесс может быть медленным и мучительным, эрекция может ослабнуть, может исчезнуть, а потом неожиданно, в самый неподходящий момент, потенция может снова объявиться и так далее. О, природа – искусный инквизитор! Мы пили водку и Martell, мы даже танцевали. Or was it just my imagination? Теперь так и кажется, будто все это я себе воображал. Потому что теперь мы обращаемся друг к другу на вы. Наша семья – это что-то вроде бизнес-проекта, небольшой киоск, в котором я продаю мои книги, а Лена – свой английский. Сравнение с киоском пришло мне в голову после посещения овощного магазинчика, который азербайджанцы виртуозно устроили в квартирке такого же блочного дома, как наш. Я к ним зашел из любопытства – дай, думаю, посмотрю, что и как у них там? Было и весело, и жутковато прикидывать, где в этом магазине моя комната, а где гостиная. Купил инжир и ушел, а потом, сидя у нас на кухне, жевал его и думал: вот здесь у них внутренняя комнатка продавца, в гостиной – товар, весы, покупатели, торг, а в моей комнате склад. Так и есть, моя комната – настоящий склад: в ней лежат пачки моих книг. Осталось прибить к двери вывеску, поставить прилавок и начать торговлю. Я больше не мог там жить. Как только я входил в мою квартиру, я чувствовал себя в магазине.

Как-то сразу в нашей жизни случилась драма, – так я и сказал Кравцову, лежа на его кушетке.

Сначала лечь отказался. Эта поза мне показалась слишком праздной и совсем не соответствовавшей моему статусу – человека, у которого случилось горе. У меня травма, говорили мне. Но я этого не понимал, я не чувствовал боли, не понимал моей травмы. Мое горе казалось мне чем-то вроде костюма, который надо было износить до нитки, и делать это надо было каждый день у всех на виду. Все лето я работал над этим: носился по городу в нервной горячке, затевал ссоры в кабаках, давал людям странные обещания, выдавал себя за иностранца; а осенью, когда я подумал сбавлять обороты, у нее началось: ей плохо, она не может двигаться, даже связно объяснить не может, что с ней происходит, и так далее, – я слушал ее и вызывал «скорую», те тоже слушали и говорили: антидепрессанты, тут нечего думать. Лена пила их, а я нет. На душе было пусто, и лечить это не было смысла. Я продолжал мои заплывы по ночному городу. Денег было много, у Окстьерна я неплохо зарабатывал. Похмелья были жутчайшие. В одно такое похмельное утро я уступил. Лечь на кушетку – чего мне это стоило, знал бы кто… Я извивался как уж, и два сеанса просто сидел, отказываясь снимать ботинки, но в конце концов уступил, подумав: сделаю это ради нее. Константин меня воспринимал очень серьезно, а мне было смешно… Я тогда впервые задумался: а что, если я и правда бессердечный человек, который живет только сочинительством, получает извращенное удовольствие от того, что выворачивает жизнь?.. Но все было не так просто. Я решил уйти. Собрал чемодан и съехал на улицу Нафта, но по-настоящему уйти не смог, предательство меня мучило. Вернулся. Поменял работу. Думал – наладится, но все было как-то не так, я чувствовал себя не на своем месте, в чужой колее. Случались странные вещи, которым не было объяснения. Однажды я заперся на работе в туалете и просидел два часа, за что получил выговор, хотя мог оправдаться, но не захотел говорить, что как дурак проплакал два часа в кабинке. Как-то в парке я заслушался музыкой. Играли очень хорошо. Наверное, репетируют на свежем воздухе, подумал я. Нашел в кармане десять крон и решил отдать музыкантам, только их нигде не было. Кусты и деревья раскачивались, будто танцуя, фонтан шелестел и вибрировал, из его бормотания выплескивались стоны виолончели, гуд фагота, спешила за скрипкой флейта, музыка была интригующе восхитительной. Мне не терпелось увидеть музыкантов – где же они? Я их искал, сворачивая и разворачивая десятикроновую купюру… Я нервно ходил по тропкам, озираясь, пока не понял, что музыка струилась из меня и никто, кроме меня, ее не слышал. Разумеется, я никому об этом не рассказывал.

И о самом главном – о забытье, что приходит с онемением тела. О, это настоящая поэма! Первый раз я сильно испугался, позже привык и даже научился предчувствовать. Это как эпилептический приступ. Ты лежишь, а оно накатывает. Мир кажется картинкой в шарманке, в которую сквозь стеклянный глазок заглядывает прохожий. Кто этот прохожий, я не знаю, но, когда он посмотрел в меня, я отчетливо понял следующее: я такой же, как все; люди одинаковы, но каждый по-своему человек; и я в основе своей мало чем отличаюсь от других. Разумеется, это слабая расшифровка, грубая суть послания, из которого многое можно вытянуть. Впервые я признал, что я – такой, как другие. В тридцать семь лет! Это были революционные мгновения моей жизни, о которых не знал никто. С раннего детства я считал себя существом исключительным – бессмертным демоном. Я был солипсистом, почему и нажил себе столько врагов. Когда я понял свою обыкновенность (и многое другое в довесок), мне открылось, что я могу себя переливать в формы, которые созерцаю. По сути, в индивидуальности нет ничего особенного, неповторимость встречается на каждом шагу, можно сказать, что уникальность заурядна, она устанавливает границы между людьми. Куда как удивительней обнаруживать в себе подобие каждому! Тут открываются шлюзы в безбрежный океан одиноких душ, и ты каждым можешь побыть, каждого можешь понять. Больше не было раздельного понятия «тело – мир». Перегородки были устранены. Тело всего лишь видимость, и мир – видимость, мои слова, мой язык – тогда отданный напрокат астрологическому шарлатану – был фальшивыми куличами и рогаликами, которые в форме слов выкладывались на зубами украшенном прилавке, я торговал ими, балаболя без зазрения совести, а где-то глубоко внутри плескалась на волнах восприятия на ртуть похожая субстанция, которая и была мною; субстанция не знала, ни что такое время, ни что такое пространство, она отражала в себе изменчивые лучи бесконечности, – пока я занимался «телефонным террором» в конторе Окстьерна.

Я делался твердым, и тогда слова отскакивали от меня, словно желуди от дюралевой крыши, а когда я делался рыхлым, они проникали в меня, как вирус, и я болел людьми, до слез переживал за случайных встречных. Два года я жил как бы вполоборота, хотелось показать всем спину и совсем забыть всех – вместе с этой страной чокнутых идиотов. Если бы я не умел хорониться, меня без труда сплавили бы в дурдом, где я продолжал бы погружение в себя, сочиняя криптограммы, без надежды на отклик; но я отменно притворялся, превратил мою жизнь в театр. Я продавал гороскопы и реинкарнаскопы и прочие фукалки (у меня было несколько псевдонимов), иными словами, делал деньги – которые пускал на всевозможные развлечения: аморальное и даже девиантное поведение подчас становится спасительным от помешательства залогом.

Три года я работал в различных компаниях, оказывая поддержку клиентам. Меня заставляли изображать эмпатию. Дрессировали как мартышку! Я должен был излучать сочувствие, носить форму, помнить кодекс корпорации, блестеть глазами, как фанатик (каждая корпорация – это прежде всего секта), стремиться превзойти себя и других, прыгать от радости, когда мне вручали вымпел, смотреть вдаль и видеть будущее, в котором цветет изумительный мир корпоративных идеалов! Мне пришлось уйти, когда я понял, что на самом деле сочувствую моим клиентам (парадокс этой профессии заключается в том, что агент обязан изображать сочувствие, ничего не испытывая по отношению к клиенту, – в противном случае агент быстро выгорает, потому что помочь на самом деле не может); тем самым клиентам, которые кричали на меня, называли самыми гадкими словами, а я в ответ на это должен был изливать эмпатию. Удивительно, где бы я ни работал, я в конце концов оказывался на последнем рубеже, в отделе жалоб. Я задумывался: а почему? неужели во мне что-то такое есть? за что меня отбирали на эту роль? неужели я был тем русским, который не мог сказать nej своему работодателю, но запросто клиентам? Тогда я не понимал, а теперь, когда прошло столько лет, понимаю: отдел жалоб существует не для того, чтобы оказывать помощь или сочувствовать, а для того, чтобы троллить тех, кого не смогли отшить прочие агенты; эмпатия, которую нас обучали изливать на клиентов, была смазкой, позволявшей спихнуть на некоторое время с линии клиента; мои работодатели видели во мне идеального тролля, ни на что другое я, по их мнению, не годился.

Мое последнее дело я не забуду никогда; это было дело одного норвежца, оно было плохо не только тем, что было старым, и большой был долг (грибной нарост на толстом древе!), и борода в документации, и иск! Но плохо оно было еще и тем, что человек был из той части Норвегии, которую я отлично знал, это усиливало нашу связь и мои за него переживания, ибо он был в беде, из-за нас: мы отправили ему наш продукт и должны были оплатить доставку (подробней, увы, сказать не могу, ибо повязан до конца жизни договором о неразглашении), но не оплатили почему-то. Естественно, компания, доставившая ему наш проклятый продукт, потребовала с него деньги за доставку; он, понятное дело, платить отказался. Они слали ему платежи, он звонил нам, наши дубовые агенты просили прислать эти платежи, он делал копии, отправлял, наши агенты отправляли копии в бухгалтерию, но те не могли почему-то оформить оплату, все перекладывали ответственность друг на друга, никто не мог разомкнуть этот порочный круг. Затем он переехал. Фирма доставки отправила его долг коллекторам. Те за него взялись. Он позвонил нам – и тут он попал ко мне. Я все это разморозил и размотал, часы на телефоне, переговоры и всякие консультации (выпало как раз на второй виток моей так называемой депрессии). Я доказывал нашим боссам, что мы должны оплатить его долг, который с пары сотен норвежских крон вырос до размеров нескольких тысяч и продолжал расти; разумеется, наши бюрократы (а находились они в Центральной Европе, а над ними были другие, что сыто спали за океаном) не понимали, почему Мы должны оплачивать сумму, впятеро превышающую обычную стоимость доставки по Норвегии, и требовали с него какие-то дополнительные бумаги, – более того, они предлагали следующее: он оплатит чертов счет, а Мы возместим ему ущерб. Он принципиально отказывался – потому что не должен (пункт!). Молодец! Я был целиком на его стороне, и мое начальство это понимало: все звонки записывали и перепроверяли, на весах был и мой слабый норвежский, нашу переписку изучали, меня три раза вызывали на комиссию, и я все это выдержал, и со мной, черт возьми, согласились: мы не правы – он прав, ура! Я поспешил ему сообщить радостную новость. Мой звонок застал его в коридоре суда, я переговорил с его адвокатом:

– Парня могут отправить за решетку прямо сейчас, вы немножко запоздали!

Адвокат был возмущен и говорил со мной как с преступником. Я и чувствовал себя преступником, позвонившим своей жертве перед казнью: потому что я представлял корпорацию, которая подвела его под монастырь! – Теперь все утряслось, – торопился я их ободрить, – все ясно. Мы готовы все оплатить…

– А что мешало вам сделать это раньше?.. – сказал адвокат. – Я не знаю, чем все сейчас закончится. Я же не могу им сказать, что мне только что позвонили и пообещали все возместить…

Тут я услышал голос нашего клиента:

– Спасибо, мой друг, что так помогали мне все это время. Видите, в какие неприятности можно угодить из-за какой-то ерунды… Ведь это же ерунда… чушь собачья… – говорил он спокойно, без иронии, без вздохов усталости.

Что было с ним дальше, я не знаю, потому что, положив трубку, я сразу уволился. Уволился и больше нигде толком после этого не работал и не работаю, случайно где-нибудь подрабатываю, и еще я посещаю всевозможные курсы, но по-норвежски стараюсь не говорить, меня это моментально вгоняет в стресс.

⁂

Место оказалось у меня под носом – детский сад, в который я водил малыша. Теперь тут все померкло. Один грустный фонарь над крыльцом. Дверь подалась тяжело и со скрипом. Мы застали консьержку врасплох.

– Кто такие?.. Куда?..

– Знакомьтесь, Надежда Сергеевна, это…

Своевременно смекнув, что он собирается представить меня этой слабоумной на вид женщине, я ткнул Эркки в бок, снял шляпу и сказал, что я – новый учитель английского, собираюсь тут арендовать помещение, осмотреться пришел…

– Так это вы учитель английского?.. – сказала она так, как если б меня давно ждали.

– Да, это он, – сказал Эркки, похлопав меня по плечу, – и наш большой друг, особенно мой друг, и Костин клиент, Надежда Сергеевна.

Я смущенно опустил глаза, и нас пропустили.

– Рассеянная женщина, – шептал Эркки, – тоже пациент Кравцова… Актриса… – И прошипел в самое ухо: «Сумасшедшая». – У него много пациентов…

– Весь город, – сказал я.

– Ха!

Линолеум, персиковые стены, ощетинившийся куст алоэ в кадке и навязчивый запах застиранного белья. Как быстро все приходит в негодность! Чуть зазевался, и мир расползается. Тут всегда чувствовались тепло, аромат и нежность. Бегали шустрые ноги, всплескивал смех, катилась тележка с едой, уборщицы сновали. Все было налажено. Даже мячик шлепал как надо, и детские вещи, если их роняли, лежали не просто так, а образуя какой-то узор. Двух лет не минуло, как здание поглотил бессмысленный хаос.

Константин осознанно противостоял этому хаосу. Он сплел свою паутину за большой, похожей на кусок скалы дверью, покрытой мохнатым слоем бумажек. Эркки задержался перед дверью:

– Приложи к замочной скважине ладонь, – сказал он и подмигнул, я поднес ладонь к большой старомодной скважине, вызывающей желание увидеть ключ. – Чуешь? – Ощутимо тянуло холодком. – Так и проникает хаос, – многозначительно сказал Эркки. – Так он забирается и в человека и все внутри меняет.

Я согласился. Эркки постучал.

Константин был немного сонный и растерянный, хотя Эркки его предупредил, что мы едем, он зябко кутался в халат и был как будто застигнут врасплох, он что-то бубнил: слушал музыку… медитировал… немного улетел…

– Давайте я вам тут все покажу!

Он повел нас по комнатам, распахивал двери, бренча ключами. Всюду был беспорядок: коробки, хлам, одежда, старая мебель… Сейчас не лучше, просто я привык. Здесь вряд ли что-нибудь изменится, тут происходит странный круговорот – людей, вещей, идей и прочих смесей (мне нравится находиться в этой атмосфере, я себя воображаю статуэткой, меня поставили среди прочих и забыли, на меня садятся пылинки, я неподвижно жду своего часа – когда рука меня возьмет и переставит; иногда я воображаю себя странной безникотиновой смесью из случайно выбранных ингредиентов, с фруктами, мятой и медом, смесь мнут, пробуют на вкус, раскуривают, затем что-нибудь в нее добавляют, опять мнут, пробуют, раскуривают и обсуждают, откладывают до лучших времен, натыкаются на нее случайно, опять пробуют и обсуждают, добавляют в нее еще какой-нибудь компонент, и опять все повторяется, и так до бесконечности).

Константин постоял перед жутковатыми психографическими картинами, познакомил с Мисс Маус, которая жила в кукольном домике, какие дарят маленьким девочкам. Это был настоящий дворец, с меблированными комнатами, стенами, оклеенными сверкающей бумагой, застекленными окнами, с картинами на стенах, с лесенками, лазалками и прочими ухищрениями. Мы стояли перед ним и слушали историю белой мышки.

– Это не просто мышь, – сказал Костя, немного хмурясь, – она практически член моей семьи! У нее есть имя – Мисс Маус. Очень смышленое создание. Правда, Мисс Маус? – Его голос изменился, в нем появились теплые родительские нотки.

Мышка, заметив нас, резво носилась по своим владениям, сносила на своем пути кукольную мебель, рылась в шкафу, немного покрутила подвешенный шарик, постояла перед зеркалом на задних лапах и успокоилась.

Ее замок стоял на большом старом комоде из красного дерева (под обломленной ножкой лежал толстый том Стерна). Особенность этого дворца была в том, что открытая в разрезе сторона конструкции была тщательно застекленной, поэтому наблюдать за перемещениями мышки можно было на всех этажах и в каждой комнате, ей негде было спрятаться. Чего там только не было! Больше всего меня поразил крохотный изящный старомодный телефон с изогнутой ручкой на проволочных рычажках, он стоял на миниатюрной этажерке, а на ней лежал, наверное, приклеенный, малюсенький журнал мод!

– Ну, как у нас дела? – ворковал Костя. – Мы снова переставляем мебель? Ну, есть чем заняться… Я бы с удовольствием занимался исключительно мышами, честное слово, – сказал он, обернувшись к нам, своим голосом, с холодными ядовитыми нотками. – Милые существа – гармоничные и целеустремленные. Не то что люди. – Он щелкнул суставами пальцев, и все в нем изменилось, на его лице появилась гримаса презрения и усталости, он вышел из кабинета и пошел по коридору, мы послушно плелись за ним, переглядываясь. Костя продолжал кряхтеть и изливать желчь: – Что такое люди? Что такое наши люди? Всем недовольны, и во всех бедах винят кого-нибудь… Но ведь, если трезво посмотреть на вещи, у них все есть, им все дано, жить бы и жить! Нет, им надо нахапать добра побольше и тиранить кого-нибудь… Как бессмысленно они проводят свои вечера! Они не знают элементарных вещей, они умеют только скучать и на других наводят скуку своей болтовней. Обсуждают чужие награды, платья и костюмы приглашенных на прием президента, пытаются понять, кому и почему дали портфель министра… а сколько толков из-за каких-нибудь туфель президентской жены! Господи, идиоты… жалкие недоумки… Нет, как ужасно живут люди в наши дни, в нашем богом проклятом городе… Чего только они не выдумают, чтобы угробить свою жизнь и отравить существование всем вокруг! Диеты, витамины, примеряют болезни, как костюмы. – Передразнивая какую-то женщину, он запищал тоненьким голоском: – Я все забываю!.. Не помню, какое сегодня число! У меня Альцгеймер! Караул!.. – Он тяжело вздохнул. – Нет чтобы пройтись, подышать воздухом, посмотреть на море, ни о чем не думая… Наши люди не умеют дышать, не умеют не думать… Не умеют насладиться красотой – вот в чем беда. А потом они приходят ко мне, хотят преображения, они ждут от меня чуда, им жизнь не в радость, я должен вернуть им детство, видите ли…

Брякнули ключи, щелкнул замок, мы вошли в просторный зал – это, наверное, была игровая комната, тут жило эхо и было полно всего, и все это таращилось на нас. Костя расхаживал по залу, немного сутулясь, и жестикулировал.

– Многие из моих пациентов не могут красиво подбросить мячик…