Помоги проекту - поделись книгой:
– Вот это преображение! Костя, он твой потенциальный клиент, у него наверняка биполярка.
– Покажите! Может, я его знаю. – Костя присматривается, щурясь. – Нет, не видал. Тем лучше, пусть зайдет к нам.
– Ставим крестик и букву «К» в скобках. Настоящий фанат, – говорит Эркки, я с ним соглашаюсь, добавляю, что мы обязаны отблагодарить Таави за его время, увлеченность и преданность такому жуткому спорту. – Да, не говори. Сколько бабок парнишка угрохал в это дело!
– Видать, хорошо живет.
– Хорошо, да не то. Пресная офисная жизнь до добра не доведет.
Эркки делает для Таави полный метр из трех частей: рыцарская повесть о героических действиях нашего Таави в Поле Смерти, новелла о поверженном Нептуне – три фрагмента, приключения в подземном мире, где я его завел в уголок с хохотуном, – наш Таави обоссался, но мы не вставим это в фильм, нет, мы вырежем, чтоб он не опозорился перед друзьями, но сами посмотрим – отлично видно, как Таави обмочился…
– Черт, он действительно струхнул, – говорю я, глядя на то, как парень, уронив ружье, с жалкой рожей хватается за свои штаны. – Он конкретно обделался!
– А что ты хотел! Это ведь страшно, – защищает его Эркки.
– Да, я просто забываю, что это стремно немного.
– Ха, немного. Ха, ха, – Эркки подтрунивает надо мной, – подземка – самое страшное…
Эркки собрал для Таави особый бонус-пакет фотографий и эпизодов; три
– Всего за триста евро.
– Таави будет доволен.
– Конечно.
– А может, скидку ему сделать?
– Да, пятьдесят евро скинуть можно.
– Такому клиенту, преданному и фанатичному. За сколько мы продавали реинкарнаскопы скандинавам у Окстьерна, помнишь? Сто пятьдесят евро?
– Да, сто девяносто девять евро, но со скидкой сто пятьдесят…
– То было фуфло, а это – аутентичный стафф.
– Высшего качества.
Да, никакого обмана, что на витрине, то и в магазине. Таави будет доволен, он выставит фотки в Фейсбуке, покажет своим друзьям клипы, расскажет, как он недурно провел время в Пыргумаа, и врать не надо, все на экране, чистоган! Пригласит друзей на дачу, замутит barbeque party, на большом экране гости посмотрят фильм, девушки будут в шоке, парни обзавидуются, глядя на то, как Таави палит по чувакам в масках и по мне в костюме «Нептун».
Таави такой не один. Сделав ему диски, мы приступаем к другим. У нас заказчиков много. Материала тоже хватает, богатый ассортимент: «Охота в Лабиринте», «Битва в Поле Смерти», «Убить монстра!». Мы могли бы клепать такие фильмы кому угодно даже без посещения всех этих увеселений, человек может прислать нам свои фотки и кадры, Эркки сделает кино, смикширует так, что все поверят. В этот раз желающих набралось тринадцать человек, компьютеры стонут, Эркки кряхтит – клиенты будут довольны, и русские, и эстонцы, есть иностранцы, для которых все надо сделать особенно изощренно. Эркки колдует, как настоящий профи, четыре компьютера постоянно конвертируют видеофайлы, на других Эркки режет готовые, сливает, синхронизирует с музыкой, которую выбирают заказчики, – он часто жалуется на плохой вкус клиентов, но сегодня он доволен.
– Прикинь, тут один чувак, не поверишь, у него все в порядке с музыкой. Настоящий сюрприз! Он заказал
– Да? Покажи мне список песен!
– Во, вступление под
– Тобар развел…
– Всю команду! Ха! Лохи! Так, затем кадры с Колесом обозрения, покажу казематы. Дальше смотри, показываю орду наших зомбаков, а вот он и его дружки с ружьями. Ты глянь, какие головорезы! А вот самое интересное: движуха!
– Ты увлечен как никогда.
– Не то слово. Я в кайфе! Музыка – лучший на свете стимулятор! Самый трэшняк пойдет под
Ребята с ружьями носятся по полю. Вспыхивают огни и фары. Лемми надрывается, барабаны гремят, гитары рычат и рокочут. Машины кружат. Плащи, морды, маски, выстрелы, шлепки краски, крики, кулаки, бешеные глаза…
– О боже, Эркки, я ничего не понимаю…
– Мясо! Хит сезона! Пять минут голимого забоя. Никогда ничего подобного не клеил.
– А где он сам, клиент-то?.. покажи мне его!.. – Я хочу увидеть физиономию заказчика. Ничего не понять. Люди в балаклавах размахивают факелами, зомби разлетаются, камера мельтешит, запрещенные приемы, кулаки, ноги, локти… – Слушай, бойня какая-то… А есть где поспокойней? – Он нажимает на кнопку: под вкрадчивую перкуссию
– Это он и есть, бро.
Так вот он какой: прыщавый щуплый малый, головастик офисного планктона… этакий нёрд… в окружении мускулистых мужланов, готовых дрючить всех подряд…
– Да, я его помню.
– Должен помнить. Он тебе башку снес. Ха-ха-ха!.. Хочешь покажу, как я забабахал это под «Металлику»?
– Не надо.
–
– К чертям собачьим!
Эркки смеется. Я желаю ему удачи, подхожу к аквариуму с грибками. Мне хочется привести в движение внутренние течения, взорвать вулканы, извергнуть из души накопившийся пепел досады и отчаяния, грязь, пыль, дым; мне хочется, чтобы побежали сернистые реки, заструилась лава, хлынули горячие фонтаны моих застоявшихся чувств.
Константин подает мне знак и уводит в кабинет. На стене три большие фотографии трамплинов – в Хольменкноллене, Калгари и Лахти. Уютная мягкая кушетка. Матерчатые стены поглощают звуки – здесь тишина немного давит, как в звуковой студии. В кабинет можно попасть только в роли пациента. Мне нравится улечься на кушетку Старого Паука. Изредка позволяю ему записывать беседу на диктофон.
Аккуратно ставлю мои EССO под кушетку, укладываюсь. Он достает мою карту из большой старой картотеки, какие до сих пор стоят в регистратурах таллинских поликлиник. Я закрываю глаза и представляю нашу оранжерею, я представляю, что я открываю дверь, вхожу, прохаживаюсь среди растений, они тянут ко мне свои зеленые лапки, щекочут мои рукава, плечи, лицо… Моя карта в ячейке с литерой «I». Ячейка открывается и закрывается с тугим скрипом, аж сводит скулы. Хлоп! И он, шурша бумагами, усаживается рядом в соломенное кресло (хруст соломы меня разбирает, как легкое вино в жаркий день). На кушетке я совершенно не я. Константин в роли психолога тоже чужой – в нем все другое: голос, манера говорить, жесты (то есть их полное отсутствие), лексика – и обращается он ко мне на вы.
аналитик: я слышал, что у вас там появилась новая забава – какой-то странный костюм…
пациент: да, нептун, это такая интересная штука… (я подробно рассказываю про костюм).
аналитик: мне Эркки рассказал об испытаниях… его рассказ меня несколько встревожил.
пациент: да?
аналитик: вам не кажется, что вы сильно рисковали своим здоровьем?
пациент: нет, не думаю…
аналитик: не кажется ли вам, что ваше добровольное участие в этом трюке можно расценивать как акт аутоагресии?
пациент: нет.
аналитик: вы же помните, что можете прекратить туда ездить.
пациент: естественно.
аналитик: вы задумывались над этим?
пациент: над чем?
аналитик: над тем, чтоб перестать туда ездить.
пациент: нет, зачем? это же мой Руссийон, мое «Каширское шоссе»…
Он требует разъяснения – я старательно объясняю, думая о своем…
Психолог верит, будто я не только выдаю ему ключи от тайных ящичков, но и сами ящички выдвигаю, вынимаю из них бумажки, позволяю вытянуть лоскуты, жемчужины из кишок и пыльные, пожелтевшие фотокарточки; он полагает, будто прикасается к моей жизни, выгребает из моих шкафов костный прах, выгребает золу из печи, гуляет по моему саду. Он верит, что допущен в святая святых! Многие верят, будто я рассказываю им что-то о себе. Чушь, никогда никому о себе ничего не рассказываю – я говорю с собой. Они всего лишь манекены, которые создают подходящий для самокопания интерьер. Отгородившись от
Он хочет знать, чем я занимался вчера… Его сеансы построены от балды – он может начать разговор с чего угодно, в принципе, он прав – не имеет значения, с чего начинать: человек разматывается с каждой нитки. Итак, что я делал вчера… Вчера я помогал маме убирать в Гуманитарном институте (расчет простой: она работает за двоих, и я ей иногда помогаю). Так как я не оформлен официально, мама вовлекла меня в конспиративную игру. Впустила в здание с черного хода, заставила говорить шепотом, перебегать коридоры там, где еще были открыты кабинеты – было поздно, но люди громко о чем-то спорили в лабораториях. Удивляюсь: откуда в Гуманитарном институте химические лаборатории? Естественно, маму я не стал спрашивать, у нее сразу возникли бы самые фантастические версии.
Мы поднялись на шестой этаж, мое колено трещало. Мама выдала мне идиотский халат, я таскал за нею пылесос, она забывала ключи, попыталась накормить меня дешевым салатом, поила ягодным чаем
«А что, и домой ехать не надо! – говорила она запросто. – Ой, дома у меня так холодно, что вспоминать не хочется. – Она бы дом забыла совсем и жила с удовольствием без дома:
Ночью мама слушает, как замирает здание: «Есть такой час ночью, когда весь институт, наконец, замирает – и во время дождя здесь капли стучат по подоконнику…».
О тех, кто занимал кабинеты, она говорила с благоговением, как о полубогах. Женщин она называла «тетеньками», а мужчин – «профессорами». Моя мама – семидесятилетний ребенок, она никогда не повзрослеет и не состарится. На всех, кто ездит на работу в машине и занимает какую-нибудь мало-мальскую должность или хотя бы имеет свой стол в небольшом офисе, мама смотрит как на людей много старше ее. Я ей не говорю, что теперь тоже иногда сижу за столом в кабинете, у меня ведь есть небольшой стол в клубе, я – секретарь, но я не хочу ей об этом сообщать.
Я пылесосил кабинеты. В одном обрушилась полка, и я с ней долго возился. В другом с потолка нападала штукатурка. В просторном цветнике мы ничего не делали, открыли окна, постояли, посмотрели…
«Тут ничего делать не надо, – сказала мама. – Это кабинет тетеньки, у которой всегда чисто. Вот – фантик! Я думаю, она его специально оставила, чтобы проверить: уберут его или нет. Вот, фантик я убрала, проветрили. Пошли дальше!»
Она обсуждала людей, которые работали в институте, хотя вряд ли когда-нибудь их видела. Ох, эта давняя привычка выдумывать людей, собирать их из оставленных в кабинетах вещичек, записок, из почерка и огрызков, конфетных оберток и прочего хлама! Ее воображение создает их плотными, со своими семьями, которых видела на фотокарточках, и привычками – менять туфли, носить тапочки и кофточки, есть конфеты, пить определенный сорт кофе, использовать массажеры, подкладывать подушечки и тому подобное. Может быть, в ее воображении они более настоящие. Ведь когда ты встречаешь человека в его кабинете за большим письменным столом, то конфузишься, потому что видишь перед собой официальное лицо, которое встречает тебя во всеоружии – дорогим костюмом, продуманными гримасами, жестами, фразами; но когда убираешь за этим человеком мусор, гуляешь по его кабинету, перебираешь бумажки на столе и вертишь в руках небольшое пресс-папье в форме веселой коровы, то невольно прикасаешься к его спящей стороне, где он прячет остатки своего детства. По едва приметным изменениям в кабинетах – по сумбуру на столах или тому, как сдвинуты стулья, – она судит об отношениях между работниками, в ее сознании возникают настоящие сериалы, которые год от года разрастаются, каждый рабочий день ее воображение привносит новый эпизод. Она этим занимается всю жизнь, но я не могу к этому привыкнуть. Слушая ее лепет, я расстраивался. Задев трубой пылесоса туфлю, я сконфузился, словно прикоснулся к человеку, и сам на себя разозлился из-за этого, и на маму – из-за ее спекуляций (это она меня довела, что я вздрагиваю). Она всегда фантазировала по поводу других людей, и меня всегда это раздражало; она живет жизнями людей, которых не знает и не может знать. Наверняка, глядя на туфли под рабочим столом, мама подумала: а, видимо, жмут, она их сбросила…
«А у этой всегда немного беспорядка, можно почти ничего не делать… А тут надо пройтись под столом обязательно, что-нибудь упадет со стола, посмотри сначала…»
Она мне показала кабинет одного «профессора», на полке у которого стояла моя книга. Она подвела меня к полке и показала: «Вот она – твоя книга!» Мы стояли и смотрели на корешок моей книги снизу вверх, как пигмеи, которые смотрят на божка. Я взял книгу с полки – она страшным шепотом: «Что ты!..». «Это моя книга», – сказал я внушительно, давая понять, что уж свою-то книгу я могу взять с полки. Полистал: много карандашных помет… Ого! Между страницами были вложены согнутые вдвое листки – человек написал о моей книге целую научную статью! С чувством благодарности я убрал у него особенно тщательно.
С довольным видом психолог что-то записал в свой блокнот.
– Это интересно, – говорит он и просит продолжать, но у меня пропало настроение.
– Я бы хотел отправиться в трип вместо этого.
Константин зажигает свечи, плотно зашторивает окно, с полки берет «Книгу мертвых»…
Тем декабрьским вечером, когда Эркки привел меня в клуб, здесь все было примерно так же, как и теперь. Хотя трудно сказать, я был немного сконфужен и навеселе. Мы встретились с Эркки в неожиданном месте – в буфете Академической библиотеки. Я туда забрел совершенно случайно, раздумывая: добавить или не надо… Кто-то в спину подталкивал и спрашивал:
– Ну, будете брать что-нибудь?..
Я не реагировал. Вдруг в самое ухо рявкнули:
– Да ты оглох, что ли?
Я обернулся…
– Эркки! – воскликнул я, глядя на него, – стоит, сияет от счастья. – Ха! Вот это да! А я-то думаю, кто меня подталкивает:
– Сколько лет, сколько зим, – говорил он, немного смущаясь, – мы все-таки давно не виделись.
Он слегка стеснялся, мы все-таки давно не видались, и он не знал, схватить меня своими ручищами или нет…
– Ах, корифей ты мой, корешок! Ха-ха! – заводился он, похлопывая по плечу. – Давненько мы не кутили. А знаешь, по тебе не соскучишься…
– А что так?
– Вчера в газете, а сегодня в
– Перестань! Опять ты начинаешь…
– Куда ни сунусь, везде ты! Как будто видишь тебя каждый день… И облают тебя, и дерьмом обольют, а тебе все как с гуся вода!.. Ха! Молодец, ну, молодец…
– Ну, ну, давай, насмехайся…
Я отвык от его шуточек, от его энергии, огромных рук и ярких глаз, дыхания, всклокоченных волос и щетины. Он шлепал меня по плечам, глухо рокоча: «Ну… ну… вот и ты…».
– А ты умеешь на мозги капать, – он шутливо упрекал, изображая, будто злится на меня, – знаешь, ты уже достал! Моя печенка тебя каждый день вспоминает, ноет и ноет… Ай, думаю, что за хрень? Чего печень ноет? А тебя увидел и понял: вот чего она ныла – моя печенка тебя вспоминала! Давно мы не выпивали, а! Ну, иди сюда, дай я тебя обниму, старый засранец!
И он наконец сгреб меня и прижал к себе, даже от земли оторвал. Посмотрел на меня и расчувствовался, глаза его заблестели.
– Ну, такое дело надо обмыть. – И с воодушевлением повернулся к озадаченной буфетчице.
Взяли бутылку «Резервы», сели за столик. Эркки нетерпеливо откупоривал бутылку, работал штопором, который нам выдала растерянная буфетчица, он кряхтел и поглядывал на меня с прищуром. Его распирали восторги, его грудная клетка вздымалась, едва справляясь с дыханием, он даже крякал. Я понимал: Эркки хочет что-то сказать необычное, хочет что-то предложить, чем-то удивить, что-нибудь соврать, присочинить. Я видел, что в нем бродят самые противоречивые силы, и меня охватило знакомое волнение.
Вот он, думал я, глядя на Эркки, человек карнавала! Многоликий, насмешливый, игривый. Волосы пучками, бородка рыжеватая щеткой вперед, нос картофелиной, из ноздрей волоски рыжие выглядывают. Зато глаза – пронзительно-небесные, и в них, как чайка на волне, печаль затаилась балтийская.
Теперь он поседел, но волос не поредел, все такой же плотный, как у бобра. На лице стало больше морщин, но все они складываются в знакомую улыбку, от которой у меня легко на душе, и я чувствую себя моложе.
– Ну, давай до дна! – сказал он, мы выпили, и он сразу наполнил бокалы. – Чего сидеть, давай еще по одному! – Я подумал, что сейчас напьемся и начнем дурить, как тогда, на улице Нафта, мы разнесли к черту квартиру, которую я снимал. Наверное, он тоже припомнил все те чудачества, глядя на меня. Он странно улыбался, сам себе говорил «Да, да… ну и ну». Наконец, покачал головой и спросил: – Ну, как дела-то?
– Не так уж и плохо, – сказал я, – в сравнении с делами одного моего знакомого, с которым я только что выпил в сквере Таммсааре, у меня все просто отлично! Вот у него все плохо, он бизнес потерял в России, все ухнуло…
Поделиться книгой: