Новое назначение

— Как вы смогли убедить своих учеников поверить в вашу бредовую идею? Ладно бы одного, двух, десять. Но сорок человек?

— Почему бредовая? — вскинулся, было, Главный Кормчий, но сник под моим насмешливым взглядом.

— Ну-ну, Аввакум Исаакович. Вы кто угодно, но не дурак и не романтик.

Еще разок полистав протокол допроса Лихоносова, посмотрел его биографические данные. Так, тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года рождения. В сущности, совсем молодой человек. Окончил Ломоносовскую гимназию в Архангельске, учился на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета. Преподавал в гимназии историю, древнегреческий и латынь. Ишь, многостаночник!

— Надо же, — глубокомысленно изрек я, посматривая то на бумаги, то на Лихоносова. — А вы, оказывается, учились у самого Лаппо-Данилевского? А Гревс еще преподавал или уже нет?

Чекист, имевший представление о профессорах университета, слегка смутил Лихоносова, и он немного сбавил свой менторский тон.

— Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский вел у нас историю восемнадцатого века, а еще спецкурс по эпохе Екатерины второй. А Ивана Михайловича Гревса я не застал. Он уже ушел от нас в Тенишевское училище. А вы тоже заканчивали университет? Странно.

— Что именно я заканчивал, это неважно. Скажите-ка лучше, как вы умудрились не попасть в армию? — поинтересовался я, не обнаружив в документах записи о пребывании Аввакума Исааковича ни в царской, ни в белой армиях. — По возрасту вас уже давно бы должны мобилизовать.

— У меня язва желудка, — мрачно отозвался Лихоносов. — Не могу служить в армии по состоянию здоровья. Если хотите проверить — у меня дома есть «белый билет».

— Ясно.

Не стал ничего говорить, но мой двоюродный дед, любимый дядя отца, до войны работал директором школы. Ему полагалась бронь, но, когда в сорок первом на фронт ушли все его выпускники, пошел в военкомат, сказав: кем же я буду, если мои ученики погибнут, а я останусь? Не знаю, остался ли в живых кто-то из его учеников, но он сам погиб в сорок втором[6].

— Идея об отделении от России когда пришла вам в голову? — поинтересовался я.

— А в каком году Норвегия получила независимость? В пятом? Стало быть, в том самом году и пришла. Поначалу это казалось нелепо, но я поделился идеей с учениками, а те отчего-то загорелись. Знаете, молодое поколение жаждет изменить мир как можно скорее. В имперской России моя идея была невозможна, при Северном правительстве тоже, а вот Советская власть, поддерживающая право наций на самоопределение, к нам бы прислушалась.

— М-да, — пробормотал я, вспомнив слова какого-то поэта. — Ведь идея, брошенная в массы, словно девка, брошенная в полк[7]…

— Не утрируйте. А чем плоха идея создания коммунистического государства? Я покопался в книгах. Вы, я вижу, интересуетесь историей? Тогда вы должны прекрасно понимать, что если есть какая-то концепция, то факты под нее всегда можно подогнать.

Лихоносов опять собирался начать о чем-то вещать, но я остановил его вопросом:

— С какого времени вы жили за счет своих учеников? Членские взносы в двадцать процентов вы тратили на себя?

Лихоносов пожал плечами. Потом сказал:

— Должен же я на что-то жить? В армию меня не взяли, со службой не заладилось. Гимназию преобразовали в единую трудовую школу, после прихода англичан ее восстановили, но я уже не видел смысла работать. К чему сейчас история, да древнегреческий язык, если такое творится? Сократ, Платон… Да кому они нужны?

Кажется, все ясно. Авторитетный учитель сумел создать организацию, объединенную привлекательной идеей — построение Города-солнца, вовлек в нее собственных учеников, готовых по его приказанию пойти хоть на убийство, а хоть и на смерть. Но что-то мне в этом во всем не нравилось. Лихоносов человек неглупый, начитанный. В его голову пришла нелепая идея, ученики поддержали. Верю. Но этот человек не выглядит достаточно авторитетным или, как сейчас бы сказали — харизматичным, чтобы стать Учителем с большой буквы. Его ученики, успевшие понюхать пороха, пережить интервенцию, за таким не пойдут.

— Кто стал инициатором покушения на меня? — поинтересовался я.

— Я уже все сказал, — кивнул Лихоносов на протокол допроса.

— А вы уж, будьте добры, еще разок повторите, — проникновенно попросил я. — Язык у вас не отсохнет, а я хочу все услышать собственными ушами.

— Хорошо, — вздохнул бывший преподаватель гимназии. — Решение принимал Совет АПА — Филимонов Егор, Кондрашов Иван, Кирейчук Станислав. Кирейчук, как мне сказал ваш коллега, убит лично вами, остальные в камерах.

Я мысленно выругал товарища Ларькова. Ни в коем случае нельзя рассказывать о таких вещах подследственным. Ведь чем удобен покойник? А тем, что на него всегда все можно свалить.

— А вы, стало быть, были не в курсе? — спросил я с легкой иронией.

— Нет, почему же, я как раз в курсе, — не стал изворачиваться Лихоносов. — Хорош бы я был руководитель организации, если бы не находился в курсе событий. Просто члены Совета решали — кого из руководства Архангельска и губернии следует устранить, чтобы развязался большой террор, и я предложил вашу кандидатуру. Убийство руководителя ЧК подхлестнет и наше руководство, и московское к очень серьезным мерам. К тому же, товарищ Аксенов, вы очень популярная фигура в нашем городе. У вас репутация честного и порядочного человека, вы не прослыли палачом, в отличие от ваших коллег в иных городах. К тому же, на ваш авторитет работает и пребывание на Мудьюге — у нас, знаете ли, любят страдальцев. Было еще одно обстоятельство. Наши люди в Архангельской ЧК говорили, что вы задерживаетесь допоздна, но определенного графика нет, и вы не пользуетесь охраной. Стало быть, дело за малым. Надо только немного набраться терпения, и выследить вас.

Нет, пожалуй, все-таки Лихоносов. Просто, его идеи совпали с романтическими представлениями молодежи.

— А зачем вам Большой террор? Вам что, мало расстрелов, войны?

— Мы собираемся, вернее, собирались, строить государство будущего. А в нем нет места ни тунеядцам, ни уголовным преступникам, ни бывшим контрреволюционерам. Будет лучше, если в этот новый мир не пройдут человеческие отбросы. Разумеется, мы сами станем устранять недолюдей, но хотелось бы, чтобы это сделали еще до нас. Вы читали Нечаева?

— А что именно?

— Он говорил о том, что следует истребить целую орду грабителей казны, подлых народных тиранов, избавиться от лжеучителей, доносчиков, предателей, грязнящих знамя истины.

— Что-то уже ничего не пойму, — хмыкнул я. — Вы создали организацию, понимая, что сама идея отделения Архангельской губернии от России нелепа, а теперь вы всерьез рассуждаете о необходимости очищения и прочее.

— И что здесь такого? Человек создает идею, а идея овладевает человеком.

Ладно, хрен с ним. Уже неважно, был ли лидером Лихоносов, или его использовали как некого зиц-председателя, его вина тянет на высшую меру социальной защиты. И что-то он там вещал про Сократа и Платона…

— Кстати, вы знакомы с Платоном Ильичем Зуевым?

— Директором библиотеки? Разумеется. Раньше я был там частым гостем, но года, так, с семнадцатого, новые поступления прекратились , а из старого, что меня интересовало, я уже сделал необходимые выписки. Кстати, мы с ним частенько обсуждали идею самобытности поморов, их исключительности.

— А самого Зуева что интересовало?

Лихоносов на пару секунд задумался. Пожал плечами:

— Его интересовали беседы с молодежью. Не стану греха таить — поначалу я считал, что Платон Ильич является поклонником древних греков или Оскара Уайльда, если вы понимаете, о чем идет речь…

Если бывший преподаватель гимназии собирался уличить меня в невежестве, или смутить, то ошибся.

— Что такое педерастия в Древней Греции, я знаю.

Ну вот, теперь смутился Аввакум Исаакович. Он что, и на самом деле старовер, или стесняется называть вещи своими именами?

— Ну, не тяните кота за хвост, — попросил я.

— Извините, товарищ Аксенов, это у меня профессиональное. Когда долго имеешь дело с гимназистами, то и все остальные кажутся такими же болванами, — повинился Лихоносов. — Но господина Зуева действительно интересовала молодежь, как собеседники, а не как объекты э-э сексуального вожделения. Он очень любил разговаривать с ними, интересовался, чем занимаются их родители. У Зуева даже сложился небольшой круг друзей из числа гимназистов.

А вот это уже интересно.

— Аввакум Исаакович, а вы сможете вспомнить, с кем из учеников чаще всего беседовал Зуев? И, желательно бы, указать — кем были отцы этих ребят.

— А зачем вам все это? Впрочем, сейчас припомню.

Лихоносов наморщил лоб, потом принялся вспоминать:

— Значит, Колюшкин Виктор — его отец служил товарищем Председателя Мурманской железной дороги, Сурков Вадим — сын владельца лесопильных заводов в Пинеге. И кто-то еще… Да, Сергей Кожемякин — сын управляющего железнодорожным вокзалом Архангельска.

— Благодарю, — кивнул я, аккуратно записав фамилии и должности.

Не знаю, что мне это даст, но положу эту бумажку в папку, заведенную на моего англичанина. Пусть лежит, хлеба не просит. Железная дорога, лесная промышленность. Вещи для промышленного шпионажа очень интересные. Сомнительно, что Платон Ильич мог выяснить какие-то глобальные секреты или тайны, общаясь с мальчишками, но кто его знает... Курочка по зернышку клюет.

Что ж, можно вызывать дежурного, пусть уводит гражданина Лихоносова в камеру. Потом придется собрать расширенную коллегию Архангельского ЧК, на которую стоит пригласить руководство губернии и порешать — кого стоит пустить в распыл, а кого отправить на перевоспитание куда-нибудь на Соловецкие острова, в хозобслугу при СЛОНе.

Глава 10. Дела домашние, дела служебные ​

В той жизни я был «совой». Всегда предпочитал лечь попозже, а встать еще позже, а ежедневный подъем в шесть утра, чтобы попасть на службу ровно к восьми ноль-ноль, представлял для меня сплошное страдание. Здесь же, где народ предпочитал все дела делать с утра, сам того не заметил, как стал «жаворонком». Не сразу, разумеется, потому что будни начальника губчека плохо сочетаются с регулярным расписанием, но постепенно. Старался внедрить в сознание подчиненных, что следует работать по расписанию, а «авралы» на нашей службе говорят о плохой организации труда. И от начальников отделов требовал, чтобы они следили за тем, чтобы рядовые чекисты могли поспать хотя бы по пять или шесть часов в день, а один день в неделю был выходным. Усталый и невыспавшийся сотрудник ЧК — плохой работник. Отсюда, по моему мнению, и происходила половина эксцессов, включая немотивированные расстрелы, ненужные аресты и рукоприкладства. От недосыпа у сотрудника ВЧК может просто-напросто «съехать крыша». И хотя такого выражения в первой четверти двадцатого века нет, но «крыши» съезжают исправно, а их хозяева вытаскивают оружие и начинают палить направо и налево.

Но мне самому выходные не полагались, да и к чему они? Театра нет, музеи тоже закрыты. Сходить в библиотеку? Но та пока тоже закрыта, по моей милости, кстати. Пока я по страничкам не разберу каждую книгу, не успокоюсь. Понятно, не сам, к этому делу у меня ротмистр приставлен, пусть изучает.

Лучший отдых — перемена деятельности, и потому старался чередовать непосредственное руководство губчека с работой Председателя комиссии по расследованию последствий интервенции, а для отдыха продолжал заниматься «английским следом» в городе Архангельске. Впрочем, на «личную жизнь» мне хватало времени с четырех утра, когда я вставал, и до «без четверти семь», когда пора выходить на службу. Как я считал, и Галину устраивает такая жизнь. А зря, как выяснилось.

Утром моя хозяйка вдруг отстранилась от меня.

— Ты чего? — удивился я.

— Володя, нам надо поговорить.

Когда женщина начинает разговор с подобной фразы, не жди ничего хорошего.

Галина нервно принялась протирать стол, без необходимости переставляла чашки. Чувствовалось, что хочет что-то сказать, но стесняется или не знает, с чего начать. Чтобы помочь женщине, спросил:

— У нас будет ребенок?

— Да ты что?! — всплеснула она руками. — Какой ребенок в моем-то возрасте?

Хм. Сорок лет или сколько ей, сорок один, по меркам моего времени — еще не возраст. Да и в эту эпоху родить в сорок лет не считалось чем-то странным или предосудительным.

— Значит, ты завела любовника? — поинтересовался я и, судя по испуганному взгляду, понял, что угадал.

— Ну, не совсем любовника, — пробормотала Галина, садясь на стул и посмотрев мне в глаза. — У нас с ним ничего не было, только...

— Галь, не тяни, говори, как есть, — вздохнул я, украдкой посматривая на часы, стоявшие на шкафу. Время-то еще есть, а она с разговорами.

Наконец-то хозяйка решилась.

— В общем, меня зовут замуж, — сообщила Галина, зардевшись, словно девушка, получившая предложение.

Интересная новость и в чем-то даже странная. Я уже и не думал, что во время гражданской войны кто-то женится или выходит замуж. Даже и новорожденных детишек давно не видел и плача младенческого не слышал. Честно, услышав новость, даже и растерялся. Тем более, когда слышишь такое не просто от квартирной хозяйки, а от любовницы, к которой привык и на которую смотришь как на свою собственность. И на тебе! Замуж, ее, видите ли, зовут. А кто разрешал?

Но такое вслух и не скажешь, а что и сказать-то? Любовницы меня никогда не бросали, тем более что и любовниц-то я меня никогда не заводил. Как-то, в той жизни не сподобился, так может, в этой наверстываю?

— А ты сама-то как, хочешь замуж? — осторожно поинтересовался я.

— Эх, Володь, не то, чтобы сильно хочу, — вздохнула Галина. — Тут и хочется, и колется. И одна уже попривыкла, чтобы полной хозяйкой, но и одной-то жить тяжело. Дом свой, а мужика нет. Мне скоро огород вскапывать, картошку сажать. Не обижайся, ты человек хороший, но ведь тебе двадцать два, а мне сорок. Все понимаю, природа своего требует, вот ты со мной и... ну, это самое. Да что там греха таить, и я не против. Но раньше-то ты просто Володей был, обычным парнем, это куда ни шло, а теперь...

Галина замолкла, начала теребить тряпку для вытирания стола.

— А теперь чекист, — продолжил я.

— И не простой чекист, а начальник, — глухо сказала хозяйка. — Мне уже и так ни в церковь н сходить, ни на рынок. Все теребят, прошения суют, отблагодарить обещают. И домой постоянно приходят — мол, попроси квартиранта своего, замолви словечко. И ладно бы знакомые да соседи ходили, а на днях старуха пришла из Холмогор, полдня на коленках вокруг дома ползала — помоги сыночка освободить, на Соловках он!

Удивительно, но раньше Галина никогда не говорила ни о просителях, ни о прочем, но я мог бы и догадаться. И ко мне самому постоянно норовят пробиться то ходоки, то еще кто-нибудь, просившие, а то и требующие разобраться, решить, освободить. Я-то уже научился делать каменное лицо и на все просьбы отвечать — все заявления в письменном виде в канцелярию, а для приемов у меня есть специальный день — пятница, записывайтесь. Все я понимаю, дорогие товарищи, что нужно реагировать на все запросы и ходатайства, но нет у меня времени разбираться самостоятельно с каждой жалобой, хоть застрелись! И так уже три сотрудника сидят исключительно на письмах и заявлениях. Впору целую канцелярию заводить.

— А кто жених? — спросил я. — Я его знаю?

— Откуда? Жених — Егор Николаевич Андреев. Он вдовец, лет пятьдесят.

— Пятьдесят лет вдовец? — усмехнулся я.

— Это ему пятьдесят лет, балда, — прыснула Галина. — А вдовствует всего года три. Супругу покойную, Глафиру Степановну, я хорошо знала. Хорошая женщина была, но сердце у нее слабое, умерла. А Егор Николаевич механиком на буксире работает. Буксир, правда, нынче не на ходу, в ремонте, но все равно, человек он серьезный и при профессии.

— Жених завидный, — пожал я плечами. — Ты к нему собираешься переезжать или он к тебе?

— А вот тут даже и не знаю, — покачала головой хозяйка. — По его положению, лучше бы ко мне переехать. У него сын с невесткой, детей трое.

— Ну, тогда да, лучше к тебе, — кивнул я, прикидывая, куда теперь мне податься. Без крыши над головой начальника губчека не оставят, но все равно, надо что-то менять, а здесь я уже привык.

— А ты как же? — поинтересовалась хозяйка. Потом смущенно сказала: — Володь, я тебя с квартиры не гоню, оставайся, если хочешь, но сам понимаешь, теперь уже все по-другому будет. Егор Николаевич все-таки мужчина, хотя и немолодой.

— Лучше уж мне съехать, — решил я, потом спросил: — Надеюсь, ты ему про нас ничего рассказывать не станешь?

— Я, что, дура совсем? — возмутилась хозяйка. — Он мне не муж венчанный пока и не поп. Я лучше на исповедь схожу перед свадьбой, покаюсь. А у Егора Николаевича у самого рыльце в пушку. Сын-то его в плену сидел, недавно вернулся, а у жены с отцом шуры-муры.

— А как узнал? Соседи сказали? — удивился я.

— Так и рассказывать ничего не надо, — усмехнулась хозяйка. — Никаких слов не надо, оно уже само бегает... Когда уходил, двое детишек было, а стало трое.

— И как сын на это отреагировал? — поинтересовался я.

— Отреагировал? — переспросила Галина, не поняв моего вопроса.

— Ну, как он ко всему этому отнесся?

Хозяйка пожала плечами:

— А как отнесся? Жена родила, так обратно-то не засунешь. Да дело-то такое, житейское. Не они первые, не они последние. Бывало и раньше, если муж в плавание, а молодая жена с его родителями живет, то свекор со снохой и согрешат. Может, даже и лучше, если с отцом, а не с кобелем соседским? У нас и похуже было — дьякон вдовый собственную дочь обрюхатил. Худо конечно, но робятенок бегает, все радость. А тут... Николай — сына так звать, на жену поорал, стукнул разочек, с отцом поцапался, а жить-то надо. Супруга, как ни крути, законная, в церкви венчаны. А где двое детей, там и трое. Конечно, лучше бы им съехать, но куда? Все дома заняты, с работой худо. Вот и надумал Егор Николаевич сыну с невесткой и внуками дом оставить, да на старости лет в примаки идти. Будь это до войны — такого мужика сразу бы взяли. Жалованье у механиков семьдесят рублей в месяц было, а то и сто.

Я встал, подошел к Галине, обнял ее за плечи.

— Ты у меня чудо, а не женщина, — сказал я, осторожно целуя ее в макушку. — Соберешься замуж — воля твоя.

Галина прижала мои руки к груди, а я опять кинул взгляд на часы. А время-то еще есть!

— Замуж выйти я тебя благословил, но пока ты еще не замужем, пойдем-ка в комнату.

Хозяйка пыталась возражать, но не очень настойчиво...