Помоги проекту - поделись книгой:
На обратном пути с Сахалина, во Владивостоке, Антон Чехов пил чай у местных предпринимателей швейцарского происхождения Бринеров. Через год у Чехова родится племянник Михаил, который позже в США прославится как театральный режиссёр и педагог. Одним из его учеников станет Юл Бриннер[222] – звезда мирового кино, уроженец Владивостока, потомок тех самых Бринеров. Юл даже напишет предисловие к книге Михаила Чехова об актёрском мастерстве.
Ещё одно владивостокское знакомство Антона Чехова – литературная семья Матвеевых, прежде всего сам Николай Матвеев-Амурский, автор первой летописи города (1910) и основатель целой поэтической династии от Венедикта Марта и Ивана Елагина до Новеллы Матвеевой.
Сложно решить – Чехов дал больше Сахалину или Сахалин Чехову. Он не написал большой и по-настоящему сахалинской художественной вещи, но косвенно Сахалин повлиял на всё, что написано после. «А ведь, кажется, – всё просахалинено» – формулировка самого Чехова. В начале 1891 года он пишет Алексею Суворину: «…После сахалинских трудов и тропиков моя московская жизнь кажется мне теперь до такой степени мещанскою и скучною, что я готов кусаться».
Вот один из главных смыслов чеховского подвига: не следует замыкаться на столицах, нужно пройти и увидеть всю огромную страну до самого края. Не рвитесь на тайские курорты, не прячьтесь в башнях из слоновой кости – отправляйтесь «в поля», изучайте Россию. Потом-то, на обратном пути, на пароходе Доброфлота «Петербург» Чехов посетил все сингапуры и цейлоны (где, судя по его письмам, выступил, говоря современным языком, в роли «секс-туриста»[223]), но так ли это важно для него и для нас? Чехов в «Острове Сахалин» выступает проповедником внутреннего туризма – причём не развлекательного, а гуманитарного, осмысленного, подвижнического (не сказать, чтобы этот месседж был хорошо усвоен; мы по-прежнему стремимся в столицы, а из столиц – в заграницы).
Антон Чехов «откупорил» Сахалин. Сюда потянулись учёные, чиновники, писатели. Россия почувствовала Сахалин своим важным органом, он прирос к её телу. И хотя оказался наполовину отсечён в 1905-м, но был вновь пришит в 1945-м, после русского реванша в Маньчжурии и на Тихом океане.
«Остров Сахалин» повлиял не только на русскую словесность, но и на японскую. В 2003 году востоковед, переводчик Дмитрий Викторович Коваленин пригласил на Сахалин писателя Харуки Мураками, которого он же и открыл русскому читателю. Позже Коваленин рассказывал: «Проходит время, и в романе Мураками “1Q84” нивхи возникают как одна из тем! И всю дорогу – цитаты из “Острова Сахалин”. Тогда Мураками всё путешествие, всё свободное время читал на японском “Остров Сахалин”. Все куски о гиляках оттуда вынуты и вставлены в эту книгу под очень интересным углом… Это нельзя назвать плагиатом. Он это использует как одну из красок на своём полотне. Получается очень интересный микс»[224].
А Джек Лондон, в 1902 году погрузившийся, переодевшись бродягой, в трущобы лондонского Ист-Энда, – не Чеховым ли вдохновлялся?
Чехов как персональный магнит
У Дальнего Востока сравнительно немного литературных брендов. Александр Фадеев и Владимир Арсеньев у Приморья, тот же Арсеньев и Николай Задорнов у Хабаровска, Юрий Рытхэу и Олег Куваев у Чукотки, Варлам Шаламов и Альберт Мифтахутдинов у Магадана… Дальний Восток, занимающий по площади треть страны, похож на архипелаг. Слишком далеки даже друг от друга, слишком малы и немногочисленны здешние человеческие поселения и слишком мало между ними связующих путей. Наиболее подходящий образ для понимания Дальнего Востока – Курилы: далёкие, оторванные от материка, оспариваемые. Характерная фигура речи – выражение «на материк», используемое отнюдь не только островитянами.
На Сахалине – всё имени Чехова. В Александровске-Сахалинском – бывшем посту Александровском, где писатель впервые ступил на островную землю, – имеется музей «Чехов и Сахалин». В Южно-Сахалинске – музей книги «Остров Сахалин». Есть на Сахалине и городок Чехов (до 1947 года – Нода). В сувенирных лавках – магниты: медведи, каторжные кандалы, красная икра и – Чехов. Пошловатое соседство, но на самом деле понятное: икра и Чехов – главные русские экспортные гордости вместе с газом и «калашниковым». Сила чеховского притяжения не должна слабеть. Хорошо бы «намагнитить» и других писателей, обогатив смысловое поле вокруг безделушек, украшающих обывательские холодильники.
В 1904 году литератор, военный юрист Борис Александрович Лазаревский[225], заброшенный судьбой в прифронтовой Владивосток, был угнетён обстановкой. Чехов в письме из Ялты его успокаивал: «Во Владивостоке в мирное время, по крайней мере, живётся нескучно, по-европейски…» Хвалил местную рыбу, вспоминал о ките, которого наблюдал во Владивостоке с одной из сопок в районе улицы Набережной (в 2018 году на этом месте установили памятник писателю). «Впечатление, одним словом, осталось роскошное!»
Менее известно, что в 1890 году – по горячим следам – Антон Чехов писал Алексею Суворину совсем другое: «О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущие довести до отчаяния. Один честный человек на 99 воров, оскверняющих русское имя».
Чему доверять больше – моментальному впечатлению или отстоявшимся воспоминаниям? Честными и по-своему справедливыми представляются обе оценки.
…В упомянутом письме Лазаревскому Чехов хвалил тихоокеанские устрицы, которые пробовал во Владивостоке. Писал, что хочет уже «в июле или в августе» 1904 года снова поехать на Дальний Восток – врачом на Русско-японскую войну. «Если здоровье позволит».
Здоровье не позволило. На Дальний Восток Антон Павлович Чехов больше не попал. 44-летний писатель умер в июле 1904 года, не дожив до конца войны и передачи Южного Сахалина Японии. Вернулся в Россию с немецкого курорта Баденвайлер неживым, в вагоне с надписью «Устрицы» – только в нём имелся холодильник.
Дебри капитана Чжанге:
Владимир Арсеньев
Когда 28-летний поручик Владимир Арсеньев в 1900 году добился перевода из Польши на Дальний Восток, на тихоокеанском рубеже империи уже стояли города, строился Транссиб, были написаны и прочитаны гончаровский «Фрегат “Паллада”» и чеховский «Остров Сахалин»…
И всё-таки именно Владимир Арсеньев по-настоящему открыл эти восточные земли России и миру.
Странным образом эта личность остаётся будто бы в тени, несмотря на её далеко не локальное значение. Наследие Арсеньева напоминает айсберг: он до сих пор толком не прочитан.
Есть Арсеньев хорошо известный – «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала». Есть малоизвестный – «Материалы по изучению древнейшей истории Уссурийского края», «Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края», «Китайцы в Уссурийском крае»… Есть совсем неизвестный: письма, дневники, многие из которых не то что не публиковались – не разбирались. Лишь в XXI веке владивостокское издательство «Рубеж» начало выпуск первого Полного академического собрания сочинений Владимира Арсеньева; вышло три тома из шести, готовится четвёртый.
Но даже хрестоматийный Арсеньев на самом деле тоже недопрочитан, недоосмыслен, загнан в тесную резервацию «краеведов». Виной тому – не только наши леность и нелюбопытность, но и его леонардовско-ломоносовская необъятность. Владимира Арсеньева, объединившего в себе, по слову Максима Горького, Альфреда Эдмунда Брема[226] и Джеймса Фенимора Купера[227], нельзя числить по какому-то одному ведомству – военному, литературному, таёжному или научному. Разведчик, географ, археолог, эколог, командир спецподразделения по борьбе с хунхузами и браконьерами, лирик, мистик, этнограф, прозаик, музейщик, лингвист, орнитолог, защитник коренных малочисленных народов… – перечислять его ипостаси можно долго.
Нужен ли нам сегодня Владимир Арсеньев? По картам его никто уже не ходит, есть GPS. Наука шагнула вперёд. Может быть, практическая ценность трудов Арсеньева осталась в прошлом?
Не осталась. Целый ряд его мыслей и работ не потерял в актуальности ни грамма.
Важна и сама личность Владимира Арсеньева – интеллектуала и пассионария. Его жизнь – нечастый в России пример самореализации путём не покорения, а, напротив, оставления столицы. Его решение перевестись на восток оказалось снайперски точным. Останься Арсеньев в Европе – он не стал бы тем, кем стал, дослужись хоть до генерала.
Дорога на восток: «Мне сопутствовала счастливая звезда»
Он говорил, что стал военным «по недоразумению», но без армии Владимира Арсеньева бы не было. Взять хотя бы то обстоятельство, что географию в Санкт-Петербургском пехотном юнкерском училище ему преподавал Михаил Ефимович Грум-Гржимайло[228] – брат знаменитого путешественника Григория Ефимовича Грум-Гржимайло[229], участник его экспедиций.
Поначалу о путешествиях приходилось только мечтать. После училища подпоручика Арсеньева отправили в 14-й пехотный Олонецкий полк, в польский город Ломжу. Молодой офицер увлекался ботаникой и орнитологией, на квартире держал жаб и ящериц…
Позже он напишет в памятке сыну: «Не держись устава яко слепой стены, ибо порядки в нём писаны, а времён и случаев нет». Оттуда же: «Приводи в исполнение свои решения немедленно». Ещё: «Ни одного великого дела не совершено нерешительными людьми, стремящимися к обеспеченному успеху».
В январе 1900 года Владимир Арсеньев подал рапорт о переводе в Квантунскую область (Порт-Артур, только что арендованный Россией) или Приамурский округ. Бросается в глаза сходство биографий Пржевальского и Арсеньева: первый тоже, разочаровавшись в военной службе, добивался перевода из Польши в Сибирь и впервые прославился как географ экспедицией в Уссурийский край 1867–1869 годов.
Стремление Владимира Арсеньева идти по пятам Николая Пржевальского понятно: именно на Дальнем Востоке оставались обширные белые пятна в географии, этнографии, биологии… Земли, присоединённые к Российской империи считаные десятилетия назад, были удивительны: океан, тайга – не то сибирская, не то субтропическая, экзотические «инородцы», японо-корейско-китайское соседство… К тому же регион стал одним из полюсов глобального интереса. Не только Россия шла на восток – здесь же окапывались англичане, французы, американцы. Далёкая окраина, провинция, глушь (сегодня самолёт летит из Москвы во Владивосток больше восьми часов, а тогда дорога измерялась месяцами) – но в то же время и передовая.
В мае 1900 года рапорту дали ход. Владимиру Арсеньеву присвоили чин поручика и перевели его в 1-й Владивостокский крепостной пехотный полк.
Так уроженец Петербурга стал дальневосточником. Вторую половину своей жизни он провёл во Владивостоке, Хабаровске – и тайге. «Оглядываясь назад в прошлое, я вижу, что мне сопутствовала счастливая звезда и целый ряд случайностей, которые тогда казались мелкими… Только теперь… эти случаи оказываются как-то логически связанными друг с другом и составляют одно целое, приведшее меня к роли исследователя Уссурийского края», – вспоминал он позже.
Во Владивостоке поручик возглавил конно-охотничью команду и начал походы по краю, изучая местность и собирая данные о населении.
Проигранная в 1905 году война с Японией показала: мы плохо знаем регион. Порт-Артур пал; нужно было укреплять Владивосток, защитить уязвимые точки побережья. Генерал-губернатор Приамурья Павел Фёдорович Унтербергер[230] решил организовать экспедицию на хребет Сихотэ-Алинь с целью сбора военно-географических данных на случай новой войны с Японией. Возглавил экспедицию штабс-капитан Арсеньев, под новый, 1906 год переведённый из Владивостока в Хабаровск – в штаб Приамурского военного округа. Это был тот счастливый случай, когда сошлись интересы государства и личные устремления офицера. Именно с первой большой экспедиции 1906 года начался тот Арсеньев, которого мы знаем. Не ограничиваясь выяснением вопросов военного характера, он собирает и отсылает в столицу зоологическую, энтомологическую, археологическую коллекции. В этом же походе на реке Тадушу (Зеркальная), в черте нынешнего посёлка Кавалерово, ему встретился гольд, по-современному – нанаец Дэрчу Одзял (или Очжал) – основной прототип Дерсу Узала.
В 1907 году Владимир Арсеньев предпринимает вторую большую экспедицию по Приморью. Два этих похода дали ему материал для самых известных книг – «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала».
В 1908 году офицер отправляется в «Юбилейную» экспедицию (имелось в виду пятидесятилетие присоединения Приамурья к России) на север Уссурийского края. Из похода шлёт корреспонденции в хабаровскую газету «Приамурье». Это были первые литературные опыты Владимира Клавдиевича, адресованные широкому читателю, – позже эти заметки легли в основу книг «В горах Сихотэ-Алиня» (после 1912) и «Жизнь и приключения в тайге» (1912). Экспедиция 1908–1910 годов была самой долгой, важной и сложной. Отряду Арсеньева пришлось пережить длительную голодовку и даже съесть собственных собак.
Первобытный литератор, или Арсеньев как жанр
Книги Владимира Арсеньева – не самое лёгкое чтение.
После советско-китайского конфликта 1969 года на острове Даманском с карты Приморья исчезли почти все нерусские названия, которыми изобилуют тексты Арсеньева – китайские, нанайские, маньчжурские… Его книги к тому же переполнены специальными сведениями – от минералогии и зоологии до этнографии и ботаники. Характерная цитата: «Уссурийская тайга – это девственный и первобытный лес, состоящий из кедра (
Порой кажется, что Владимир Арсеньев механически, как робот, заносит в дневник всё, что видит и чувствует. Вот китайцы угощают его осьминогом – и он не просто ест, но отмечает: на вид мясо белое, на ощупь – упругое, на вкус похоже на грибы. Вот Арсеньев заболел животом, и китаец-проводник предложил ему лекарство с опиумом. Исследователь чуть не умер от «передоза», – но и тут старательно фиксировал свои ощущения. Впечатление биографа Арсеньева Игоря Сергеевича Кузьмичёва от изучения дневников путешественника 1906 года: «Когда теперь перелистываешь эти толстые с клеёнчатыми корочками тетради, когда вглядываешься в чёткий, разборчивый почерк и рассматриваешь многочисленные рисунки, профили, ландшафтные схемы, аккуратно выполненные в цвете, чувствуешь себя очевидцем сосредоточенного поиска, однообразного, казалось бы, в своей будничности, и понимаешь, что человек, способный систематически вести такие дневники, наверняка обладал недюжинной волей».
Иногда говорят, что педантизм и аккуратность достались Владимиру Арсеньеву от деда-немца. Однако этот самый дед – Фёдор (Теодор) Готмайер (Гоппмайер) – по происхождению был, как выясняется, не немцем, а голландцем и к тому же, по данным биографа Арсеньева Анны Ивановны Тарасовой, «легкомысленным, пьющим и очень ленивым человеком… Любимым его занятием было лежание на диване с трубкой». Владимир Арсеньев – явно не в него.
Сама фамилия «Арсеньев» появилась, можно сказать, случайно. Отец путешественника Клавдий Арсеньев был внебрачным сыном вышеупомянутого тверского мещанина Фёдора Готмайера и крепостной крестьянки Аграфены Филипповны – дворовой генерал-майора, героя Бородинского сражения Николая Ивановича Ладыгина[231]. Незаконнорожденного крестил дворовый человек Арсений Тимофеев сын, отчего мальчику и дали фамилию «Арсеньев».
Возвращаясь к особенностям арсеньевского стиля, скажем о том, что при всей сдержанности и строгости Владимир Арсеньев отнюдь не бесстрастен. Это не сухой наблюдатель, а лирик: «…У облаков, столпившихся на западе, края светились так, точно они были из расплавленного металла…»; «Я смотрел, как очарованный. Выше всех были орлы…»; «Я… стал любоваться природой»; «Так и казалось, что вот-вот откуда-нибудь из-за пня выглянет маленький эльф в красном колпаке, с седою бородою и с киркою в руках»; «Каким затерявшимся кажется человек среди этих скалистых гор, лишённых растительности!»; «Угасающий день нагоняет на душу чувство жуткое и тоскливое»; «На гладком льду иней осел розетками. Лучи солнца играли в них, и от этого казалось, будто по реке рассыпаны бриллианты»… Таких фрагментов множество («Всё, что написал В. К. Арсеньев, – это поэма», – говорил лирик Арсений Несмелов). А потом – опять километры латыни и терминов, как будто Арсеньев спохватывается: он – не поэт на прогулке, а командир отряда солдат. Поэтому книги его напоминают гибрид поэтического сборника с учебником.
Владимир Арсеньев был по-настоящему интеллигентным человеком. Однажды китайцы в тайге даже приняли его за писаря, а начальником сочли хорунжего Анофриева, который «постоянно кричал на них, ругался и гнал из чистой половины в помещение для рабочих». Самого Арсеньева кричащим и ругающимся представить сложно. На отдыхе он читает стрелкам сказки Пушкина и «страшные повести» Гоголя. Празднует с ними Рождество, для чего специально захватил в тайгу хлопушки и золочёные орехи…
Владимир Арсеньев писал на стыке художественной прозы и документалистики, науки и литературы. В этом – и сила его, и слабость. Были прозаики мощнее, были сильнее учёные. Уникальность Арсеньева – в синтезе изящной словесности, документа и личного опыта. Можно сказать, что Арсеньев – это жанр. Проницательный Михаил Пришвин назвал Арсеньева «первобытным литератором», а его прозу – «реликтом», потому что «её движение есть движение самой природы».
Интереснейший вопрос – степень беллетризации в книгах Владимира Арсеньева. Порой их считают минимально обработанным полевым дневником, но это далеко не так. Арсеньев осознанно преодолевал документ, взлетая к вершинам художественной философской прозы. Оставаясь безукоризненно точным в описаниях, он понимал: литературное произведение строится по своим, особым законам. Взять хотя бы образ Дерсу Узала. Реальный Дэрчу, как показывает филолог Алексей Валерьевич Коровашко в книге «По следам Дерсу Узала», серьёзно отличался от своего литературного двойника. Последний – образ собирательный, более того: в нём есть многое от автора. Это безошибочно угадал тот же Пришвин: «В Арсеньеве было больше Дерсу, чем в диком гольде».
Ещё в 1909 году Пётр Петрович Бордаков – студент-палеонтолог, спутник Арсеньева – опубликовал рассказ «Дерсу Узала», заглавный герой которого далёк от безупречности: много пьёт, курит опий, не отличается трудолюбием, может заблудиться в тайге, убил множество тигров… Арсеньевский Дерсу – другой. Это один из самых важных и в то же время самых непрочитанных героев русской литературы. Дерсу – не только «первобытный коммунист», как его аттестовал автор. Это человек, живущий в гармонии с собой и миром, обладающий развитым экологическим сознанием, критически относящийся к техническому прогрессу в отсутствие прогресса нравственного. Дерсу Узала – по-настоящему толерантный человек в самом хорошем смысле этого слова, изрядно дискредитированного сегодняшними гримасами тоталитарной толерантности.
Первые книги Владимира Арсеньева для широкого читателя – «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» – вышли в 1921 и 1923 годах во Владивостоке, но известность к автору пришла позже, когда в 1926 году оба произведения, будучи объединёнными, вышли под заглавием «В дебрях Уссурийского края». Самому Арсеньеву это издание («переработанное, несколько сокращённое и приспособленное для массового читателя») не слишком нравилось, но именно оно дало выход на большую аудиторию, получило высокие оценки Максима Горького и Михаила Пришвина. Из текста исчезли длинные наукообразные описания ландшафтов, латинские названия животных и растений… Проиграв в научной насыщенности, текст выиграл в художественности и увлекательности.
Среди предшественников и учителей Владимира Арсеньева – классики XIX века. Сохранились его выписки из Тургенева, Чехова, Горького, Куприна, Диккенса, Мопассана – описания дождя, ночи, моря, утра, птиц… В текстах Арсеньева чувствуются традиции русских путевых очерков – писателей Радищева, Пушкина, Гончарова, первопроходцев Невельского, Пржевальского, Венюкова.
Сильным и долгим оказалось литературное эхо самого Арсеньева. Его Дерсу продолжился в пришвинском Лувене, фадеевском Сарле, федосеевском Улукиткане, куваевском Кьяе, вампиловском Илье. Интересно, что в фильме «Валентина», снятом Глебом Анатольевичем Панфиловым в 1981 году по пьесе Александра Валентиновича Вампилова[232] «Прошлым летом в Чулимске», таёжного охотника Илью сыграл тувинец Максим Мунзук, ранее исполнивший заглавную роль в оскароносном фильме Акиры Куросавы «Дерсу Узала» (1975).
Об этом фильме, снятом в Приморье и отмеченном целой гроздью наград, следует сказать подробнее.
Куросава был знатоком и ценителем русской классики: снял «Идиота» по Достоевскому и «На дне» по Горькому, использовал в фильме «Жить» мотивы толстовской «Смерти Ивана Ильича», примерялся к «Тарасу Бульбе» и «Запискам из Мёртвого дома».
Переводить арсеньевскую прозу на язык кино непросто: пространные описания, терминология… Однако японский художник и философ чутко уловил сокрытое между строк. Замысел экранизировать Арсеньева появился у него ещё в 1940-х годах. Между Японией и СССР тогда не было дипломатических отношений, и Куросава подумывал снять кино на острове Хоккайдо, климатически наиболее близком Приморью. Позже режиссёр писал: «На Хоккайдо такой фильм по-настоящему не мог бы получиться. Там иные, не похожие на Уссурийскую тайгу масштабы природы. Там не мог бы жить такой человек, как Дерсу Узала. Эту картину нужно было снимать на русской земле».
В начале 1970-х годов Куросава переживал глубокий кризис. Его фильм «Под стук трамвайных колёс» провалился, режиссёр пытался покончить с собой. И вдруг – приглашение снять кино на «Мосфильме»… Сценарий цветного двухсерийного фильма написали сам Куросава и писатель Юрий Маркович Нагибин[233]. Непростым был выбор актёра на роль Дерсу. Куросава видел в этой роли своего любимого японского актёра Тосиро Мифунэ, но тот был занят. Пробовали певца-нанайца Кола Бельды[234] (исполнителя песен «Увезу тебя я в тундру», «А олени лучше» и др.), бурятского танцовщика Цыдена Бадмаева… В итоге Дерсу сыграл тувинец Мунзук, хотя к его внешнему сходству с Дерсу были претензии – грузноват для таёжника, который каждый день «сопка ходи», широколиц, тяжеловат на ногу (в первой экранизации «Дерсу Узала», снятой в 1961 году Агаси Арутюновичем Бабаяном[235], заглавную роль сыграл поджарый, сухой казахский актёр Касым Жакибаев). На роль Арсеньева Куросава взял Юрия Мефодьевича Соломина, высоко оценив работу последнего в «Адъютанте его превосходительства». Роль китайца Чжана Бао исполнил киргиз Суймонкул Чокморов.
Усы и бороды у актёров были настоящими, солдатские ремни Куросава собственноручно старил наждачной бумагой. Клал в ручей камень, чтобы течение каким-то особенным образом разбивалось о него, поправлял что-то в зарослях, подкрашивал листья, чтобы продлить золотую осень… Подобным подходом отличался Андрей Арсеньевич Тарковский[236]. Сейчас, кажется, так уже не снимают.
Натурные съёмки шли с мая 1974-го по январь 1975-го. Снимали в основном в окрестностях города Арсеньева – в Анучинском и Яковлевском районах Приморья (однажды из Анучина приехали с претензиями – кинематографисты пустили дым, изображавший туман, и потравили совхозных пчёл). Переправу через реку сняли в Ольгинском районе – на реке Аввакумовке. В мемуарах Куросава назовёт съёмки «нерестом японского лосося в русской реке».
Неторопливый, медитативный философский истерн неожиданно стал событием политическим. За несколько лет до съёмок, в 1969 году, прогремели даманские события. В Пекине фильм сочли частью «антикитайского международного заговора». «Ренегатская клика советских ревизионистов не упускает случая использовать литературу для пропагандирования своей экспансионистской политики… В сценарии не только описан ряд действий царя по оккупации китайской территории, но и обнаружилась претензия нового царя к нашей территории в настоящее время», – писали китайские СМИ. Им не нравилось, что Дерсу в фильме ругает китайцев-браконьеров, а старик-китаец кланяется Арсеньеву: «Это сделано по строгому распоряжению руководителей советской ревизионистской империи, которые хотят, чтобы современный Китай так же склонялся перед СССР». Председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов[237] писал в ЦК КПСС о том, что дело может вылиться в «довольно жгучую политическую проблему».
Действительно, в текстах Владимира Арсеньева присутствуют как антикитайские, так и антияпонские выпады. Но «Дерсу Узала» – книга о вечном. Вот и Куросава писал: «Я настойчиво выступаю против того, чтобы включить политику в этот фильм». Мастер был прав: политика слишком изменчива. Сегодня едва ли кто-то увидит в фильме антикитайский подтекст. Осталось главное: человек и его место в мире.
Учёный без диплома, или Путешествие в «Страну Удэхе»
Пехотный офицер, никогда не посещавший университета, учился на ходу.
Свои исследования Владимир Арсеньев начал с топографической съёмки, гидрографических измерений, метеонаблюдений. Область его интересов стремительно расширялась. Он вступает в Общество любителей охоты, затем – в Общество изучения Амурского края. В это же время бывший приамурский генерал-губернатор Николай Иванович Гродеков[238] создаёт в Хабаровске краеведческий музей, ныне носящий его имя, и, узнав об исследованиях молодого офицера, приказывает потраченное Арсеньевым на археологические изыскания время считать не отпуском, а командировкой с соответствующим содержанием.
В 1905 году Владимир Арсеньев пишет «Отчёт о деятельности Владивостокского общества любителей охоты», проявив себя как неравнодушный охотовед и эколог. В 1908-м в «Ежегоднике Зоологического музея Академии наук» вышла его статья «Наблюдения за лососёвыми Зауссурийского края». Доктор биологических наук Владимир Александрович Раков подчёркивает: Арсеньев стал пионером гидробиологии Дальнего Востока. В 1910 году он первым описал такой вид лососёвых, как сима (под местным названием «чумо»).
В 1912 году Владимир Арсеньев описал стык охотской и маньчжурской фаун и флор на севере Приморья. В 1961 году выдающийся биолог, энтомолог Алексей Иванович Куренцов[239] подтвердит правильность его выводов и введёт термин «линия Арсеньева».
Именно Владимир Арсеньев в 1913 году первым начал кольцевание пернатых в Приморье и был избран членом Русского орнитологического комитета.
В 2008 году в Петербурге благодаря лингвистам Альбине Хакимовне Гирфановой[240] и Николаю Леонидовичу Сухачёву был издан «Русско-орочский словарь» Арсеньева. Составители отметили «методичность и наблюдательность» автора, благодаря чему в научный оборот были введены новые данные об удэгейском и орочском языках. При составлении словаря Арсеньев применил собственный метод фонетической транскрипции, высоко оценённый профессионалами. К сожалению, не сохранился словарь удэгейского языка, который должен был войти в главный труд Арсеньева – «Страну Удэхе»; известно, что этот словарь включал четыре части – разговорный язык, шаманский, поэтический и сказочный.
Владимир Арсеньев глубоко интересовался прошлым региона. В «Материалах по изучению древнейшей истории Уссурийского края» (1912) он вслед за Николаем Пржевальским пытается реконструировать средневековые события, достоверных данных о которых нет: предполагает, фантазирует, живописует…
Николай Пржевальский писал: «Между нынешним скудным населением не осталось даже никаких преданий о тех временах… В глубоком раздумье бродил я по валам укреплений, поросших кустарником и густой травой, по которой спокойно паслись крестьянские коровы. Невольно тогда пришла мне на память известная арабская сказка, как некий человек посещал через каждые пятьсот лет одно и то же место, где встречал попеременно то город, то море, то леса и горы и всякий раз на свой вопрос получал один и тот же ответ, что так было от начала веков». Арсеньев принял эстафету. В Приморье остались древние укрепления, дороги, плотины, отводы рек. Каменные кладки разрушились и поросли дубами, успевшими сгнить, на их месте выросли и одряхлели новые – значит, городищам около 600 лет. Здесь жили народы, между ними шли ожесточённые сражения. Пользуясь всеми доступными источниками, рассказами инородцев и своими наблюдениями, Арсеньев строит хронологию истории Приморья: «С половины VII века в Маньчжурии и на берегах Великого Океана, в том числе и в южной части Уссурийского края, возникает культурное царство Бохай под корейским влиянием…» В начале Х века это царство сокрушают «кидане», Маньчжурия возвращается в полудикое состояние. В начале XII века племя чжурчжей строит Золотую империю Цзинь, век спустя её разоряют монголы. Край приходит в запустение, и лишь в XIX веке здесь появляются китайцы и русские.
В 1905-м закончилась неудачная для России Русско-японская война. Ожидалась следующая. Интерес Владимира Арсеньева был не только личным и научным, но и военным и политическим. Русские пришли в Приморье всего полвека назад – надо было понять, что их здесь ждёт. Очарованный странник-офицер пытался расшифровать сигналы тревоги, слабо мерцавшие из прошлого. Обоснованность интереса Арсеньева к уссурийской старине позже подтвердил выдающийся археолог академик Алексей Павлович Окладников[241]: «Древняя… история Приморья… имеет вовсе не узкий, не локальный, чисто краеведческий интерес, в ней скрыто множество важных с всемирно-исторической точки зрения событий и проблем. Недаром же этот богатый и щедрый край нашей Родины лежит у одного из двух величайших океанов, где сходятся пути из далёкой Юго-Восточной Азии и островного мира Тихого океана с путями, ведущими вглубь Азиатского материка, в степи Монголии и в сибирскую тайгу».
Огромная тема, для которой не нашлось соразмерных летописцев, – заселение Дальнего Востока крестьянами из Центральной России, с Украины, из Белоруссии, Сибири. Первые переселенцы ехали в Приморье месяцами и годами. С 1880-х годов действовала пароходная линия Доброфлота Одесса – Владивосток, в начале ХХ века построили Транссиб. Переселенцы попадали в приморскую тайгу, где гуляли тигры, извивались лианы, росли виноград и пробковое дерево. Одни думали найти здесь обетованный рай – заветное Беловодье, другие везли с собой камни в качестве гнёта для капусты – вдруг в той земле даже камней нет…
Дальневосточного «Тихого Дона» обо всём этом так и не появилось, хотя тему разрабатывали ряд авторов, включая Александра Фадеева, Ивана Басаргина, Николая Задорнова. Множество сюжетов ненаписанных романов о русских судьбах рубежа XIX – ХХ веков рассыпано и по арсеньевским страницам.
Например: река Арзамасовка, посёлок Фудин. Здесь живут четыре семьи – «самые первые переселенцы из России». «Привезли их сюда в 1854 году и высадили в заливе Ольги, предоставив самим устраиваться кто как сможет». Поселились у моря, потом откочевали в долину Вай-Фудина. Хлеб смыло наводнением. Нанялись работать к китайцам за фунт чумизы в день. Старики долго не могли привыкнуть к новым местам, зато молодые приспособились, занялись охотой. Некрасов, пишет Арсеньев, воспел крестьянина, убившего 40 медведей, а здешние братья Пятышкины и Мякишевы убили каждый более 70 медведей. «Затем следуют Силины и Воровы, которые убили по нескольку тигров и потеряли счёт убитым медведям». Некто Кашлев, «Тигриная Смерть» – среднего роста, сухощавый, застенчивый мужичок: «Убить зверя нетрудно, ничего хитрого тут нет, хитро его только увидеть…» Есть и такие, кто ловит тигров живьём.
Крестьянин Пятышин открыл в Ольге торговлю, но, будучи добрым и доверчивым человеком, раздал в кредит весь товар и разорился. Занялся рыбалкой – унесло невода. Добывал морскую капусту – рабочие-китайцы получили задаток и разбежались. Взялся за лес – смыло наводнением. Начал строить кирпичный завод – сбыта не было. Ломал мрамор, выжигал известь, строил дома, снова рыбачил… «Ни на кого не жаловался, винил только судьбу и продолжал с ней бороться».
Сам Арсеньев считал главными направлениями своей научной работы этнографию и археологию. Его учителями и корреспондентами стали такие заметные учёные, как этнограф Лев Штернберг, флорист Николай Александрович Пальчевский[242], генерал-губернатор Приамурья Николай Львович Гондатти[243] (он был и этнографом), археолог Пётр Кузьмич Козлов[244], географ Григорий Николаевич Потанин[245], этнограф и литератор Елпидифор Иннокентьевич Титов[246]… Человеку без академического образования и учёной степени, Арсеньеву было особенно важно профессиональное признание. Вот почему он так болезненно переживал выпады Альберта Николаевича Липского[247] (он же Григорий Дмитриевич Куренков) – «этнографа в штатском», участника одного из походов Арсеньева и яростного его недоброжелателя.
Всерьёз об Арсеньеве как об этнографе заговорили после экспедиции 1908–1910 годов и поездки в Петербург, где сообщениями Владимира Клавдиевича заинтересовались видные учёные – Пётр Петрович Семёнов Тян-Шанский[248], Василий Васильевич Радлов[249], Сергей Фёдорович Ольденбург[250], Юлий Михайлович Шокальский[251]. Арсеньева избрали действительным членом Императорского русского географического общества (ИРГО), причём рекомендации дали секретарь общества географ Андрей Андреевич Достоевский[252] (племянник писателя) и полиглот, этнограф, путешественник Анатолий Николаевич Гудзенко[253]. Арсеньев выступил с докладами «Китайцы в Уссурийском крае» и «Орочи-удэхе», за которые получил Малую серебряную медаль ИРГО. Штабс-капитана представили императору, осмотревшему его коллекции на выставке в Русском музее (литератор, этнограф Марк Константинович Азадовский[254] вспоминал: «Арсеньеву было приказано убрать с выставки все черепа, кости и все предметы, связанные с культом погребения, так как Николай II терпеть не мог всяких упоминаний о смерти»).
Этнографические интересы Владимира Арсеньева не ограничивались Приморьем – он хотел распространить свои исследования до островов Ледовитого океана. Но всё-таки главным делом своей жизни учёный называл «Страну Удэхе». Эта монография потеряна; таинственное исчезновение рукописи породило множество гипотез и домыслов.
Только в 2017 году краевед и журналист Иван Николаевич Егорчев[255], много лет изучавший наследие Арсеньева, обнаружил в архиве Общества изучения Амурского края (ОИАК) коллекцию негативов и фотоснимков с изображениями атрибутов шаманского культа, элементов удэгейского костюма, предметов быта коренных дальневосточников. На обороте карточек арсеньевским почерком были написаны названия изображённых предметов на двух языках – русском и удэгейском. Появилось предположение: эти снимки Арсеньев готовил в качестве иллюстраций для книги «Страна Удэхе». Вероятно, утраченный труд был им завершён или почти завершён. На некоторых из найденных в ОИАК снимков указаны номера страниц рукописи, к которым они должны были относиться: 1179, 1183… Значит, труд уже готовился к вёрстке?
Ещё в 1926 году Владимир Арсеньев выпустил брошюру «Лесные люди удэхейцы», в предисловии к которой писал, что это «краткое и популярное изложение большого труда “Страна Удэ(he)”», над которым он работает уже 25 лет и который намерен издать «в ближайшем будущем». В 1928 году писал востоковеду, историку Николаю Васильевичу Кюнеру[256]: «Все мои предшествовавшие работы и статьи являются не более как подготовительными материалами для основной моей работы “Страна Удэхе”. Эта монография – цель моей жизни. Если бы мне не удалось её издать, я счёл бы это большой личной катастрофой. За 27 лет мне удалось собрать такие материалы, которые уже вновь собрать не удастся».
«Страна Удэхе» должна была представлять собой этнографическое исследование в двух томах, включая русско-удэгейский словарь. Рецензентом согласился выступить Лев Штернберг, Владимир Арсеньев просил его стать и редактором. Однако в 1927 году Штернберг скончался. «Свою работу “Страна Удэхе” я намерен посвятить памяти Л. Я. Штернберга», – сказал Арсеньев в мае 1928 года на собрании в честь учёного. Искал ли он других редактора и рецензента для своего
В письме, датированном 27 июня 1930 года (за два с небольшим месяца до смерти), Арсеньев сообщал профессору Фёдору Фёдоровичу Аристову[257]: «Если я проживу ещё несколько лет и если я закончу три научных труда: 1) Страна Удэхе 2) Древности Уссурийского края и 3) Теория и практика путешественника, я не буду жалеть жизнь, не буду цепляться за неё…»
Не успел.
Предположительно, рукопись «Страны Удэхе» пропала при аресте вдовы Арсеньева. Соседка Арсеньевых утверждала: сотрудники НКВД при обыске вывезли из квартиры 19 мешков с документами.
Литературовед Александр Лобычев предполагал, что рукопись могли изъять не случайно, «до кучи», а осознанно: «В 20—30-е годы в Сибири и на Дальнем Востоке шла целенаправленная борьба с шаманскими культами и конкретно с самими шаманами – их арестовывали, сажали в лагеря, а предметы шаманских обрядов конфисковывались или просто уничтожались». Работа Владимира Арсеньева могла быть сожжена, как, к примеру, изъятая в те же годы при аресте уроженца Владивостока, футуриста Венедикта Марта рукопись его романа «Война и война». С другой стороны, есть примеры находок манускриптов, считавшихся утраченными. Может, и «Страна Удэхе» до сих пор пылится в каком-нибудь архиве?
У потерянной рукописи обнаружился немецкий след. В 1956 году в Дармштадте вышел труд «Лесные люди удэхе» («Die Waldmenschen Udehe. Forschungsreizenin Amur– und Ussurigebiet»). Высказывалось предположение, что это и есть пропавшая работа Владимира Арсеньева или что эта книга как минимум создана на основе его рукописи. Автором данного труда указан некто Фридрих Альберт. За этим псевдонимом скрыт российский исследователь немецкого происхождения Фёдор Альбертович Дербек[258]. Он учился в Петербурге, служил на флоте, потом в госпитале (был военным врачом). Начало ХХ века встретил во Владивостоке. Участвовал в работе Гидрографической экспедиции Восточного океана, изучал быт коренных народов, увлёкся местными фауной и флорой. Написал ряд научных работ, подружился с Арсеньевым, вступил в Общество изучения Амурского края и даже избирался директором музея ОИАК.
Известно, что Фёдор Дербек посещал Владимира Арсеньева на его владивостокской квартире незадолго до смерти учёного. Нельзя исключать, что Арсеньев передал рукопись «Страны Удэхе» Дербеку – для ознакомления, рецензирования, публикации или ещё в каких-либо целях. Вскоре после этого Дербек эмигрировал в Германию, где впоследствии и скончался – предположительно, в 1945 году, хотя по этому вопросу есть разночтения. Вероятнее всего, упомянутая книга вышла в Дармштадте уже после его смерти. Кто готовил её к печати, какова была воля Дербека и Арсеньева на этот счёт – неизвестно.
Изучение труда Фёдора Дербека показало: это не «Страна Удэхе» Владимира Арсеньева. Однако автор постоянно ссылается на Арсеньева, приводя, в том числе, не известные российским исследователям цитаты из него. Так что, возможно, у Дербека всё-таки была арсеньевская рукопись, которую он в той или иной степени использовал. В предисловии Дербек пишет: «Никто другой не сделал таких обширных наблюдений, как Арсеньев, и я воспринял это как завещание – собрать воедино устные и письменные сведения друга, который умер у меня на руках («на руках» – это, видимо, фигура речи. –
Сам Фёдор Дербек не имел опыта этнографических исследований, достаточного для создания столь объёмной работы. Он написал много статей по биологии, одну по археологии и всего одну по этнографии – о медвежьем празднике у нивхов. В предисловии к «Die Waldmenschen Udehe…» он прямо говорит: «Я посещал этих аборигенов (удэгейцев. –
Нельзя исключать, что один экземпляр «Страны Удэхе» был изъят чекистами при обыске, а другой попал в Германию. Уцелел ли сегодня хоть один? «В тонких мирах, куда отправляются удэгейские шаманы, своя география, флора и фауна, так что вполне возможно, что Владимир Клавдиевич, отправляясь в своё последнее путешествие, захватил рукопись с собой – дополнить новыми материалами о стране Удэхе. Вот доработает – и вернёт», – писал Александр Лобычев в своей последней статье.
Национальный вопрос
Интерес Арсеньева к этнографии был не только академическим, но и прикладным. Национальный вопрос прямо увязывался с политикой.
Наиболее полное высказывание Арсеньева на эту тему – «Китайцы в Уссурийском крае» (1914). Это ещё не «худлит», но уже не сухой отчёт. Здесь мы видим сплав документа и лиричности, замешенный на личном опыте, – характерная черта арсеньевского стиля.
Коренных приморцев – нанайцев, удэгейцев, орочей… – Владимир Арсеньев называл, как было принято тогда, «туземцами» или «инородцами». Были ещё «тазы» – окитаившиеся инородцы. Местных китайцев называли «манзами». Не ведая о политкорректности, Арсеньев мог позволить себе быть вполне откровенным.
Китайцев он, прямо скажем, не жаловал. И потому, что они порабощали инородцев, и из-за хищнического отношения к природе, и по геополитическим мотивам.
Уссурийский край для государственника, офицера Владимира Арсеньева – потенциальный театр военных действий (подразумевается неизбежный конфликт с Японией) и «буфер, выдерживающий натиски жёлтой расы». Предрекая новую войну и возможную оккупацию Приморья, Арсеньев утверждал: «Китайцы безусловно должны быть обезоружены. С открытием военных действий с Японией иметь кругом скрытого врага – китайцев, вооружённых отличными ружьями, – это вопрос, над которым надо подумать».
По тем же причинам он настороженно относился к японцам: «Все японцы, приезжающие на русское побережье для хищнической ловли рыбы, – шпионы в большей или меньшей степени». В подтверждение Владимир Арсеньев приводит со слов старообрядцев такую, например, историю: до войны 1904–1905 годов в районе реки Амагу (Амгу, Тернейский район Приморья) из года в год рыбачил и расспрашивал местных жителей о том о сём православный японец Григорий Андреевич. С началом войны он исчез, а другие японцы рассказали: он служит в армии в чине майора.
Что ещё интереснее, Владимир Арсеньев настороженно и прохладно относился к староверам, считая, что в случае войны они в лучшем случае (!) займут нейтралитет по отношению к японцам.
Зато надеялся на «инородцев», предлагая использовать их на войне: «Это природные разведчики, это лучшие лазутчики, каких можно только себе представить и какими никогда не будут наши русские крестьяне-переселенцы». Великая Отечественная доказала: таёжные охотники умеют не только метко стрелять, но и грамотно «скрадывать» противника, маскироваться, выбирать позицию. Такие герои-снайперы Великой Отечественной, как эвенк-хамниган Семён Номоконов (подтверждённый счёт – 368 вражеских солдат и офицеров), якут Фёдор Охлопков (429), бурят Арсений Етобаев (356 человек и два самолёта), нанаец Максим Пассар (237), подтвердили правоту Арсеньева.
Как пишет Арсеньев, до 1906 года русская власть в Приморье фактически не распространялась дальше долины Уссури и залива Святой Ольги на восточном побережье Приморья. На остальном пространстве края «сыны Поднебесной Империи царили полновластно, жили самостоятельно по своим законам, а инородцы находились у них в полнейшем рабском подчинении». Китайцы, пришедшие в Приморье уже после присоединения края к России, закабаляли инородцев, подсаживали их на спиртное и опий. «Китайцы отняли у тазов женщин и разделили между собою как движимое имущество»; «Китайцы… являются полными хозяевами реки; туземцы забиты и, как везде, находятся в неоплатных долгах» – подобных пассажей у Арсеньева множество.
Позже, когда Россия прочнее обосновалась на Дальнем Востоке, китайцы перешли к тактике «мягкой силы»: «Стали устраивать среди инородцев свои школы… Дети изучают китайские иероглифы… Учитель учит их этике, знакомит их с историей Китая, ни слова не говорит о России или говорит о ней то, что не надо…» В итоге инородец, пишет Владимир Арсеньев, «на всё… будет смотреть китайскими глазами. То, что должны были сделать русские, сделали китайцы».
Поделиться книгой: