Я Распутин

Стрельба закончилась. Со всех сторон набегали городовые, солдаты и дворники. Прохожие пытались побить пойманных нами, но полицейские разогнали доброхотов и потащили нас в участок.

Мимо лежавших на земле трупов жандармов и боевиков, растерзанной кареты, бившихся в судорогах лошадей, мимо засыпанного осколками стекла пятачка.

— Посмотрели дом… — протянул Стольников, как только мы вышли из полиции.

За час с нас сняли показания, переписали имена-фамилии и где проживаем, велели из города не отлучаться. Двух помятых боевиков упрятали в каталажку, но самый фурор случился, когда открыли небольшой кожаный баул. Внутри, в тканевом мешочке лежали золотые монеты. Много, несколько сотен. Такое богатство мимо прошло, да что уж теперь.

Но был от визита в полицию и плюс. На дознание в околоточный участок примчался сам Владимир Гаврилович Филиппов — начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга. Раскормленный «морж» со свисающими щеками. Его начальственный рык прибавил скорости полицейским, а мы были удостоены благодарственного кивка. Под это дело я попросил выдать разрешение на Браунинг. Филиппов сначала поморщился, но как только увидел записку от Николая с царским вензелем, сразу подобрел. В участке уже были чистые бланки градоначальника на оружие, так что оформление документов не заняло много времени.

— Помолиться бы за убиенных, — нерешительно предложил капитан, когда мы вышли на улицу и вдохнули морозный питерский воздух.

— Правильно мыслишь, только где тут церковь?

Вдалеке как раз тренькнули колокола Троицкого собора.

Глава 5

Здоровый дьякон в широкой хламиде поднял правой рукой парчовую ленту и забасил:

— Вся святыя помянувше, вновь и вновь миром Господу помолимся!

— Господи, помилуй! — вступил хор.

— О принесенных и освященных честных дарах Господу помолимся!

— Господи, помилуй!

Вот тоже задачка. Я же ни порядка, ни текста служб толком не знаю, Часослов, что ли, купить. Уровень моей, так сказать, христианской культуры ужасающе низок по сравнению даже со средним здешним прихожанином. Он-то, по крайней мере, знает в каком месте надо креститься, а мне приходится косить глазом на молящихся и повторять, маскируясь неторопливостью и размеренностью жеста.

— О избавлении нас от всякия скорби, гнева и нужды Господу помолимся.

— Господи, помилуй!

— Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас. Боже, Твоею благодатию.

— Господи, помилуй!

Народу было не так чтобы много, середина дня, но очень разного, от классических старушек до крепких краснорожих молодцев. Было несколько небольших групп солдат, скинувших при входе круглые барашковые шапочки, как у Меньшикова в «Сибирском цирюльнике». Служивые быстро разошлись к разным иконам, уверенно так, по хозяйски, видно, не первый раз здесь.

Заскочил мальчишка-разносчик, воткнул копеечную свечку у иконы и торопливо, шевеля губами, читал молитвы. О чем? Милый дедушка, забери меня обратно?

Или вон, молодой парень, явно, деревенский, с мешками, в драном тулупчике, бьет поклоны перед иконой. На ней — святой и косой крест, наверное, Андрей Первозванный.

Ой! Ну и локоть у Стольникова, второй раз уже так поддает, что дыхалку перехватывает. Надо отучить его от этой привычки, мужик он здоровый, не ровен час ребра мне поломает. Я придержал руку Никодима и вопросительно дернул подбородком.

— Вон, у Первозванного… — зашептал капитан.

— Парень?

— Ага, тот самый.

— Какой тот самый?

— Что постромки вязал.

Я пригляделся — и точно, это был тот дерганый извозчик, которому я грозил пальцем.

— Сдается мне, он из бунтовщиков, что на карету напали, — продолжал Стольников.

— Пошли поближе.

Через минуту мы встали позади парня. Молился он истово, а когда дьякон возгласил «Прощения и оставления грехов и прегрешений наших у Господа просим» и хор запел «Подай, Господи!», прямо затрясся в рыданиях.

Я положил ему руку на плечо.

Парень вздрогнул, повернулся и его глаза расширились от ужаса. Он было дернулся от меня, но там его придержал капитан.

— Плохо тебе, паря?

Он обмяк и закивал, размазывая слезы по щекам.

— Поди, за убиенных молишься?

О заплакал еще пуще.

— Мы тоже. Спастись хочешь?

— Да! — и столько веры и надежды было в этом «да», что я сразу понял — парня бросать нельзя.

— Соединение веры и причастие Святаго Духа испросивши, сами себя, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим!

— Тебе, Господи!

Из церкви вышли вместе.

* * *

— Что делать-то думаешь, паря?

— Не знаю, — он шмыгнул носом и потупился. — Один я.

— Звать как?

— Дрюня. То есть Андрей.

— Жить есть где?

— Теперь нету. Домой нельзя, ищут небось, а там мама и сестры.

— Ну так сам дурак, зачем в такое дело полез?

— Несправедливость не люблю. Эксплуататоров. И за отца отомстить.

— Так кто же ее любит? Только такое дело, справедливость у каждого своя. Тебе вон справедливо, чтобы семья хорошо жила, крестьянину — чтобы урожай был, да недоимки не тянули, купцу — чтобы товар выгодно продать. Вы же что за справедливость считаете, отнять и раздать всем?

Дрюня кивнул.

— Ну так сам прикинь, вот есть миллионщик, сто миллионов у него.

От такой колоссальной суммы даже Стольников обомлел и крякнул в кулак.

— И вот поделим на всех в Рассее, сколько нас народу, миллионов сто пятьдесят? Сам посчитаешь? Вот! — продолжил я, увидев по Дрюниному лицу, что он свел баланс. — Меньше рубля на нос, оно того стоит?

— Так миллионщиков не один в стране!

— Правильно, но сколько их? Меньше тысячи, и не у каждого сто миллионов, у большей части по миллиону-два. Но пусть все разделим и каждому рабочему или крестьянину по тыще рублей достанется.

Это уже была представимая сумма и Дрюня вполне знал, что с ней можно сделать.

— Так одежды накупить, книжек, еды, машинку там швейную…

— Ага, и каждый точно так подумает. А где сто пятьдесят миллионов машинок взять, а? И книжек на столько народу кто напечатает? И одежды нашьет?

Дрюня подумал, повспоминал читанные брошюрки и сказал:

— Так надо эксплуататоров прогнать и самим все сделать!

— А ты умеешь? Или товарищи твои, они знают, как фабрикой управлять? Вот, видишь, без опытных людей никак. И пусть у твоих ксплотаторов будет добра впятеро, вдесятеро, главное, чтобы у каждого в России были книжки, одежда, да еды вдоволь! Делить и отнимать просто, а вот попробуй складывать да умножать. И уж совсем худо, когда из-за идеек разных людей убивать начинают. Ума на то много не надо, а творение Божье жизни лишать — душу свою губить. Вот представь, коли твои товарищи всех богатеев поубивают и своего добьются, как ты с душегубами рядом жить будешь?

Дрюня даром что рот не разинул:

— Вы прямо как мой отец говорите…

— Ну, значит умный человек был твой батя. Ладно, что с мешками делать думаешь? Ну теми, что с кареты взяли.

— Забирайте, — страдальчески поморщился парень. — Видеть их не могу, кровь мерещится.

— Ништо, отчитаем, очистим и на такое дело пустим, чтобы у каждого хорошая жизнь была! Ты как, согласный?

Андрей облегченно кивнул.

В бауле лежали пачки четвертных билетов, но была пачка пятидесятирублевок и несколько пачек десяток, а также пятерки и трешки. Когда пересчитали — ахнули. Триста шестьдесят две тысячи рублей.

* * *

Дом удалось найти не сразу, посмотрели мы четыре или пять. Теперь, когда денег было реально много, надо было брать «на вырост», под будущую организацию. А показывали нам либо очень маленькие, либо очень большие дома. Мы было отчаялись, но Никодим вычитал в газете о распродаже винного склада с лавкой и потащил смотреть. Я было засомневался — продают-то не дом, но Стольников убедил меня, в конце концов, кто из нас здешнюю коммерцию лучше знает?

Здание понравился сразу — три этажа, с большущей винной лавкой на первом и здоровенным подвалом под бочки. Вход в лавку, вход в подвал, вход в контору, вход в квартиры — чисто лабиринт. А, еще черный ход! Вот и хорошо, вместо лавки сделаем зал для собраний, а в подвал… а типографию поставим. Надо же нам печатать воззвания, да прокламации. Может и собственную газету…

На собственный двор, выходили торцовые стены двух соседних зданий, в промежутках — крепкий забор высотой метра три. Две калитки, обитые железом, здоровенные висячие замки. Каретный сарай, конюшня — битюгов и повозки уже продали. Дровяной склад.

— Что скажешь, Григорий Ефимович?

— Пойдет.

И капитан ринулся в бой. Хозяину было уже крепко за семьдесят, сыновей не случилось, зятьям бизнес передавать не хотел наотрез, а сам уже не тянул. И надумал все распродать, уехать в родную деревню под Архангельском, а дом сдавать.

— Так Василий Михайлович, этож сколько возни будет! — вился вокруг Стольников. — Смотри, чини, деньги с нанимателей собирай.

— На то управляющий будет, — ответствовал старец, но к доводам капитана прислушивался.

— Э, управляющие дело такое, без хозяйского пригляду блудить начинают, больше не об деле, а о своем кармане думают. Ей-ей, одна морока выйдет. Вот если б вы в Питере остались — другое дело, свой глазок — свой смотрок.

И уломал. Дед подумал, почесал в затылке, припомнил всякие случаи из своей долгой жизни и буквально хватил шапкой оземь.

И начал торговаться. С жаром, страстью, с артистизмом. Впрочем, Никодим ничуть не уступал и я, как завороженный, смотрел на это представление истинных мастеров торга. Они сходились, почти били по рукам, расходились, выискивали умопомрачительные резоны поднять или сбить цену, взывали к совести друг друга, к Богу и, похоже, сами наслаждались этим спектаклем.

Через час, наверное, дед сдался.

— Уморил, ох уморил, черт языкастый. Где ж так выучился?

— Так капитан я, торговый.

— Тогда ясно. Ну-с, пожалуем к нотариусу, честь честью купчую подпишем. Но магарыч с тебя! — оставил за собой последнее слово хозяин.

— Коли магарычи выпиты, то и дело покончено, — согласился Стольников.

У нотариуса все оформили довольно быстро, перед подписанием я взял прочесть составленную бумагу.

Так, я, такой-сякой гильдии купец… продал покупщику, торгового флота капитану… принадлежащий мне дом с дворовыми постройками и подвалом… имущество свободно от запрещения… Деньги выплачены сполна и мной получены…

Юридический язык Российской империи был ничуть не проще такового же Российской Федерации. Я наморщил лоб и выдавил показавшийся мне важным вопрос:

— Надо бы указать, на основании чего продавец владел имуществом.

И тут как органчик включился.

— Мнение, что неуказание в купчей акта укрепления, по которому имение дошло к продавцу, есть неправильное, — загнусил нотариус, — ибо, как истекает из систематического толкования статьи 1426, она относится к обрядовой стороне совершения купчей крепости, причем купчая отнюдь не должна содержать в себе под страхом недействительности все изъяснения, указанные в статье, а лишь «может» содержать таковые.

Ух, силен! Это он на одном дыхании выдал, и наизусть!

Покупку обмыли в близлежащем трактире. И чего дед жаловался, что дела вести тяжело? Вон, водку как молодой, стаканами пьет, мне не угнаться… Почему это не угнаться? Грише Новинскому да, не получится, а Гришке Распутину запросто. И я замахнул стакан не отрываясь.

Получили мы ключи и пошли осматривать приобретение. Вместе с домом нам достались два рыжих кобеля неизвестной породы, собственный колодец, несколько саженей дров.

Но стоило зайти с парадного входа, как меня шибанул винный запах. Оно бы и ничего, но сюда будет приходить много людей — сразу найдутся доброхоты, будут нашептывать царю и царице: «Старец хлещет, как не в себя, весь дом провонял».

— Ништо, Григорий Ефимович, — выручил Стольников, — способ известный, сперва мыла настругать в горячую воду, да отдраить все, а потом нашатыря тоже в воду и по второму разу. Ну и проветрить.