Помоги проекту - поделись книгой:
Рэй Олдридж. Ее достоинства.
Я помню тот момент, когда влюбился в жену Мартина Юнга. Это случилось внезапно и наверное, лишь поэтому я оказался настолько уязвим, настолько неподготовлен.
Задержавшись допоздна на работе, я держал путь сквозь опустевшие лаборатории Юнга. Я нес стопку важных документов. Мне нужен был самый главный из них, тот, который визировался личной печатью Юнга. Я ожидал найти его в его кабинете; он был человеком, относившимся без почтения как ко времени, так и к разным ограничениям, с которыми сталкиваются обычные люди.
Мои мысли были не о работе; я думал о Дане.
— Тебе же все равно, чем я занята? — сказала мне моя жена, вчера, во время ночной части нашего вечного спора. — О, я знаю, Томас, ты здесь; да, вот ты тут находишься, но тебя здесь нет.
Не знаю, как реагировать на подобное заявление. А кто-нибудь знает?
В личных апартаментах Юнга толстая стальная дверь была слегка приоткрыта. Она сместилась от моего прикосновения, дальше, в темноту.
Я колебался лишь мгновение перед тем, как бесшумно проскользнуть внутрь, хотя и знал, что нарушаю правила «PsychDyne». Я сочинил себе оправдания. О, скажу я, это вы здесь. Просто дверь была открыта, и я подумал, что кто-то вломился…
Юнг сидел перед своим видеофоном, и вполголоса разговаривал. Его, видимое в профиль, стареющее лицо, подсвеченное экраном, излучало какое-то затаенное удовольствие.
Меня удивило счастье в его голосе. Он не был счастливым человеком, хотя я никогда не мог понять почему. «PsychDyne Inc» существует лишь за счет продажи плодов его выдающегося ума. Перечень его изобретений совпадает со списком самых главных психокибов двадцать первого века: выдающийся автоанализатор Авто-Ан, автоответчик Пан-Дев с личностной матрицей, репликатор эмоциоупряжей и многое другое.
Любопытство распирало меня. Что могло вызвать столь нежную улыбку на этих холодно поджатых губах? Я бесшумно переместился за спину Юнга и увидел ее.
Как описать Джоанну Юнг? Слов недостаточно даже сейчас. Ее овальное лицо улыбалось с маленького экрана. У нее были огромные, приподнятые в уголках, светло-карие глаза. Ее волосы медового цвета ниспадали мерцающими, парящими волнами, такими ажурными, что каждая тонкая прядь, казалось, трепетала на грани того, чтобы взлететь с ее плеч. Ее рот был маленьким и пухлым, прелестным сладким цветком. Ее кожа казалась отполированной, шелковистой совершенной субстанцией, не совсем человеческой.
Холодное лезвие мягко скользнуло между ребер, нащупывая мое сердце. Моя зависть к Юнгу отвердела до ненависти. Сочетание вожделения и ненависти было самым сильным и внезапным чувством, которое я когда-либо испытывал.
У меня невольно вырвался звук и Юнг резко дернулся в кресле, сверкнув на меня глазами.
— Да Круз! Что ты здесь делаешь? — Нежность на его лице исчезла. Его глаза стали кусочками раскаленного черного камня.
Я почти не отреагировал. Я все еще разглядывал ее; я не мог отвести взгляд. Она заметила меня, и заинтересованно сдвинула брови — восхитительное выражение. Колени у меня ослабли. Ее улыбка зажгла юношеский румянец на моем лице.
Юнг заметил направление моего взгляда и сдвинул свое тощее тело так, чтобы скрыть от меня экран. Его лицо подрагивало от эмоций: отчаяния, страха, невеселого черного юмора и — как ни странно — жалости.
— Убирайся. Убирайся, несчастный ублюдок… — произнес он. В его голосе проскользнул странный оттенок, напоминающий шипящий звук воды, пляшущей на раскаленном железе.
Я не отворачивался, пока он не выключил экран. Безумие, подумал я. Я потерял рассудок. Я молча вышел, позабыв о своем деле.
Я спустился на этаж с выходом и сел в свой внедорожник. Я сидел, уставившись на свои сжатые руки, не видя ничего, кроме ее лица.
Дом. Я немного постоял в фойе, глядя на вход в комнаты Даны. Там медленно пульсировал огонек красного света, сигнализируя об ее уединении. Облегчение заполнило меня; я не ощущал в себе готовности к очередной стычке.
Уединившись в своей комнате для развлечений, я пошагал взад и вперед, я сыграл в Клаку против домашнего компьютера, я хлопнул целительной Синей Комы. Но даже наркотик не смог отвлечь меня от навязчивого проигрывания сцены в кабинете Юнга. Красивое лицо женщины горело в моей памяти. Кома замедлила мои мысли, заставила каждую бредовую идею, вспухавшую в моей голове, казаться столь же неизбежной, как восход солнца.
В конце концов мой взгляд упал на Авто-Ан, лежавший в клубке кабелей на верхней полке. На ум пришла прекрасная мысль.
Я подошел к Авто-Ану, поднял его, смахнув пыль с сенсорных панелей. Этот экземпляр Авто-Ана был экспериментальной моделью, забракованной в лаборатории. Я забрал его домой, чтобы пополнить свою коллекцию игрушек.
Я отнес устройство к терминалу домашнего компьютера, подключил его к основной памяти, соединив вывод компьютера с процессорами Авто-Ана . Я сел перед экраном, надел жгут датчиков на голову и закрепил пиявку индуктора у основания черепа.
Я протянул руку и нажал кнопку загрузки.
Водоворотом закружился цвет, принимая форму моего лица. Глаза были закрыты, и я увидел свое лицо таким, каким никогда не видел его в зеркале: жесткий, темный, скрытный лик, с тяжелыми, черными бровями над глубокими глазницами. Скулы были острыми, нос как лезвие ножа, рот как беспощадная узкая линия. Наемный убийца из баррио[1], подумал я, без добропорядочных шрамов своего ремесла.
Глаза открылись, сверкнув серым цветом. Мгновение они были безучастными, невидящими; затем процессоры в Авто-Ане начали свою работу, крошечными, пошаговыми видоизменениями изображения, проверкой моей реакции, видоизменениями в другом направлении, анализом, исправлениями, в поисках самой сильной реакции. Лицо начало меняться, показывая меня самому себе.
Глаза сузились, подбородок приподнялся, рот скривился в уродливой, вызывающей улыбке и я заглянул в лицо, полное злобной самонадеянности. Раздвинутые губы обнажили неестественно острые зубы, а брови изогнулись язвительными ятаганами. Лицо стало худым, более хитрым, а лоснящийся черный волосяной покров спускался вниз по лбу заостренным торчащим пиком.
Я фактически ощутил, как моя плоть и кости переплавляются, обретая новую и более правдивую форму. Мое сердце бешено колотилось, кровь гудела у меня в висках. Я задыхался, мокрый от липкого пота. Я вскинул руки, чтобы закрыть глаза.
Через минуту я успокоился и потянулся к загрузочной кнопке.
Я подумал о женщине, всей своей силой воли загоняя образ в Авто-Ан. Когда, наконец, я посмотрел, она была там.
По милости машины она стала еще прекраснее, еще совершеннее. Она смотрела прямо на меня, с той же нежной, милой, дразнящей улыбкой.
Ее щеки окрасились нежным румянцем, ее зрачки, кажется, стали темнее и больше, ее губы приоткрылись, обнажив мелкие белые зубки. Ее полуприкрытые веки затрепетали. Ее глаза, казалось, на мгновение спрятались, а затем открылись шире, чем прежде. Влага блеснула над ее ртом, который сделался мягче и полнее.
Я почувствовал болезненную эрекцию, поерзал на своем седалище и подергал за штаны, пытаясь облегчить дискомфорт.
Когда я снова взглянул на нее, она начала меняться.
Подтянутые идеальные черты ее лица стали жестче, лишь чуть-чуть. Чудесные глаза слегка сузились, стали холоднее, менее манящими. Ее волосы потемнели, огрубели. Лицо похудело, фарфоровая кожа огрубела, на ней проявились следы времени.
— Нет, погоди, — произнес я. Изменения ускорились, и вот я уже смотрю в обвиняющие, карие глаза моей жены.
— Нет, — сказал я, прикрываясь рукой от экрана. Но отвернуться я не смог.
Лицо Даны застыло в тоске. Ее глаза наполнились слезами, рот дрогнул, тень какого-то глубокого горя накрыло ее лицо.
Даже такой, она оставалась красивой женщиной, черты ее были строги и чисты. Моя рука ударила по кнопке выключения.
Утром, направляясь в гараж к машине, я увидел послание от Даны, бесконечно прокручивающееся на компе, поперек экрана: «Я буду в саду». Пауза. «Я буду в саду». Пауза. «Я буду…».
Она потратила впустую столько своего времени на эту дурь. Она взрастила — с чудовищными усилиями — несколько жестких, как резина, корнеплодов, горстку волокнистых стручков, и немного фруктов, покрытых плесенью.
Когда я возвращался домой после долгого дня, я находил ее в саду, перепачканную и потную, с грязными до запястий руками. Или я отыскивал ее на кухне, зарывшуюся в куче старинных кулинарных пособий, в атмосфере, густой от тошнотворных запахов. Она упорно пыталась накормить меня плодами своего урожая, но я ни разу не смог себя заставить съесть их.
— Но почему? — спрашивала она меня. — Ведь это полезно, Томас. Ты только попробуй — неужели это невкусно пахнет?
— Дана. Я всю свою жизнь ел полезную, очищенную синтетику. Это… это не обработано, даже не простерилизовано! Почему тебе хочется тащить это в рот?
Она смотрела на меня и улыбалась с легкой грустью.
— Потому что это настоящее, Томас. — И убирала тарелку.
Она хотела как лучше, я знаю; она предлагала мне угощения, которые считала очень ценными. Но Дана не дала мне того, в чем я больше нуждался; она не вела себя так, как требовало ее положение. Мы больше не приглашали гостей; она могла попытаться навязать им угощение какого-нибудь отвратительного состава и прочитать им лекцию о том, из чего оно приготовлено. Она никогда не была грубой, но была непреклонной.
Все чаще и чаще я ловил себя на горьких мыслях. Мой первоначальный подъем по карьерной лестнице был стремительным, но я достиг плато, и я подозревал почему — из-за того, что моя жена была так категорично эксцентрична, так непохожа на жен других мужчин-руководителей. Как часто я завидовал им, этим женам, таким классным, таким совершенным, таким красивым — этаким элегантным обрамлениям карьеры их мужей. Они умели обсуждать политику, моду, последние роли известных популярных актеров. Они знали, как правильно подать поднос с изысканными блюдами, как одеваться, как держаться, чтобы казаться квинтэссенцией всего самого восхитительного. Невозможно было представить их за тем неуклюжим ковырянием в грязи, которое так пленяло Дану, скребущую овощи в водосточной канаве на грядке с репой. Я слишком сильно любил ее, чтобы ненавидеть, но я едва не сходил с ума из-за разочарования.
Я хотел уйти, не поговорив с ней, но теперь пришлось развернуться и пройти через шлюз в ее зеленый мир.
Под куполом воздух был влажен и тяжел от испарений растительности и земли. Лазурный псевдосолнечный свет бил по глазам. Дана стояла на дальней стороне, осторожно соскабливая кору у полузасохшего дерева. Мгновение я разглядывал ее, сердясь и грустя одновременно.
— Привет, Томас, — сказала она. Она кивнула на дерево. — Смотри-ка, новый отросток, вот здесь, — и она указала на бледно-зеленую кисточку на кончике одной из чахлых веток.
Что она думала услышать от меня? Робкая радость на ее лице поблекла. Ноги у нее были босыми и замызганными. На ней был грязный комбинезон, длинные черные волосы собраны в небрежный узел, лицо перепачкано. Она шла ко мне, ее тяжелые груди покачивались под комбинезоном, гладкая коричневая плоть проглядывала через неплотно застегнутый костюм.
Против своей воли я захотел ее. Она почувствовала мое желание, как всегда, и подошла очень близко, губы ее смягчились. Ее запах заполнил мои ноздри, — духи и резкий запах пота. Она расстегнула лямки своих брюк, и комбинезон упал ей на талию. Она взяла мои руки и прижала их к своей груди; ее кожа была теплой, влажной и скользкой.
Я оттолкнул ее.
— Здесь? — произнес я недоверчиво. — Здесь? Тут грязь, Дана, неужели ты не понимаешь? — Я пнул почву, комок грязи пролетел по саду и шлепнулся о сталь.
Я повернулся и ушел, дрожа от возмущения и подавленной вспышки страсти.
Когда я приближал свой глаз к идентификатору, то наполовину был готов к тому, что буду блокирован и что увижу красную вспышку уведомления об увольнении. Но охрана пропустила меня, и я поднялся на свой этаж.
Приветствия моих коллег-руководителей показались мне искренними; никто не бросал на меня злорадно-жалостливых взглядов. Я не понимал, почему Юнг не сообщил о моем поведении. Он не был терпимым человеком, вообще-то.
В коридоре я встретил свою начальницу. Она приветливо кивнула и хотела пройти мимо, но я остановил ее.
— Матильда, уделите минутку, пожалуйста.
Ее глаза смотрели кротко и бесхитростно:
— Да, Томас?
— Утолите мое любопытство, если можете. — Я придал своему лицу непринужденное выражение. — Вчера вечером я был в офисе Юнга. Готов поклясться, ха-ха, что он разговаривал со своей женой. А я и не знал, что он женат.
В прямодушном, открытом лице Матильды произошла поразительная перемена. Сначала я не смог определить это чувство, но потом увидел, что это какая-то смесь печали и яростного желания защитить.
— Неужели? — Голос ее внезапно похолодел.
Мое сердце оборвалось; та была женой Юнга. Тем не менее, я не удивился так уж сильно. Какой мужчина увидев ее лицо, не пожелает иметь ее рядом с собой?
— Я изумлен. Она должна быть терпеливой женщиной, чтобы уживаться с такой холодной рыбой, как Юнг. Вы не знаете ее?
Матильда отступила назад, словно из-за ядовитого запаха.
— Вы ничего не знаете о Мартине Юнге. А ваш интерес к Джоанне глуп и опасен. — Она развернулась и ушла, не сказав больше ни слова.
Ее имя Джоанна. По сравнению с этой отличной информацией недовольство Матильды казалось пустяком.
Я сдерживался до середины утра, а затем проверил, находится ли Юнг все еще в своей лаборатории. Я ввел его домашний код дрожащими пальцами, мой живот трепетал от внутренней дрожи. Прежде чем код сработал, я поспешно щелкнул переключателем конфиденциальности, отключив видео и изменив свой голос.
На экране появилась фотография Мартина Юнга — добротно исполненный портрет.
— Да? — раздался безличный голос, сгенерированный машиной.
— Я могу поговорить с Джоанной?
— Джоанна в данный момент не может выйти на видеосвязь. Не могли бы вы оставить сообщение?
Я заколебался. Что я мог сказать такого, что сразу же не навлекло бы гнев Юнга на меня?
— Нет, нет, я перезвоню попозже.
Я протянул руку, чтобы разорвать связь, но аппарат заговорил снова.
— Это Томас да Круз?
Мой палец ткнул в выключатель, на лбу выступил пот. Что за игру затеял Юнг? Страх усиливал мою ненависть. Но через некоторое время медленно накапливающийся гнев смыл часть страха. Одно оставалось понятным. Юнг хотел сохранить все это в тайне, что совпадало с моими собственными желаниями.
Я спросил себя, почему Юнг не использовал автоответчик с личностной матрицей, одну из своих самых доходных разработок. Возможно, он понимал, что тщательно отретушированный портрет будет представлять его более привлекательно, чем точная копия его жалкой личности.
Поддавшись импульсу, я набрал свой собственный домашний код. Экран заполнило мое лицо. Под маской спокойной любезности скрывались жесткие черты. Глаза глядели рассеяно, почти мечтательно. Зазвучал мой голос, в хорошо поставленной тональности.
— Привет, — сказал он. — Томас да Круз в настоящее время недоступен. Это искусственная реконструкция, базирующаяся на основе его личности. Однако никакие, сделанные мною, высказывания или обещания не могут распространяться на гражданина да Круза.
После того, как прозвучала юридическая оговорка и включилась личность, его взгляд заострился, и он нахмурился.
— О-о. Это мы.
— Разве так разговаривают с самим собой? — спросил я.
— А как же еще? У меня менее сложный уровень доступа к нашим чувствам, чем у тебя. Ну и? Мне сделать звонок нашей жене?
— Нет, — поспешно ответил я.
Мое лицо в ответ снова пристально взглянуло на меня, холодная полуулыбка изогнула губы.
— О-о? Для моего морального состояния всегда полезно видеть, как сильно разошлись наши личности с тех пор, как ты создал меня.
Я разорвал связь. Экран почернел. Почему-то я ощутил легкую тошноту в животе.
Поделиться книгой: