Помоги проекту - поделись книгой:
Свет, известно, не без добрых людей. Ранним, еще прохладным утром в четверг в комендантское управление Тифлиса решительно входит особа неопределенного возраста. Требует, чтобы сию минуту было записано ее признание. «Разрывается сердце!.. Вчера утром я бросила бомбу!»
Дежурный по управлению с трудом успевает записывать:
«Я, девица-бомбоносец, Аделина Григорьевна Межебовская. Бомба находилась у меня в зонтике. Кто ее положил туда, когда и при каких обстоятельствах,
В душевном успокоении не меньше нуждается дежурный по комендантскому управлению. Предусмотрительно расставив у окон и дверей часовых, он призывает на подмогу следователя. С конным нарочным шлет приглашение прибыть прокурору.
Медлить нельзя. Особенно родственникам и лечащему врачу Межебовской. Они умоляют отпустить психически больную женщину, сбежавшую ночью из дому. Полный отказ. «Она уже в Метехской тюрьме. Собственное признание…» Пятнадцатого, шестнадцатого ее снова допрашивают. Подробнейшим образом записывают весь бред…
Прокурор Тифлисской судебной палаты Владимир Иванович Васильев — министру юстиции:
«Никто из очевидцев не в состоянии был точно определить число нападавших лиц, место, откуда были брошены бомбы, и направление, по которому скрылись злоумышленники… Из находившихся на площади воинских и полицейских чинов только один солдат произвел выстрел, тогда как остальные не успели даже рассмотреть злоумышленников. Момент похищения денег также остался незамеченным».
Жандармский подполковник Бабушкин — директору департамента полиции:
«Нет данных считать преступление делом политических партий».
Государственный банк — всем желающим:
«25 тысяч рублей тому, кто укажет местонахождение похищенных денег… Номера захваченных кредитных билетов пятисотрублевого достоинства нижеследующие…»
Наместник — должностным лицам для неукоснительного исполнения:
«Граф Воронцов-Дашков изволил распорядиться о закрытии всех проходных дворов в городе Тифлисе и о запрещении всем финансовым учреждениям перевозить по городу деньги на обыкновенных фаэтонах, а иметь для этого специально приспособленные дроги».
Газета «Кавказ» в целях поднятия духа обывателей и настроя умов в направлении бодрящего юмора:
«В субботу 16 июня в городской управе произошел трагикомический случай, поднявший тревогу. В этот вечер в думской зале происходило заседание армянского драматического общества. В помещении же управы заседаний не было. Около 10 часов вечера один из управских сторожей заметил на нижней площадке подъезда какой-то мешок. Ему показалось, что в мешке находятся бомбы и положены они для взрыва здания управы. О замеченном он сообщил сначала другим управским сторожам, но никто из них не решился подойти близко к этой страшной находке. Совет сторожей решил сообщить о находке бомб городскому голове и полиции. Поднялась тревога. Члены армянского драматического общества, узнав об этом, моментально разбежались.
На место находки немедленно прибыли исполняющий должность городского головы князь Черкезов и чины полиции. Долго никто не решался дотронуться до таинственного мешка. Наконец нашелся смельчак (один из сторожей), который подошел к мешку и, осторожно подняв его, вынес на Эриванскую площадь. По распоряжению властей к мешку были привязаны веревки, которые издали, с соблюдением осторожности, стали таскать его в разные стороны по мостовой. Взрыва не последовало. Тогда мешок на веревке же перекинули через строящийся перед управой навес, подняли на известную высоту и затем сразу опустили веревку. Мешок упал, но взрыва не последовало. Наконец мешок осторожно был разрезан и в нем найдено под сеном… около пуда ячменя. Оказалось, что один из ямщиков коджорских дилижансов занес мешок в подъезд управы, чтобы сохранить его до следующего утра…»
Слегка приходит в себя, оправляется от шока официозный Петербург. Двадцать первого июня в утренних выпусках столичных газет:
«Департамент полиции экстренно командировал двух своих высокопоставленных сотрудников в Тифлис для детального изучения подробностей, при которых совершена там последняя крупная экспроприация».
Уже не грабеж, не разбойное нападение. Экспроприация! Читающая публика давно приучена — коли пишут «экспроприация», понимай, совершен акт политический, революционный.
В те же утренние часы четверга шифрованная телеграмма всем начальникам районных охранных отделений империи:
«Выясните вашей агентурой, какой организацией совершен тифлисский экс тринадцатого июня».
Рига. «Имеются указания агентуры, что налет в Тифлисе организован самими чиновниками, а не революционной партией».
Вильно. «Экспроприация совершена летучим отрядом социалистов-революционеров и польской партии социалистов. По сведениям агентуры, этот же отряд принимал участие в ограблении Московского банка и станции Рогово Варшавско-Венской железной дороги».
Ростов. «Агентура указала на участие анархистов, из которых некоторые прибыли в Ростов».
Нижний Новгород. «На телеграмму вашу сообщаю следующее. В Нижний прибыло несколько нелегальных лиц, от которых агентуре удалось узнать: в экспроприации в городе Тифлисе 250 тысяч участвовало 35 человек, из которых двое убиты и один ранен… Взятые деньги, по словам сообщавших, отвезены в Москву.
Из нелегальных двое арестованы. Оба отрицают свое пребывание в Тифлисе. По сведениям агентуры, группа эта прибыла в Нижний с экспроприаторской целью».
Одесса. «Достоверным агентурным сведениям экспроприация в Тифлисе совершена армянской организацией Дашнакцутюн».
Сразу приказ тифлисской жандармерии:
«Получены сведения, что экспроприация на Эриванской площади произведена дашнакцаканами. Немедленно представьте дневники наблюдения за членами этой партии за время с первого мая и подробный ежедневный наряд всех ваших филеров за это время».
Владикавказ. «100 тысяч рублей из взятых в Тифлисе хранятся в одной из контор какого-то транспортного и страхового общества в городе Астрахани. Заведующий этой конторой — старик, у которого есть любовница или содержанка Маня».
Возникает огромная переписка: запросы и поручения Петербурга, ответы Астрахани, новые поручения. На исходе третьего месяца департамент обогащается сведениями вполне удовлетворительными:
«Из заведующих страховыми и транспортными конторами в Астрахани никто в связях с социал-революционерами и социал-демократами не замечался и не замечается… По собранным сведениям, любовницу имеет заведующий конторой страхования транспортных кладей общества «Саламандра» дворянин Витольд Витольдович Пршибора — 60 лет, который всегда вел веселую жизнь и ныне часто посещает лубовскую мещанку Марию Николаевну Матвееву, которая считается его содержанкой.
Присовокупляю, что астраханские организации, социал-демократическая и социал-революционная, как известно из агентурных источников, ниоткуда денежных средств не получали и в деньгах постоянно и настолько нуждаются, что отказывают в помощи семьям арестованных».
Умань. «Которые меняли лавке Зайдмана пятисотрублевый билет задержаны, препровождаются по горячим следам».
Варшава. «5-й суд начал разбирательство против ряда лиц, подозреваемых в эксе на Эриванской площади».
Харбин. «Управление Китайско-Восточной железной дороги сообщило, что несомненные участники тифлисской экспроприации государственных сумм обнаружены в Китае».
Лондон. «В английских газетах появляются сообщения о том, что в Америке арестованы участники налета на денежный транспорт Государственного банка в Тифлисе».
Тифлис. «Среди зарегистрированных самоубийц с 13 июня по настоящий день лиц, несомненно причастных к экспроприации, не обнаружено. Списки с подробным изложением обстоятельств и причин самоубийства высланы фельдъегерем. По частным сведениям судебного следователя Малиновского, деньги были увезены в Орточалы, где в герметическом сосуде, предположительно бочонке, опущены в колодезь, расположенный на небольшом расстоянии от местного духана».
Многоопытный следователь Малиновский не совсем искренен. Видимо, не склонен делить лавры с нахрапистыми дилетантами из особого корпуса жандармов. Герметический сосуд, опущенный в колодец, списки самоубийц — так, третьестепенное. Главная ставка на особый дар прачки Востряковой.
«Когда я у домовладельца Гамбарова проработала уже неделю, вечером вдруг приехала большая компания молодых людей в черных рубашках. Я их всех пересчитала, их оказалось 15 человек. Приехавшие между собой секретничали, суетились, бегали из одной комнаты в другую, куда-то уходили и очень часто бегали на чердак… Перед окончанием работы я пошла на этот чердак вешать белье и вдруг в темноте ногой наступила на жестяную банку с какой-то жидкостью. Банка перевернулась, жидкость вылилась, попала мне на чулок, облила платье, ногу стало мне жечь и низ платья весь выгорел. Чулок я выбросила, а платье по вашему требованию принесу вам завтра… Что-то этих банок я раньше не видела…
В день катастрофы на Зриванской площади я шла на почту. Вдруг возле Военного собора я увидела, что мне навстречу бегут гамбаровские молодые люди. Все в черных рубахах, черных шароварах и черных круглых шляпах. Все они были с длинными черными волосами и в черных бородах. Лица у них были взволнованные, и видно было, что они куда-то очень спешат. Несмотря на то, что все они были загримированы, я сразу их узнала и всех при предъявлении их опознаю. Когда мне рассказали о нападении на площади, я сейчас же услышала внутренний голос: «Они! Погубители!» Иначе они не были бы так загримированы и не бежали бы от Зриванской площади…
Я женщина бедная, у меня дети, муж-пьяница, занимается перепиской нот, и я с ним не живу. Существую личным трудом. От боязни, что меня будут преследовать и могут убить, я до сих пор никому из властей не говорила о том, что мне известно, кто устроил катастрофу. Только вчера я встретилась с одним знакомым мне служащим в особом отделе при канцелярии наместника, фамилию которого не знаю, и в разговоре с ним случайно проговорилась ему о том, что мне известно. Этот знакомый, вероятно, сказал обо мне приставу, потому что последний меня сегодня вызвал и стал допрашивать. Приставу дала показания именно я, Вострякова, но я назвалась не своим именем и не своей фамилией, а вымышленным, именно Евдокией Абрамовной Бахмутковой. Вам же почему-то я вполне доверяю. Вы сразу к себе внушили мне полное доверие, и вам я открылась, как перед богом, назвала мое настоящее имя и фамилию и рассказала всю сущую правду, все, что мне известно по делу».
Симпатия взаимная, доверие тоже. Особенно после того, как юбка мадам Востряковой внимательнейшим образом «рассмотрена при комнатном и уличном освещении, подвергнута надлежащей экспертизе, приобщена в качестве вещественного доказательства».
По твердому настоянию следователя особый отдел при канцелярии наместника командирует заведующего своим сыскным отделением господина Евтушевского сопровождать многообещающую прачку в Санкт-Петербург. «На предмет установления путем нелегального и совершенно секретного расследования личности студента Гамбарова и 14 его сообщников, совершивших нападение на Эриванской площади, с последующим принятием мер к их безусловному задержанию».
Путешествие достойной пары проходит вполне благополучно. Одна только неожиданность, хотя вполне приятная. Сообщников уже не четырнадцать — более тридцати! Хлопотно, конечно. Но высшие государственные интересы… По прошествии двух месяцев напряженного умственного труда в «дело» вшивается сто восемьдесят пятый по счету лист. Предначертание генерал-губернатора Тифлисской губернии: «Если вами не будет добыто данных, достаточных для привлечения к уголовной ответственности вышепереименованных лиц, то, не освобождая их из-под стражи, перечислить обратно содержанием за мною, так как лица эти по моему распоряжению будут высланы в одну из северных губерний империи».
Полностью соответствует назиданиям добрейшего Козьмы Пруткова: «Все неприятности относи на казенный счет!»
За государственными хлопотами как-то остается без должного внимания полосатый тюфяк, ненадолго постланный на тахту в угловой солнечной комнате вблизи паромной переправы через Куру.
Еще в июне в купе второго класса скорого поезда Тифлис — Петербург располагается в меру общительный блондин — среди уроженцев Западной Грузии, особенно в гурийских уездах, немало еще более светловолосых. Получив разрешение спутников, ставит на виду круглую коробку, обычную, какими пользуются состоятельные господа для хранения шляп.
В пути ввиду чрезвычайных обстоятельств — каких именно, лишний раз называть нежелательно, — железнодорожная жандармерия дважды производит досмотр вещей. Всего, что при пассажирах. Кроме мелочей, вроде шляпной коробки. Так что Камо тревожиться не о чем. Двести пятьдесят тысяч, в начале месяца отправленных Государственным банком своему тифлисскому отделению, возвращаются снова на невские берега. Притом для целей куда более достойных.
С этой же коробкой Камо с Николаевского вокзала переберется на Финляндский. Ну да, в поселок Куоккала!..
11
«— А знаете, Владимир Дмитриевич, мы расплатимся со всеми нашими кредиторами по «Впереду». Только нельзя ли сделать так, чтобы те, которым вы будете платить деньги, не очень бы расходовали их здесь, в Петербурге, — неожиданно сказал мне Красин, когда мы на открытой веранде пили с ним чай.
Я насторожился, — продолжает главный большевистский издатель В. Д. Бонч-Бруевич. — Он пристально посмотрел на меня. Я сразу догадался, что это те деньги, которые поступили в кассу большевиков от той лихой экспроприации, которая была произведена на Кавказе безумно храбрым и отчаянным Камо.
Это были те деньги, о которых так много и горячо спорили: брать ли их нам или не брать? Так как революция нуждалась в средствах, так как эти деньги были взяты не у каких-либо частных лиц, а были экспроприированы непосредственно у государства, то было решено ими воспользоваться для дела революции.
— Кому из ваших кредиторов нужно скорей всего отдать деньги?
Я сказал, что надо сейчас же расплатиться с Михаилом Ивановичем Левиным и А. П. Пушторским.
— Ну вот и прекрасно. Пушторскому передайте эти три тысячи рублей. — И он вынул мне из бокового кармана три ровно завязанные, заклеенные и заштемпелеванные, толстенькие пачки трехрублевок, которые я, так же как и он, отправил в боковой карман. А вот эти деньги — тысячу восемьсот рублей, отдайте Михаилу. Эти деньги не опасны, так как нам хорошо известно, что номера их не объявлены, только пятисотенные неприятны, так как номера их разосланы по всем кредитным учреждениям.
На другой день я был в Петербурге и вручил обоим товарищам деньги, полученные мною от нашего партийного «кассира».
Через несколько дней Красин также расплатился по всем счетам, которые я представил ему от типографий. Он вынимал аккуратно завязанные трешки, пятерки и десятки, но по преимуществу трешки, и эти деньги быстро разошлись по карманам обывателя, не причинив никому никакого вреда.
Так за те бедствия, которые нанесло нам самодержавное правительство, отчасти расплатилось оно собственными рублями, экспроприированными геройски смелыми нашими кавказскими товарищами».
По плану, возникшему в свое время при весьма близком участии Леонида Борисовича Красина, все так и эдак прикидывается, берется во внимание. Опасность с двух сторон. Обычная от властей, от разбушевавшейся реакции. И от «своих» — меньшевиков.
В апреле нынешнего девятьсот седьмого года на V — Лондонском — съезде РСДРП их лидер Мартов — вполне откровенно: «Мы предлагаем совершенно устранить из порядка дня пункт «О подготовке к восстанию», предложенный товарищами большевиками. Мы находим, что принципиально недопустимо, чтобы партия классовой борьбы пролетариата на своем съезде обсуждала такой вопрос…» Отсюда резолюция: «Какое бы то ни было участие в партизанских выступлениях и экспроприациях или содействие им воспрещается членам партии».
В повседневной действительности отказ от экспроприаций — брошенные на произвол политические заключенные, их бедствующие семьи, закрытие нелегальных типографий, прекращение издательской деятельности, абсолютная невозможность вооружать, обучать боевые дружины, рабочую самооборону. Самоуничтожение революционного подполья. Для Камо нечто совершенно чудовищное!
Неосторожного призыва поэта Акопа Акопяна: «Поостерегся бы ты, брат!» — предостаточно для бурной вспышки.
«— И ты? Ты рассуждаешь так же, как наши меньшевистские большевики!
— Как? Ты считаешь революцию нашего партийного съезда меньшевистским большевизмом? — неудачно обороняется поэт.
— Я смазываю маслом колесо революции. Ускоряю вращение колеса революции, я тороплю ее приближение.
Глаза Камо расширяются и сверкают от гнева», — заключает Акопян.
Камо бы сослаться на Энгельса. Еще в марте 1879 года он пишет о России: «Агенты правительства творят там невероятные жестокости. Против таких кровожадных зверей нужно защищаться как только возможно, с помощью пороха и пуль»[24]. Вторично, шесть лет спустя: «Способ борьбы русских революционеров продиктован им вынужденными обстоятельствами, действиями самих их противников»[25].
Марксисты, известно, принципиально отвергают террор. Но Карл Маркс вовсе не предавал анафеме террористические предприятия народовольцев. Будучи уверенным, что это «является специфически русским, исторически неизбежным способом действия, по поводу которого так же мало следует морализировать — за или против, как по поводу землетрясения на Хиосе»[26]. По самой своей природе большевик не может, не станет держаться застаревших формул.
Деньги нужны до зарезу на неотложные нужды революции. Добыть возможно единственным путем — наиболее логичным, самым справедливым — силой отнять у казны. По Энгельсу, с помощью пороха и пуль. Кому поручить, кто работник самый подходящий, решает большевистский центр.
За план боевой операции садятся Красин и Камо. С полного согласия Ленина…
Около десяти минут на свершение. Ни одного пострадавшего из посторонней публики. Ни одной жертвы среди участников.
С утра Эриванскую площадь обходит подтянутый, немногословный казачий офицер. Строго требует, чтобы фланирующие туда-сюда любители посудачить, поупражняться в острословии не сбивались в кучки, побыстрее проходили к караван-сараю. «Останавливаться запрещается… Военное положение!..» Утомившись, должно быть, офицер кличет на подмогу полицейских. «Очистить правую сторону площади!»
По природе своей, по всему образу мышления Камо не в состоянии допустить, чтобы просто так — по роковой случайности — оборвалась чья-то жизнь. Куда предпочтительнее, упреждая, отводя опасность, лишний раз подставить собственную голову.
Там же, в Тифлисе, только в другое время: через минуту или чуть побольше должна начаться боевая операция. Камо предстоит метнуть бомбу. Внезапно он замечает вблизи двух посторонних людей — кажется, сыщиков. Подходит. «Ну убирайтесь прочь, стрелять буду!» Красину кажется это не очень правдоподобным, он допытывается:
— Ну что же, ушли они? — спросил я.
— Конечно, убежали.
— А почему ты сказал им это?
— Что такое — «почему»? Надо было сказать — сказал.
— А все-таки почему? Жалко стало?
Он рассердился, покраснел:
— Ничего не жалко! Может быть, просто бедные люди. Какое им дело? Зачем тут гуляют? Я не один бросал бомбы; ранить, убить могли.
Его поведение в этом случае дополняется и, может быть, объясняется другим: где-то в Дидубе он выследил шпиона, схватил его, прижал к стенке и начал убеждать:
— Ты бедный человек? Зачем служишь против бедных людей? Тебе товарищи — богатые, да? Почему ты подлец? Хочешь — убью?
Итак, главный большевистский издатель Бонч-Бруевич благополучно расплачивается с кредиторами. Не забывает своих бакинских коллег — Алешу Джапаридзе, Иосифа Сталина, Степана Шаумяна. Им для большой нелегальной типографии и налаживания новой газеты «Бакинский пролетарий» весомая сумма — пятнадцать тысяч. Также мелкими купюрами. А неприятные пятисотенные…
На этот счет деловое предложение Камо Арчилу Бебуришвили:
— Арчил, генацвале, поедем за границу, возьмем с собой твою маленькую дочку… Не понимаешь зачем? Девочка маленькая, лежит в своей люльке. В люльку под пеленки-клеенки я кладу, что мне надо. Никакой жандарм не посмеет тронуть, как можно обижать грудного ребенка!.. В Париже мы останавливаемся в лучшем отеле, производим хорошее впечатление богатых путешественников. Сами занимаемся разменом денег — пятисотрублевок.
Ни малейшего восторга по поводу приглашения совершить вояж в Париж с крохотной дочкой Бебуришвили не выражает. Поддержки идея Камо не находит и на даче «Ваза». За границу по другой неотложной надобности отправляется Мартын Лядов, весьма надежный, многоопытный человек. Надежда Константиновна и жена Богданова — Наталья Богдановна зашивают пятисотрублевки в стеганый Жилет Лядова. После нескольких примерок, по общему мнению заказчика и мастериц, жилет «сидит очень- ловко». При таможенном осмотре действительно никаких осложнений.
А Камо остается на финском взморье. Июль, август. Должно быть, два самых счастливых месяца в его жизни. Безмятежные. Частые встречи с Владимиром Ильичем. Совместные дальние прогулки… Дар судьбы перед тем, как обрушить тяжелейшие муки. По укоренившимся человеческим понятиям вовсе непереносимые.
По всем расчетам, беды вообще не должно быть. Паспорт идеальный. Законнейшим путем полученный австрийским подданным страховым агентом Дмитрием Мирским у австро-венгерского консула в Тифлисе фон Фельтхейма. И поручение большевистского центра не из самых рискованных, наиболее желанное. Тогда, сразу после трагедии «Зоры», Камо поклялся, что они с Литвиновым все наверстают. Вновь добудут оружие, доставят в места, где оно больше всего требуется революционному подполью.
В первых числах сентября «компаньон» Камо по многим отчаянным делам Коте Цинцадзе пишет из Парижа в Женеву Миха Цхакая: «Камо был здесь два-три дня, отсюда выехал в Бельгию по каким-то конспиративным нуждам, дальше направится в Берлин. У бедняги сильно болит глаз, и, кажется, он у него пропадает совсем, так что он останется на некоторое время в Берлине для лечения».
Так и есть. На центральной берлинской Фридрихштрассе лицом к лицу с Камо сталкивается хорошо его знающий бакинский врач Г. Б. Сегал. «Камо был с Житомирским, которого он шутя представил как своего гувернера. Во время беседы в ресторане, куда мы зашли, гувернер Камо очень жаловался на порученного ему ученика, на его неосторожность и крайнюю беспечность…»
Беседа особенно не затягивается. Гувернер просит великодушно извинить, они рискуют опоздать к модному портному Ландсбергеру, Фридрихштрассе, дом 106. Его с таким трудом удалось уговорить принять срочный заказ… Ужасное упущение — в гардеробе Камо не оказалось вечернего костюма. Встречаясь с крупными негоциантами, необходимо блюсти этикет…
Камо нехотя подчиняется. Рано отрастивший брюшко, толстогубый, постоянно приплясывающий Житомирский не очень ему по душе. Раздражают постоянные всплески восторга: «Я преклоняюсь перед вашим именем!.. Ради такого героя.,» Надо пересилить себя. Житомирский — в обиходе Отцов — не без успеха вершит делами Заграничного Центрального бюро РСДРП. У него гее явки, касса… Потом как-никак земляк, уроженец Баку. Много общих знакомых. Когда Степан Шаумян потерял сознание на собрании Берлинской группы эсдеков, Житомирский — в ту пору студент-медик — оказал ему первую помощь, отвез домой, проявил много заботы. Об этом Камо спешит себе напомнить всякий раз, когда Житомирский его слишком раздражает.
12
«Разбор шифрованной телеграммы из Парижа.
На имя господина Директора департамента полиции № 43/8344
Подана 22 сего октября 1907 10 часов 30 минут пополуночи.
Получено 22 сего 4 часа 32 минуты пополудни.
Поделиться книгой: