Помоги проекту - поделись книгой:
Беседа затянулась. Ленин расспрашивал о ходе партизанской войны на Кавказе, он ставил ее в пример другим краям. Благодарил за деньги, доставленные Военно-техническому бюро большевиков. С нарастающим интересом наблюдал, как Камо потрошил «странную штуку». Между двойных шкурок бурдюка лежали документы огромной важности: отчет о работе кавказских большевиков, планы, связанные с подготовкой к Объединительному съезду, перечень вопросов, ответить на которые мог лишь Владимир Ильич.
Помолчав, Камо добавил: «Чай потом пили. Ленин из кухни принес чайник, заварил. Вино, сказал, не пьет».
Итак, вероятнее всего, что первая встреча Камо с Владимиром Ильичем — в марте девятьсот шестого[21] года. После кутаисской экспроприации и накануне Объединительного съезда РСДРП — в апреле в Стокгольме.
Недели через две с половиной — три Камо снова появляется в Петербурге. С иным, весьма непохожим «видом на жительство».
В столбце светской хроники столичных изданий подряд:
«В Петербурге проездом из Тифлиса в Новгород находится довольно популярная инокиня — игуменья Ювеналия, в миру княжна Тамара Чавчавадзе… Игуменье всего 34 года…
Князь Коки Дадиани отдал предпочтение апартаментам «Европейской» гостиницы. Молодой отпрыск старинного грузинского рода единственный наследник всего состояния владетелей Мингрелии. По материнской линии князь в близком родстве с французским принцем наполеоновских времен Мюратом…»
Не мирское дело вникать в превратности карьеры популярной игуменьи Ювеналии. Можно только о князе Коки Дадиани.
В один благословенный день вожделенные золотые червонцы сыплются из длинного кожаного мешочка, мехом вверх. Князь сосредоточенно подгребает их к себе. Судьбою посланный незнакомец отводит глаза. Нисколько не торопит. Когда последняя монета скрывается в давно пустовавшем материнском ларце, князь Коки как бы раздваивается. Ни на один день не отлучаясь из своего «имения», он шумно гуляет в Петербурге. Под магическим воздействием золотых десятирублевок отпрыск вконец обедневших титулованных кутил сдает в аренду… фамильные документы, с ними вместе все родовые регалии. Богатый ровесник князя обуреваем страстью блеснуть в петербургском свете, завести знакомства исключительно с благородными дамами… Единственное препятствие — он… низкого происхождения. Если бы князь согласился на недолгое время…
Князь соглашается. Благодарный Камо приумножает славу сиятельного рода Дадиани.
Еще по пути в Петербург он покоряет соседа-генерала своей четкой политической программой: «Всех, кто чуть левее кадетов, публично вешать!.. Непокорных туземцев сослать в Сибирь. Поголовно!..»
Вполне благосклонно к блистательному князю относится и супруга крупного столичного инженера. В данное время она в том же вагоне первого класса возвращается с курорта. Князь Коки окружает ее вниманием. Сразу чувствуется порода, врожденный аристократизм… Камо умеет. С тифлисскими озорными кинто — он кинто. С князьями — князь, с офицерами — офицер. В роль вживается мгновенно.
По сему поводу Леонид Борисович Красин — Максиму Горькому:
— А помните, в Москве вас удивило, что я на улице подмигнул щеголеватому офицеру-кавказцу? Вы, удивясь, спросили: кто это? Я назвал вам: князь Дадешкелиани, знакомый по Тифлису. Помните? Мне показалось, вы не поверили в мое знакомство с таким петухом и как будто даже заподозрили меня в озорстве. А это был Камо. Отлично он играл роль князя!..
Вполне достаточной симпатией князь Дадиани пользуется также в лаборатории Технологического института. Там, вдали от посторонних глаз, он полностью отдается своей истинной страсти. Не терпит вторжения самых близких друзей. «Я застал его один раз, — признается Арчил Бебуришвили. — Он не стал разговаривать со мной и предложил «убраться к черту» — так трудно было ему оторваться от нее».
Камо не упрекнешь. Даже очень заслуживает внимания она — эта новая бомба. Изобретение профессора М. М. Тихвинского и Никитича.
Для кого Никитич, для Камо хороший его знакомый по Баку, инженер Красин. Красивый, удачливый, превосходный конспиратор и заведующий строительством электростанции на Баиловском мысу. Теперь, к превеликому удовольствию Камо, он руководит боевым центром большевиков. Самый нужный Камо человек. Авторитет непререкаемый в обстоятельствах очень разных. Один только раз не прислушивается к голосу Никитича. За что едва не заплатит собственной жизнью…
Бомба, испытанная при взрыве дачи Столыпина — пока просто министра внутренних дел, — хороша по всем статьям. Она, по словам Ленина, «становится
Порой приходится отвлекаться от главного дела. Менять род занятий. В записях Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича:
«…Боевики тотчас же взяли «Володьку» на учет, проследили его до мелочей и, когда они вновь установили его полную причастность к охранному отделению, то он был уничтожен боевой группой, действовавшей под руководством Камо. Это было сделано так, что он, исчезнув с квартиры, больше, конечно, туда не явился и нигде не был найден. Вероятнее всего, течение реки Невы труп его отнесло подо льдом куда-либо очень далеко, после того как он был спущен в прорубь на глухом переходе через Неву».
Далеко за полночь или совсем под утро приходится князю Коки Дадиани возвращаться в свои апартаменты. Дежурный швейцар совместно с коридорным заботливо поддерживают под локотки утомленного приключениями сиятельного гостя. Каждый шаг князю дается с трудом и очень хочется ему петь… Никакого другого беспокойства от князя не исходит. За все услуги щедро платит.
Вполне вероятно, что Петербург еще некоторое время получал бы удовольствие от пребывания обворожительного князя Дадиани. Он и сам надеялся. Увы, человек только предполагает!.. Хроникеру «Биржевки» дозволено тонко намекнуть: «Огорчительный отъезд князя Дадиани, по циркулирующим слухам, связан с особыми видами на него высшей администрации Кавказа».
Виды, правда, особые. У Камо — тем или иным путем надо освободить из Метех Миха Бочоридзе, наборщиков, печатников — всех, кто связан с разгромленной Авлабарской типографией. Долг, честь, человеческие взаимные обязанности требуют, чтобы он, Камо, вернул этих людей на свободу.
Сборы закончены. Назначен день отъезда. Остается самый пустяк. Сдать в багаж массивный кованый сундук со звоном. Память о принце Мюрате. Великий маршал, конечно, не возил в своем сундуке какие-нибудь безделицы, побрякушки. И князь Коки не станет. Только образцы зарядов для бомб, револьверы новейшей марки, обоймы с патронами.
Такой фамильный багаж, естественно, не всякому-каждому доверишь. Спасибо, в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» обнадеживающее известие: «Как нам передают, на всех вокзалах Петербургского железнодорожного узла введена охрана агентов для наблюдения за прибытием и отбытием пассажиров». Подходит, пожалуй.
К парадному подъезду Николаевского вокзала лихо подкатывает на дутых шинах экипаж. Некто в светло-серой черкеске с флигель-адъютантскими погонами и аксельбантами слегка приподнимается на кожаных подушках. Манит к себе жандарма, маячащего у входа. Тот рысцой. Рука приросла к козырьку. Флигель-адъютант, нисколько не сомневаясь в своем праве отдавать любые распоряжения, велит позаботиться о его сундуке. «Квитанцию принесешь в ресторан… Сдачу оставишь себе…» В руках несколько оторопелого жандарма кредитка впечатляющего достоинства и адрес, по которому следует бережно отправить фамильные ценности флигель-адъютанта — князя Коки Дадиани. Все устраивается наилучшим образом.
И в Тифлисе тоже. Еще до возвращения любимого племянника тетушка Бабе — бывало, принимала она господина пристава в домике над Авлабарской типографией, подносила вина, соленья, печенья — так тетушка Бабе подыскала достаточно сносное жилье. Флигелек на две комнатки в дальнем конце двора. Напротив двери старая шелковица. В жару можно посидеть в тени. Авось и в комнатах не будет особенно жарко — одна совсем без окна.
Племянник подтверждает: все очень удачно. Тем более что к осени он твердо рассчитывает разбогатеть. Тогда они с тетушкой переедут прямо в Сололаки!.. Пока можно особенно сырую стенку, ту, что вплотную примыкает к Метехской тюрьме, завесить плотной кошмой или старой буркой.
На хлеб насущный тетушка Бабе зарабатывает стиркой. Слава богу, руки у него здоровые. А полоскать белье — по тифлисскому обычаю обязательно в Куре — относит племянник. Иногда вдвоем с приятелем. Корзины с землей, вынутой из подкопа, чуть прикрытой простынями и наволочками, достаточно тяжелы.
Кто знает, предчувствие или коммерческий строгий расчет — только обещание племянника полностью сбывается. Даже раньше осени. Разбогатели они с тетушкой Бабе — съехали из флигелька-развалюшки. Они, и Миха Бочоридзе, и еще тридцать один «политический» — все, кому следует, покинули Метехи. Через подземный ход Камо.
Миссия обворожительного князя Коки Дадиани до конца исчерпана. Для большой поездки по Европе готовы другие документы. Безупречные. Собственной выделки.
9
У города Льежа репутация в мире общепризнанная. Центр знаменитых бельгийских оружейных заводов — скорострельные винтовки, пулеметы, револьверы, прочие деликатные вещицы.
Естественно, торопится с деловым визитом к льежским благодетелям владелец не очень большой посреднической конторы, появившейся между весной и летом девятьсот шестого года в Париже, месье Лельков. Заграничная тайная агентура департамента полиции предпочитает именовать его Меер Валлах. Панаша, Феликс, Максим Литвинов.
Этот самый Лельков слышит по приезде от главы фирмы Шредера весьма обнадеживающее: «Месье очень удачно выбрал время. На заводах как раз приемочная комиссия русского царя, офицеры из Санкт-Петербурга. Полигон готов к стрельбам. Экипажи заказаны. Для месье зарезервировано место…»
Случай действительно необыкновенно удачный. Для того чтобы обстановка была совсем дружеской, обращение непринужденным, деликатный Максим Максимович, будущий советский нарком иностранных дел, представляется петербургским «коллегам» в качестве полковника армии Эквадора. Всем приятно. Полковника зовут посетить Петербург. Он не менее радушно приглашает в Эквадор. Пока до будущего обмена многообещающими визитами армия Эквадора получает ценную и авторитетную доверительную консультацию. По настоянию русских специалистов полковник требует заменить несколько ящиков патронов. Совсем ни к чему российским революционерам патроны сомнительного качества…
В следующий раз — ближе к середине лета — владелец посреднической конторы появляется в Льеже с собственным экспертом. Вероятно, ввиду большого размаха коммерческих операций. Эксперт на вид довольно молод. На бельгийских заводах его раньше никто не видал. Но все — вопросы, что оп немногословно задает через переводчика, манера обращаться с оружием, легкость, с которой оп поражает мишени, — все выдает в нем подлинного знатока. Сам старик Шредер беседует с ним на равных.
Само собой, глава посреднической конторы заботится, чтобы его эксперт вступил в контакт с человеком, также немало способствующим процветанию их дела. С Александром Сидоровичем Шаповаловым, политическим эмигрантом из России. В свои тридцать пять лет он достаточно пережил, несладко живет сейчас в Бельгии.
Встреча происходит на квартире Шаповалова. Эксперт без лишней церемонии представляется:
— Камо.
Дальнейший разговор всего лучше в передаче Александра Сидоровича. Записан в третьем томе его воспоминаний — «В изгнании».
«Насколько я помню, после квирильской или кутаисской экспроприации Литвинов приехал в Льеж с Камо. Они пришли к нам домой, когда я находился еще на заводе.
С большим трудом дотянув до вечера, я вернулся домой до такой степени ослабевшим, что при всем моем желании не мог быть внимательным к тому, о чем говорили Литвинов, Камо и Лиза. Стараясь слушать, я ловил себя на том, что против воли засыпаю и клюю носом. Камо, никогда не работавший на бельгийских заводах, не был осведомлен, очевидно, что усталость — обычное состояние бельгийского рабочего, когда он возвращается домой.
Поэтому, видя, что я очень невнимателен, он со свойственной ему резкостью сказал:
— Какой смысл старым калошам[23], старым революционерам доживать до такой степени инвалидности! Смотрите, — обратился он к Литвинову, — мы заняты обсуждением таких важных дел, касающихся революции, а он не в силах побороть в себе сонливость. Это позор! Я никогда бы не довел себя до такого жалкого состояния.
— Что же мне, по-вашему, делать? — спросил я.
— Если бы я попал в такое положение, я, пожалуй, сказал бы себе, что не стоит влачить такое жалкое существование…
Камо уехал, так и не узнав истинной причины моей усталости».
А когда Максим Горький примется расспрашивать, присуща ли Камо обыкновенная человеческая доброта, Красин ответит:
— Добрый человек? Нет. Но отличный товарищ!..
Кто возьмется взвесить скрупулезно, что предпочтительнее? Доброта — она, как говорится, от природы. Отличный товарищ — от человека. Так что в обстоятельствах, в которых постоянно действует Камо, надежнее?
…В Льеже эксперту дольше задерживаться ни к чему. Заказы приняты. Так же, как до этого в Карлсруэ на «Дейтше ваффен фабрик», в Вене на заводах Штейера. Никаких затруднений не предвидится и с доставкой оружия в болгарский порт Варну. А там почти по соседству черноморские порты Кавказа. В открытом море корабли, большие и малые, одним курсом идут в российскую крепость Батум, в турецкий бойкий торговый городок Трапезунд…
Болгарским властям достаточно знать, что вагоны с оружием под опекой македонской военной организации. Предназначены для повстанцев в турецкой Армении. Лучшей версии быть не может. Любая акция против Турции пользуется в Софии полным сочувствием и поддержкой. Слишком много зла чинят султанские притеснители.
В Париже владелец посреднической конторы встречается с глазу на глаз с военным министром Болгарии генералом Савовым. Что весьма способствует закреплению тесных отношений с фактическим главой Македонского комитета Наумом Тюфенчиевым. Человеком разносторонних дарований, смелым до отчаянности, не всегда разборчивым в средствах. В последующих деловых отчетах конторы:
«…Нам был обеспечен совершенно легальный пункт назначения для закупленного оружия: мы могли давать заводам и складам ордер на вполне открытую отправку товаров в Болгарию. Натолкнулись на некоторые затруднения при транзитном перевозе оружия из Бельгии и Германии через Австрию, но и эти препоны благодаря «любезности» всемирной транспортной конторы Шенкер и К0 были легко устранены. Поскольку мы не могли говорить о транзитном характере груза в самой Болгарии, нам пришлось заплатить ввозные пошлины. Я подозреваю, однако, что болгарское казначейство от наших операций не обогатилось и что мнимые пошлины были ценою за любезность самого Тюфенчиева и его высокопоставленных болгарских друзей. Это подозрение у меня возникло, когда я увидел вагоны с оружием в Варне, запломбированные таким образом, как будто груз шел транзитом и болгарской таможней не вскрывался. Я нисколько не жалею об уплаченной мзде, которую Тюфенчиев полностью заслужил.
На две трети задача выполнена. Осталось организовать отправку из Варны. Большим тоннажем болгары не обладают, и те немногие пароходные линии, которые там существовали, наотрез отказались взяться за отправку оружия без легального назначения и за тайную выгрузку в открытом море, рискуя своими пароходами и жизнью команды. Призыв к патриотизму и необходимости оказать содействие союзным по борьбе с Турцией армянам не действовал. Я решил купить собственное суденышко и вызвать для него команду из России, и мне действительно удалось купить в Фиуме за сравнительно умеренную плату в 30 тысяч франков небольшую яхту, сделавшую переход из Америки в Европу и по своей вместительности вполне годную для наших целей. Купил я ее на свое имя, прописавшись в Фиуме по болгарскому паспорту брата Наума Тюфенчиева…
В Варне все было готово для отправки в июле или в августе, и я не сомневаюсь, что все сошло бы благополучно, если бы могли тогда произвести отправку…»
В том и беда, что по обстоятельствам, нисколько не зависящим от посреднической конторы, отправка яхты мучительно затягивается. Положение настолько неопределенное, что владелец конторы вопреки своим правилам держит в неведении эксперта Камо. Ни обещанной телеграммы, ни простой открытки. Никаких вестей после Льежа. Камо тревожится, ругается, клянется, что все бросит к черту. Женится в осточертевшем ему Берлине на белокурой фрейлейн…
В Тиргартене, на Унтер-ден-Линден, на Курфюрстен-дамм назойливо лезут в глаза таблички: «Осторожно, листопад!» Камо воспринимает их весьма своеобразно — как личный упрек, порицание за недостойную медлительность. «Мне зачем напоминаешь «листопад»? Сам знаю — уходят последние дни. Осенью на Черном море волны с хорошую гору. Шторм совсем бешеный…»
Вестей в Берлине по поводу этой самой посреднической конторы дожидается еще начальник заграничной тайной агентуры департамента полиции. Сегодня он удачливее. Приятнейшее послание от провокатора, несущего службу в Лондоне. «Литвинов сейчас тут. У него вышло с ЦК недоразумение. ЦК растратил 40 тысяч рублей и не хочет отдать. Поэтому Литвинов послал двух грузин в ЦК с требованием вернуть деньги, или грузины укокошат кого-нибудь из ЦК. Сами грузины рвут и мечут. Вероятно, что деньги они получат, но пока задержка».
Больше правды, чем выдумки. После Стокгольмского — объединительного — съезда РСДРП делами в ЦК действительно вершат меньшевики. Они имели на съезде большинство. По той простой причине, что царские власти привычно обрушили жесточайшие репрессии на одних большевиков. В столь благоприятных условиях меньшевикам совсем не сложно провести своих делегатов, захватить мандаты. Как всегда, особенно неприлично действуют кавказские меньшевики.
У всей Сибири один голос. У Прибалтики один голос. У кавказских меньшевиков одиннадцать. Кто в состоянии тягаться?!
Название съезду можно дать — объединительный, примирительный. Борьба идей от этого не уменьшится. Только на долю большевиков еще больше препятствий, осложнений, мин, расставленных вроде бы товарищами по партии. Об этом Владимир Ильич — в полный голос в «Обращении к партии делегатов Объединительного съезда, принадлежавших к бывшей фракции «большевиков».
В Кутаисе на губернской объединительной конференции эсдеков меньшевистские звезды первой величины пылко уговаривают делегатов: «В качестве жеста доброй воли вернем правительству двести тысяч рублей, прискорбно захваченных в Квирильском казначействе». Не получается. Так же, как немногим раньше в Тифлисе. Там рабочие отказались вернуть в Арсенал винтовки, добытые в разгар событий пятого года.
Ну а те, кто задает тон в ЦК, самодовольно, шумно, так, чтобы дошло до властей, заявляют: «Мы не бланкисты, не сторонники анархии, не воры, не грабители — нам не нужны боевые дружины. Мы выше этого. Мы отвергаем партизанскую войну!» Отсюда и все препоны, упорно чинимые Литвинову, Камо.
«Я в самом деле не был достаточно предусмотрителен, — винится Литвинов, — чтобы перевести за границу всю доставленную в мое распоряжение кавказскими товарищами сумму, выписывая деньги от ЦК по мере надобности.
До Стокгольмского съезда мои финансовые требования удовлетворялись «Никитичем» без всяких задержек, и я, в свою очередь, имел возможность оплачивать счета, укрепляя свое положение и доверие к себе со стороны коммерсантов, с которыми мне приходилось иметь дело. С переходом же ЦК в руки меньшевиков в пересылке денег наступили серьезные перебои. На телеграммы и письма в ЦК я подолгу не получал ответов, просьбы о денежной помощи оставались гласом вопиющего в пустыне. Я протестовал, ругался, указывая, что успех дела зависит от своевременной отправки оружия в спокойную погоду, до наступления осенних штормов в Черном море.
Видя, что делу грозит несомненный крах и что письмами и телеграммами на меньшевистский ЦК не воздействуешь, я вынужден был отправиться в Петербург, где не без труда удалось вырвать от ЦК остаток кавказских денег, оказавшийся уже значительно урезанным. В Болгарию смог вернуться лишь поздней осенью. Благоприятное время было окончательно упущено… Я возлагал надежду главным образом на своих собственных сотрудников по работе, среди которых находился такой испытанный революционер, как Камо. С облегченным сердцем я смотрел с берега на удалявшуюся яхту, и мне мерещилось уже полное осуществление революционного предприятия, над которым я работал 10 месяцев».
Одиннадцатого декабря яхта «Зора» под командованием участника восстания на броненосце «Потемкин» Афанасия Каютина-Каютенко подняла болгарский флаг. Цо-лучила от капитана порта сигнал «добро», вышла в море. Накануне втайне от всех судовой кок Камо поместил в одном из рундуков с продуктами «адскую машину». Для полной уверенности, что яхта ни при каких обстоятельствах не попадет в чужие руки. «Когда не останется пи грана надежды — взрывайте!» — напутствует владелец посреднической конторы своего эксперта.
Произойдет несколько по-другому. Участвовать в скорей трагической гибели «Зоры» Камо не придется. Свою роковую роль исполнят зимние штормы. Через двадцать часов после выхода из Варны близ заброшенного маяка «Игрушка», в местности Лиман Рязань, гигантские волны, те, что принято называть девятым валом, раскололи корпус яхты. Вода хлынула в трюмы, машинное отделение, ворвалась в каюты…
Камо без особого желания — так, в качестве подарка судьбы — получает неограниченную возможность сравнить, где вода более ледяная, где труднее продержаться — в горных потоках, с детства знакомых, или в бушующем, теперь по-настоящему Черном, грязно-черном море. Не минуты — часы. Бесконечно долгие часы. Все-таки опускаться на дно ему еще слишком рано. Подбирают румынские рыбаки, возвращающиеся с лова домой, в Сулину.
После Сулины Констанца. Попытки Камо навербовать нескольких добровольцев из матросов и рыбаков, чтобы с ними отправиться к месту гибели яхты. Вмешательство румынской полиции. Незваного гостя, явившегося чуть ли не из морской пучины, всего лучше определить в тюрьму.
Из Бухареста в Санкт-Петербург донесение тайного агента Гирса: «Приехал из Варны с Литвиновым-Валлахом точка Встречал доктор Раковский у кого и живет наблюдаемый точка Прошу пришлите деньги от октября не получил точка». Как скоро прибыли желаемые деньги — одни догадки. А интервью с директором департамента полиции Трусевичем незамедлительно. Сначала в балканских, затем в европейских газетах. Его превосходительство Максимилиан Иванович любезно сообщил, что на борту «Зоры» было «не менее двух тысяч скорострельных винтовок, 650 тысяч патронов, много ящиков бомб и гранат, значительное количество нелегальной литературы».
Императорское российское правительство заявляет официальный протест Болгарии. Что весьма благоприятно сказывается на участи Камо. Для доказательства полной своей непричастности София нажимает на Македонский комитет, генерал Савов — на Наума Тюфенчиева. Тотчас публикуется официальное сообщение: «Яхта «Зора» и ее груз принадлежат организации македонцев». Им, и больше никому! Сразу отпадают сомнения, мучившие румынские власти. Незнакомец, подобранный рыбаками, есть стопроцентный македонец. Ему следует пожелать всяческой удачи.
Македонец так македонец. Камо охотно соглашается. Лишь бы побыстрее на Кавказ. А там… Обязательно должно удаться. Тогда они с Максимом Максимовичем повторят все заново. Наверстают с лихвой.
10
Среда, тринадцатое июня 1907 года.
Знойное, в дымке утро. Лениво томится разморенный Тифлис. Бьют часы на башне городской управы. Раз, два, три… Денежный транспорт одолевает последний подъем. Теперь только бы миновать Эриванскую площадь.
Впереди, по бокам и позади верховые казаки. С карабинами в руках. На фаэтонах — рядом с кучерами и кассирами — караульные от банка, солдаты. Винтовки заряжены. Пальцы на курках. Полная боевая готовность. С главного почтамта, что на Михайловском проспекте, сегодня перевозят в светло-серый особняк тифлисской конторы Государственного банка сумму побольше обычной. Сразу двести пятьдесят тысяч рублей! Два туго набитых холщовых мешка.
На Эриванской всегда шумно. Толпы народа, фаэтоны, ишаки, скрытые непомерными корзинами, верблюжьи караваны из Баку и Персии. Отсюда, от площади, во все стороны — улицы, широкие, узкие, горбатые; вверх к горе Давида, вниз к стиснутой крутыми берегами Куре. В начале каждой улицы — пристав с помощниками и младшими чинами, вооруженными винтовками по случаю вновь объявленного в городе военного положения. Сверх того особые посты, пешие и конные.
Часы продолжают отбивать удары. Четыре, пять… Господин в круглой соломенной шляпе широко раскрывает газету, утыкает в нее нос, оседланный пенсне, бредет мелкими шагами через площадь.
К ресторану сомнительной славы «Тилипучури» направляются две приятные девицы с яркими зонтиками, до того самозабвенно болтавшие у арки штаба Кавказского военного округа. Навстречу, растягивая лица в улыбке, покачиваются шесть молодцов в ярких атласных блузах и широченных шароварах завсегдатаев Армянского базара.
Семь, восемь, девять ударов… Казаки сворачивают на Сололакскую улицу. Фаэтоны у дома Общества взаимного кредита.
Десять, одиннадцать. Одиннадцать часов утра среды, 13 июня года повсеместной жесточайшей реакции, переполненных тюрем. Налаженный порядок взрывают бомбы. Летят стекла из окон дворца наместника, административных учреждений огромного края, штаба военного округа, редакции газеты «Кавказ», городской управы, центрального полицейского участка. Взрывная волна, пока только взрывная волна, напоминает о грядущем справедливом и гневном расчете.
На всей Эриванской площади одновременно со страшным грохотом рвутся бомбы. Метательные снаряды собственного производства Камо. Чуть не отнявшие у него жизнь. Около двух месяцев назад в его лаборатории — укрытый зеленью домик за дальней околицей в Авчалах — случайно взорвался заряженный капсюль. Осколки попали Камо в правый глаз, навсегда повредили хрусталик. Основательно поранили руку. В записях Джаваиры: «Я немедленно отвезла его к окулисту — доктору В. Мусхелишви-ли, которого лично хорошо знала и который имел репутацию прогрессиста и порядочного человека. Мусхелишвили оказал Камо первую помощь, а затем направил его в частную лечебницу к доктору Соболевскому. Камо там пробыл около трех недель. Мусхелишвили лечил ему глаз, а Соболевский руку…»
Содрогается от взрывов центральная площадь Тифлиса. Все вокруг окутывает желтый дым.
Господин, до того всецело поглощенный чтением газеты, отшвыривает ее. Маскировка больше не нужна Бачуа Купрашвили. Он бросается наперерез фаэтону с тучным губернским секретарем, кассиром банка Курдюмовым. Швыряет бомбу под ноги лошадям. Расстояние слишком малое. Силой взрыва Бачуа самого подбрасывает вверх, кидает в сторону. Парень крепкий — придет в себя, благополучно доберется в загодя назначенное место.
С быстротой и силой внезапно распрямляющейся пружины к фаэтону подскакивает дублер Бачуа — Датико Чиабришвили. Хватает мешки с деньгами. Обострившимся боковым зрением замечает на середине площади пролетку. В ней во весь рост стоит офицер, бешено палит из маузера. Кажется, и он увидел Датико. Быстро приближается. Чиабришвили из последних сил запускает в пролетку… мешки с деньгами. Офицер на всем скаку поворачивает в сторону Головинского проспекта к дворцу наместника. В ногах у него открыто, как боевой трофей для обозрения, те самые мешки. Казенные, с державными печатями.
У самого дворца — навстречу пролетке, едва держась в седле, исполняющий должность тифлисского полицеймейстера подполковник Балабанский. Офицер учтиво приподнимается, машет руками. Радостно, во все горло кричит: «Деньги спасены. Спешите на площадь!»
Полицеймейстер торопится воспользоваться полезным советом. Медлить действительно нельзя. С Эриванской по-прежнему доносится грохот, вздымается удушающий дым. Подполковник пришпоривает коня. Вскоре он поймет, кто был офицер в пролетке и чего стоил его совет. «Кавказ» двадцатого июня: «Вчера, в 10 часов утра А. Г. Балабанский отправился на кладбище и на могиле своей матери застрелился».
Всегда готовый оказать любезность старшему по чину офицер продолжает свой путь. Без дальнейших приключений прибывает к… Миха Бочоридзе. Тот по-старому здравствует в Тифлисе. Только после несколько своевольного ухода из Метех теперь вместо типографии держит большую столярную мастерскую. Заказчиков так много, что ради их удобства пришлось сделать три отдельных входа — с Михайловского проспекта, с Собачьего переулка и через подъезд дома, в котором квартируют сотрудники губернского жандармского управления.
Порядком надоевшая офицерская форма — Камо приучался носить ее много дней подряд, проверял на близких товарищах, можно ли его узнать, похож ли он на себя, — форма, все доспехи больше ни к чему. Их можно будет с благодарностью вернуть портному Оганову. Сейчас удовольствия ради Камо выливает себе на голову ведро холодной воды из колодца. Набивает рот кишмишем-лаб-лабо — жареным горохом с изюмом.
Со стороны поглядывает, как невозмутимый Миха с женой Маро сноровисто набивают полосатый тюфяк тугими пачками кредитных билетов, преимущественно пятисотрублевого достоинства. Разравнивают. Потом зовут мушу — безотказного тифлисского носильщика. Для порядка слегка торгуются. Через минуту-другую тюфяк на спине муши. Для него, привыкшего переносить пианино, огромные сундуки, двести пятьдесят тысяч — тяжесть совсем не обременительная. Вразвалку шагает себе по мостовой, напевает. Рядом на тротуаре довольная приобретением хозяйка. По Михайловскому проспекту они дойдут до обсерватории, свернут к Куре. Маро не ошибется. Полосатый тюфяк займет место на тахте в угловой солнечной комнате второй конспиративной квартиры.
Да и на время самое короткое…
Первым приступает чин не слишком высокий.
«ПРОТОКОЛ
1907 года, июня 13 дня, гор. Тифлис.
Я, околоточный надзиратель 4-го участка Светлаков, составил настоящий акт в следующем: сего числа, в 11 часов злоумышленники, пользуясь общей паникой публики и невозможностью дать сопротивление конвоя и среди поднявшегося от взрывов дыма и удушливых газов, схватили мешки с деньгами, которых, по заявлению кассира Курдюмова, было 250 тысяч рублей, открыли в разных концах площади револьверную стрельбу и вместе с деньгами скрылись. От взрывов снарядов выбиты все стекла домов и магазинов по всей Эриванской площади.
Из дальнейшего производства дознания и опроса установить личность злоумышленников и по какому направлению побежали злоумышленники с похищенными деньгами ввиду полного отсутствия показаний не удалось. Найденные на площади доска от фаэтона, железные части разорвавшихся снарядов при сем препровождаются».
Поделиться книгой: