Помоги проекту - поделись книгой:
Метнулся к столу, начал рыться в бумагах, с досадой бросая ненужные прямо на пол.
– Вот, нашел! Это тебе.
Не дав ей посмотреть, что это, он быстро сложил листок несколько раз и протянул ей; Текля, не отводя взора от его лица, спрятала листок за перчатку. Ее зрачки метались, словно ощупывая лицо любимого, как незрячие делают это кончиками пальцев, запоминая каждый изгиб, каждую выемку, каждую морщинку. Растрепанные каштановые волосы падают на высокий лоб, тонкие брови, миндалевидные глаза орехового цвета, простоватый, немного толстый нос, маленький рот со слегка выступающей нижней губой, округлый подбородок…
– Прости. Мне… пора.
Они вместе прошли в прихожую, и там Якуб быстро поцеловал ей руку над перчаткой, сжав ее пальцы в своих. Сложив ладони вместе, словно молилась о нем, Текля молча провожала его взглядом. Якуб спустился до конца лестничного пролета и обернулся в последний раз.
– Со щитом, Текля! Со щитом! – взмахнул рукой, словно потрясая этим самым щитом, и скрылся.
Текля медленно вернулась назад, в кабинет. Но здесь всё еще было полно присутствием Якуба, и от этого сердце сжалось, а слезы хлынули неудержимо. Батистовый платок уже не мог их вобрать. Текля опустила вуаль и вышла на улицу.
Дома она бережно развернула листок и перечитала его несколько раз.
Глава III
Рысью миновали развилку, взобрались на пригорок, откуда уже был виден помещичий хутор – беленый дом между двумя старыми липами, в три окна по каждую сторону от крыльца; покатая крыша с торчащими из нее двумя печными трубами, крытая гонтом и смотрящая двумя глазками на двор; коновязь у стены, увитой диким хмелем; кусты жимолости, подступающие под самые окна. Основной отряд Городенский оставил на дороге, с собой взял полтора десятка человек. Спешившись, они протопотали по мосткам, переброшенным через канаву, и пошли гурьбой через заросший травой двор.
Хозяин стоял на крыльце между двумя круглыми колоннами, под двускатным навесом с петушком на коньке. Позади него – еще двое, в синих свитках. Городенский остановился напротив, подождал, пока его люди выстроятся полукругом.
– Принимай гостей, пан Папроцкий! – сказал с угрозой.
– Гость в доме – Бог в доме, – отозвался хозяин с нескрываемой насмешкой. Глаза его смотрели злобно. – Кто первый сунется – угощу свинцом.
И выставил вперед пистолет.
За спиной Городенского зашептались и зашевелились. Он упер руки в боки и слегка наклонил голову набок, чувствуя, как по телу знакомо поднимается яростная дрожь.
– Напрасно пан считает, что подданство российское убережет его от мести народной и от геенны огненной, уготованной предателям! Пшишла крыска на Матыска![16]
Грянул выстрел. Пуля просвистела мимо левого уха Городенского; сзади вскрикнул Загревский, зажав рукой рану на плече.
– Бей, руби! – Городенский выхватил саблю и ринулся вперёд.
Слуги, стоявшие за спиной Папроцкого, быстро передали ему ещё два заряженных пистолета; один дал осечку. Городенский вспрыгнул на крыльцо; Папроцкий отбил его удар пистолетом, но в это время противник толкнул его ногой в живот. Шляхтич повалился на своего слугу, помешав ему сделать меткий выстрел; на них набросились, били прикладами, кулаками и сапогами. Второй слуга убежал в сени, оттуда по коридору в кладовую и на чердак, отбросил ногой приставную лестницу и придавил чем-то сверху крышку люка. Вскоре из слухового окна вылетели две пули; на дворе, охнув, распластались двое.
– В дом, под окна! – крикнул Городенский. – В укрытие!
Лестницу приставили обратно, но крышку люка было не поднять; стрелять наугад по чердаку бесполезно. Городенский отправил пятерых человек в овин за соломой. В доме поснимали со стен трапезундские ружья и старинные ятаганы – гордость хозяина, забрали всё, что было ценного, остальное разбили, сломали, порвали в клочья. Сквозь кровь, заливавшую лицо, Папроцкий смутно различал заплывшими глазами, как под стенами его дома ходят налетчики. Потянуло дымом, затрещал веселый огонь, разгораясь. Заскрипели ступени крыльца под тяжелыми шагами. Голос Городенского: «Этих двоих…» Обмякшее тело резко рванули под мышки, и его тысячей кинжалов пронзила боль. «А с тем как быть? – Да пусть его…»
Гудел огонь басовой струной, нарастая; лопнули стекла, и он выметнулся наружу жадными рыжими языками. Крыша занялась, посылая в небо отчаянные клубы черного дыма. В треске и гуде потонул звериный крик погибающего человека. Искры долетали до старых лип; на суках болтались двое повешенных.
Поляки строились в боевой порядок. Передовые отряды состояли из крестьян-косиньеров в серых сермягах; за ними синели мундиры регулярных войск; на правом фланге – светло-зеленые уланы Мадалинского в черных широкополых шляпах, с бело-зелеными значками; слева разворачивали полевую артиллерию, за ней была конница Евстахия Сангушко. Два года назад, под Маркушувом, когда всё уже было решено, король присоединился к Тарговицкой конфедерации и велел войскам прекратить сопротивление. Несмотря на приказ, его племянник Юзеф Понятовский бросил двенадцать эскадронов в бессмысленный бой против казаков и сам уцелел лишь благодаря князю Сангушко. Понятовский потом сбежал за границу, а Сангушко, чтобы сохранить свои имения, поступил на русскую службу. Но лишь только в Кракове зазвонили колокола, он сбросил русский мундир и явился к Костюшке добровольцем… Игельстрём медленно переводил подзорную трубу вдоль линии войск. Задержался, увидев конную фигуру в серой свитке и конфедератке с султаном из петушиных перьев. Он? Костюшко? Верно, он. Напутствует своих солдат.
Осип Андреевич опустил трубу и глянул вправо, на грузную фигуру Фридриха-Вильгельма II, взгромоздившегося в седло. Треуголка надвинута на лоб поверх парика; двойной подбородок спускается на туго повязанный галстук, жилет на животе натянут, как барабан. Сейчас уже десять часов утра, он успел плотно позавтракать. Не случилось бы с ним апоплексического удара – июньский день обещает быть жарким.
Прусский король тоже смотрел в подзорную трубу. Сюда, под Щекоцины, он прибыл вместе с князем Евгением Вюртембергским, разбил лагерь в трех верстах от русского и взял на себя общее командование союзными войсками. По разделу 1793 года Пруссия отхватила себе изрядный кусок с Гданьском и Торунем, более миллиона новых подданных. Есть за что драться.
Щекоцины остались у русских за спиной; справа догорала деревня. Игельстрём велел ее сжечь, разобрав предварительно несколько изб на бревна для сооружения брустверов и флешей, за которыми укрылись артиллерийские батареи. Часть войск отвели за холм, спрятав в небольшой лесок – в резерв. Конницу поляков возьмёт на себя Федор Петрович Денисов, который и заманил их сюда. С месяц назад «Денис-паша» уже изрядно потрепал здесь повстанцев, отомстив за поражение Тормасова.
Забили барабаны, и польские отряды двинулись вперед. Первые шеренги окутались дымками выстрелов, и тотчас заговорила артиллерия: весь план пруссаков как раз и строился на огневой мощи. Ядра взрывали землю, люди падали, но ряды смыкались, движение не прекращалось.
Трубач подал сигнал к атаке; из-за артиллерийских позиций вылетела прусская конница генерала Фаврата. Фридрих-Вильгельм приник к подзорной трубе. К его удивлению, крестьяне не побежали. Встав плечом к плечу, они махали своими косами, насаженными на древки, словно молотили хлеб на току. Кони взвивались на дыбы, всадников стаскивали вниз и добивали. Покалеченные лошади с ржанием и хрипом бились на земле в предсмертных судорогах; придавленные ими седоки извивались, тщетно пытаясь уцелеть… Кавалерия повернула назад, перестроилась, атаковала снова – и опять была вынуждена отступить. Отразив несколько атак, крестьяне с победным криком бросились вперед, на прусскую батарею. Двенадцать орудий плевались картечью; чугунные пули с визгом разлетались, пробивая черепа и груди, отрывая руки и ломая ноги. В надежде на то, что сила солому ломит, косиньеры с маниакальным упорством бежали навстречу смерти, которая равнодушно срезала их своей косой… В это время польские солдаты уже вступили в бой с семитысячным корпусом, который Игельстрём привёл сюда из-под Ловича. Барабаны и флейты задавали ритм; солдаты четко выполняли команды. Достаточно было одному из офицеров крикнуть: «За Варшаву!», – как из сотен глоток вырвался яростный рёв, заглушивший полковую музыку, и пехота ринулась в штыковую.
Игельстрём видел, как Костюшко скачет вдоль рядов своих солдат, побуждая идти вперёд. Двое из его спутников спешились и встали во главе отрядов, выхватив сабли. Вот один из них упал… Вот другого подхватили и понесли в тыл… Конь Костюшки вдруг подогнул задние ноги и завалился набок, всадник упал вместе с ним… Неужели? Игельстрём приник к окуляру. Если Костюшко убит, весь этот сброд сейчас разбежится, и… Нет, выбрался, живой. Стреляйте же в него, ну! Кто-то подъехал, заслонив Костюшко своим конем… Кто это? А, Сангушко… Помог ему взобраться на круп позади себя и увез… Заговоренный он, что ли?
Из-за холма с диким свистом выскочили донские казаки Денисова, пригнувшись к шеям своих низкорослых лошадей. Они вихрем налетели на польских улан, смяли их, обратили в бегство; замелькали шашки над головами канониров, прикрывавших их руками…
– От генерала Денисова с донесением!
Усатый ординарец в заломленной на ухо шапке, из-под которой выбивался чёрный чуб, осадил коня рядом с Игельстрёмом.
– Захвачено шестнадцать пушек; отряд преследует кавалерию противника!
– Молодец, – ответил Игельстрём. Подумал, вытащил из кармана серебряный рубль и протянул казаку.
– Рад стараться! – ухмыльнулся тот.
Сражение еще продолжалось, но Костюшко, видно, уже понял, что это самоубийство. Русско-прусские войска обладали почти вдвое большим численным превосходством и имели впятеро больше пушек. Поляки дали сигнал к отступлению. Подобрав легко раненных и бросив мертвецов и умирающих, они перебрались за Пилицу.
Первым делом – помыться. Сбросить с себя, точно змеиную кожу, грязную одежду, провонявшую потом и дымом, погрузиться в ванну, наполненную до краёв горячей ароматной водой, и блаженствовать, смывая с себя грязь, усталость и воспоминания…
Занять Минск оказалось непосильной задачей для отряда Огинского. Меньше полутысячи сабель и ни одной пушки! А Неплюев собирался держать крепкую оборону и стянул в город войска. Кроме того, он кое-как вооружил местных крестьян и сколотил из них передовой отряд, чтобы первый удар на себя приняли именно они. Бить соотечественников? Это было немыслимо. Это значило загубить всю идею восстания! Нет, не стоит слишком торопиться. Мужик тугодум, ему нужно время, чтобы разобраться в происходящем. Когда он сам повернет оружие против захватчика, вот тогда…
А может, граф всё-таки занялся не своим делом? Ведь он никогда не служил по военной части. Везде нужен опыт, навыки, образование, наконец… К дипломатической карьере Михал оказался подготовлен всем своим воспитанием: владел языками, знал, как себя вести при дворе, в светских салонах и канцеляриях, о чем говорить, когда промолчать, когда ответить уклончиво, когда сказать цветистый комплимент. Должность подскарбия он мог исполнять, поскольку имел опыт управления своими и дядиными имениями, а это, слава Богу, не какая-нибудь деревенька с полутора десятками душ. Сейчас он командующий вольными войсками, возглавляет конный летучий отряд – потому что он шляхтич, с детства умеет держаться в седле, любит парфорсную охоту… Но всё же охота – это одно, а война – другое. Не зря же офицеров обучают тактике и прочим марсовым премудростям в рыцарских школах…
Чушь, чепуха! Он не претендует на лавры Ганнибала или Фридриха Великого! Восстание в Варшаве вообще организовал башмачник – некий Ян Килинский. Правда, это не простой сапожник, умеющий только сучить дратву и орудовать молотком. Башмачник делает обувь на заказ для дам из высшего общества, в его руках ремесло достигает уровня искусства. К тому же этот Килинский был старшиной своего цеха и заседал в городской раде, организаторского опыта ему не занимать. Да ещё и горячий патриот! И вот теперь Килинский – полковник. Так почему же Михал Клеофас Огинский не может быть генералом?
Захватив Измаил, русский генерал Суворов сказал, что смелость берет города. Отряд Огинского напал на небольшой русский гарнизон в Воложине и захватил значительные запасы боеприпасов и провианта – исключительно смелостью, быстротой и натиском! Михал отправил обоз под Ошмяны, на главную квартиру повстанцев. Обоз до места назначения добрался, но его охрана – два десятка конников – назад не вернулась: казаки подняли тревогу, дороги перекрыли, поляки попали в плен. Огинский тогда был уже в Ивенце, где русские бросили армейские склады. Обыватели выслушали его пламенную речь («Возвратим Отечеству вольность или дадим погрести себя в его развалинах!») в совершенном молчании; даже хоровое исполнение патриотического марша, написанного Михалом на слова Ясинского, не смогло их расшевелить. Один местный шляхтич так и сказал ему: если бы поляки сразу вошли в новые российские пределы, то и белорусы бы им помогали, а теперь они хотят одного – покоя…
Огромный обоз в две сотни возов двинулся на Бакшты не по прямой дороге, а через лес: боя в чистом поле Михал решил избегать. Лошади надрывались, увязая в топкой грязи, в которую телеги погружались по ступицы; на сухих местах колеса цеплялись за корни деревьев, шины лопались, постромки рвались… И после всех этих мучений Николай Зубов и Леонтий Беннигсен настигли отряд под Вишневом, рассеяли и отняли всю добычу. Уже в Ошмянах, у Ясинского, к которому Огинский явился с рапортом и повинной головой, он узнал, что третья часть его отряда уцелела, вышла к Крево под Сморгонью и соединилась с авангардом повстанцев. А если бы на его месте был другой?..
Ясинский не стал его корить и попрекать. В конце концов, Зубов с Беннигсеном недавно разбили его самого под Липнишками, хотя численное превосходство было у поляков. К тому же цель, можно сказать, достигнута: литовские летучие отряды заставляют русские регулярные войска метаться то туда, то сюда, не давая им соединиться в единый кулак. Вот именно! А главная задача – поднять на восстание крестьянство! Если объявить крестьянам из имений Огинских под Минском и Могилевом, которые теперь захвачены русскими, что они получат свободу, ряды патриотов увеличатся на двенадцать тысяч человек! Не нужно забирать их в рекруты – какой из мужика солдат? Нежданная победа под Рацлавицами внушила Начальнику мысль о том, что и с косами можно идти на пушки. Но отрезвление наступило быстро. Через два дня после поражения Костюшки под Щекоцинами, где погибли около тысячи косиньеров, русский генерал-поручик Вильгельм Дерфельден разгромил под Хелмом корпус генерал-майора Юзефа Зайончека, пытавшегося не пустить его за Буг. Полк Дзялынского мужественно держал удар, а посполитое рушение и косиньеры в панике разбежались. Из двух тысяч мужиков половина погибли или пропали без вести… Нет! Жечь усадьбы новых хозяев, бросать свои дома, уходить в леса, забрав фураж и провиант, – вот что должны делать крестьяне! Когда у захватчика будет гореть под ногами земля, солдат и лошадей станет нечем кормить, – вот тогда он сам запросит переговоров, и на первый план снова выйдут дипломаты! Надо учиться побеждать не только в открытом бою…
Как всё же хорошо, что Изабеллу выпустили в Польшу и она сейчас у отца в Бжезинах, далеко от всего этого… По крайней мере, она не увидит мужа грязным, заросшим щетиной, с волосами, пропахшими дымом от костра. Слава Богу, что у него шелковое нательное белье, иначе он подхватил бы на биваке насекомых… Михала передернуло от одной этой мысли.
Он отсутствовал в Вильне чуть больше двух недель, но у него такое чувство, будто он не был здесь целый год. С восторгом смотрит на высокие красивые дома, шпили костелов, мощеные улицы… Нет, лагерная, походная жизнь решительно не для него, но это необходимая жертва, которую он должен принести своей Отчизне…
Слуга подал ему подогретый халат.
Пока старый камердинер его брил и подстригал бакенбарды, Михал закрыл глаза и ни о чем не думал. Потом открыл и стал изучать своё отражение в зеркале. Глаза покраснели… Но это пройдет. От носа к краешкам губ протянулись тонкие морщинки… Ему скоро тридцать – на следующий год… Если доживет… Волосы бы тоже не мешало подстричь сзади… А может, отпустить и стягивать в хвост – катоган, как это делают военные? Нет, сейчас и военные, и даже дамы перешли на прическу а-ля Тит… Республиканскую. Кстати, как посмотрели бы французские революционеры на то, что гражданина Огинского бреет его холоп? «Вольность, ровность, неподлеглость…»[17] Откуда взялась эта надпись на раме зеркала? Ах да, он же сам и заказал ее перед отъездом… Михал встал и велел подавать ему одеваться.
Галлам скифов не понять. Для французов, которыми король повелевал по «Божественному праву», свержение монархии сродни богоборчеству, ниспровержению устоев – вот они и уничтожают всё, создавая заново, вплоть до названий месяцев в году. Поляки же хотят только восстановить справедливость, вернуть то, что у них отняли: землю и традиции. Их король – primus inter pares[18]. Холопу даже в голову не придет равнять себя со шляхтичем. Зато шляхтич на загроде равен воеводе.
Михал вдруг застыл, не закончив повязывать галстук. Кажется, он ухватил кончик мысли, объясняющей его непреодолимую, подспудную антипатию к Ясинскому. Раньше она казалась ему иррациональной, но теперь… Перед глазами всплыла картина: Ясинский обнимает Городенского, приведшего в Ошмяны отряд в сто двадцать сабель из нескольких шляхтичей и его собственных крестьян, которых он вооружил и посадил на коней за свой счет. Огинского он так не обнимал. Михал пожертвовал сто тысяч злотых на вооружение полка Нагурского, Городенский же отдал
Когда Огинский явился со своим рапортом на Ратушную площадь, на него градом посыпались новости. Рада распущена, вместо нее сформирована Центральная литовская депутация под председательством Юзефа Неселовского. Начальник разослал универсалы о посполитом рушении в Литве, и Депутация призывает всех обывателей готовиться и вооружаться. Якуба Ясинского Костюшка еще 4 июня лишил полномочий, назначив главнокомандующим литовскими вооруженными силами генерал-лейтенанта Михала Вельгурского, ранее служившего в австрийских войсках вместе с Юзефом Понятовским. 15 июня тот уже приехал в Вильну и устроил смотр войску, так что Огинскому лучше явиться с рапортом к нему. Ах, вот оно как… Что ж, это даже к лучшему. Да, и ещё одно… Краков захвачен австрийцами. Комендант, полковник Венявский, сдал его без единого выстрела…
Ох, какие времена настали! Какие времена…
Хотя когда жить было легко? Был ли он вообще – золотой век?.. Столетия перетекают одно в другое, люди открывают новые земли, совершают кругосветные плавания и даже взмывают в небеса, они строят дворцы и фабрики, пишут картины и книги, прославляют Всевышнего музыкой, но при этом остаются прежними – алчными, корыстными, трусливыми, глупыми, слабыми, похотливыми, ленивыми и невежественными: и древние философы, и отцы Церкви указывают перстом на те же пороки. Ни евангелизация, ни распространение просвещения пока не произвели благотворного действия: Господь или учитель может лишь указать человеку истинный путь, но не заставить пойти по нему. А истинный путь – всегда самый трудный, потому что это путь преодоления.
Ксендз Даниель Казимир Нарбут обучался и богословию, и философии, и точным наукам; побывал за границей – в Риме, Германии и Франции; перевел с французского на польский «Военную науку прусского короля для его генералов», преподавал математику в Вильне, состоял в Эдукационной комиссии, написал «Науку рассуждения и умного разговора» и два раздела Устава приходских школ. Теперь, на пятьдесят шестом году жизни, он твердо знает: главное условие для улучшения человеческой породы – преемственность. Возделывай свое поле со старанием, и оно даст обильную жатву, только не сразу – на второй, на третий год. Возможно, что ни крестьянин, первым выкорчевавший пни и расчистивший свой участок, ни сменивший его пахарь, умелой рукой проведший первую борозду, не пожнут плодов своего труда, зато это выпадет на долю их сыновей, если те продолжат их усилия, удобряя почву и терпеливо выдергивая плевелы. Но даже самая тучная нива обратится в пустырь, коли некому будет за ней ухаживать с прежним старанием, а бесполезные сорняки заглушат чудом пробившиеся ростки жита. Сколько времени и труда нужно потратить, чтобы вырастить яблоню! А срубить ее – дело нескольких минут. То же и с людьми…
Как радовался Нарбут, когда в Польше наконец-то взялись строить судоходный канал между Припятью и Бугом! Сей проект был представлен еще на сейме 1655 года коронным канцлером Речи Посполитой, но работы начались сто двадцать лет спустя, стараниями гетмана Михаила Казимира Огинского и попечением его величества Станислава Августа Понятовского. Десять лет назад, весной 1784 года, суда, груженные копченой рыбой, медом и воском, впервые отправились по каналу из Пинска в Варшаву, а оттуда в Гданьск; в сентябре король со своей свитой совершил по нему символическое плавание на судне, выдолбленном из ствола единого дуба, и канал стал называться Королевским. Это великое сооружение, творение мысли и рук человеческих, казалось прекрасным символом идеального государства, где верховная власть действует на благо общества, а усилия каждого направлены на достижение всенародного благоденствия и процветания. Но строительство так и не было завершено: начались распри, заговоры, Тарговица, война с Россией… Сейчас Пинск в руках Москвы, а Гданьск у пруссаков. Никому нет дела до развития торговли и мануфактур. Берега осыплются, опоры сгниют… Но даже не это самое страшное. Людей – тех, кто понимал пользу канала, давал на него деньги, делал чертежи, заготовлял материалы, строил – уже не будет: погибнут, разъедутся, отрекутся. Даже не детям, а внукам, правнукам придется начинать всё заново. Речь Посполитая будет отброшена на сто пятьдесят лет назад…
«Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; всё будет разрушено».
Только не впадать в отчаяние и не предаваться греху уныния. Долг пастыря – поддерживать надежду, утешать, подавать ослабевшим костыль веры, на который они смогут опереться. Но Ты ведаешь, Господи: то, что в юности кажется кочкой, в старости – холм, и как же тяжело чувствовать себя Сизифом у подножия горы…
Если бы Нарбут всё еще был пробощем[19] Крестовоздвиженского костела в Лиде, он выбрал бы темой для проповеди это место из Евангелия от Матфея: «Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; всё же это – начало болезней… Тогда соблазнятся многие и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется». Претерпевший же до конца…
Царство Небесное вместо ада земного – многие сейчас искали бы в смерти избавление, будучи уверены, что претерпели достаточно. Но еще больше тех, кто не к Господу обращают свои молитвы, а ищут у него, ксендза, ответа, что им делать, оказавшись меж двух огней.
Дней десять назад, пятого июня, в плебании остановился шляхтич Мартин Тизенгауз. После долгого рассказа о своих мытарствах и зверствах казаков он спросил у Нарбута, нет ли каких распоряжений местных властей? Ignorantia non est argumentum[20], к ответу всё равно призовут. В его имении хозяйничают москали, долго ли обвинить его в сговоре с врагом или, что еще хуже, объявить русским шпионом? Есть у него знакомый, служивший простым канцеляристом при Коссаковском, так его схватили вместе с другими и до сих пор держат в тюрьме, на хлебе и воде, на кишащей вшами соломе! И это бы еще ничего, а слышал он от людей, что в Гродно на рынке поставили виселицу с надписью «Страшись, изменник!», и какой-нибудь буян, не желающий платить за аренду квартиры, может отволочь туда требующего платы хозяина и объявить его тарговичанином, потому как сам он патриот и восстанию присягал в числе первых! Каково, а?.. Нарбут и сам знал, что любого мужика, не имеющего паспорта от своего пана, или жида, путешествующего в одиночку, сразу хватали и объявляли московскими шпионами, хоть бы они и шли по своим делам. Он сообщил своему гостю об универсале Костюшки, предписывающем помещикам представить пешего рекрута с каждых пяти дымов и конного с каждых пятидесяти, вооружив его и снабдив провиантом на две недели или суммой в пятнадцать злотых. Правда, Литовская Рада еще прежде распорядилась брать с каждых двадцати пяти дымов обмундированного ополченца и сто злотых, но это, выходит, как бы не в счет. Лидский староста Кароль Сципион де Кампо, который теперь имеет чин генерал-майора Лидского повета, как раз и занимается сбором рекрутов. Тизенгауз схватился за голову: как же он представит рекрутов, когда в его фольварке Костищи крестьяне подняли бунт! Нарбут посоветовал ему подать письменное свидетельство в военно-гражданскую порядковую комиссию Лидского повета о причинах, по которым он, согласный с помыслами народа патриот, не смог вовремя выполнить предписание Начальника. Тизенгауз так и сделал – «чтобы не подпасть под суд публичной критики, а тем более какого-либо обывателя».
Блаженный Августин пишет, что несправедливость вынуждает мудрого вести справедливые войны, но она должна и вызывать скорбь в душе человека, поелику она есть несправедливость… Нарбут даже отыскал это место в «О Граде Божием» и пометил закладкой: «Вести войны и путем покорения народов расширять государство представляется делом хорошим для людей дурных, но для добрых – это только дело необходимости. Может, это быть названо и делом хорошим, но только потому, что было бы хуже, если бы люди более несправедливые господствовали над более справедливыми».
Русский генерал-майор Кнорринг, присланный Репниным в помощь Тутолмину, сразу после восстания в Вильне издал предупреждение для белорусских помещиков, что если кто из них дерзнет вооружать поселян, находящихся в их владении, пощады не будет. Одни паны не пускают своих мужиков в ополчение – боятся русских или просто не хотят лишаться рабочей силы на панщине. Другие, наоборот, силком уводят своих крестьян на войну. Кто из них представляется мужику справедливым, а кто нет? Вот в чем вопрос.
Сейчас июнь, пора сенокоса. У мужика уже косы наточены, веревки приготовлены – всё загодя. Колосится озимая рожь; надо готовиться пар пахать, возить на поля навоз, сошники в кузнице наварить да заточить. Хомуты и прочая кожаная снасть хозяйской руки требуют. Месяц голодный, только и спасение, что детишки в лесу грибов и ягод насбирают, бабы зеленых щей наварят, но если его упустить, по осени зубы на полку положить придется. А теперь еще новость – рекрутский набор и ополчение! А служба-то военная, учение-то, от панщины не избавляет, только один день против прежнего и можно пропустить! А на себя-то когда ж работать? Чем семью кормить – вольностью?
Костюшко объявил своим универсалом, что крестьяне теперь вольны переходить к другому помещику, но лишь по обоюдному согласию, расплатившись сполна с прежним хозяином. Пустые слова. А русские говорят мужику, что, если его пан замешался в мятеж, он ему больше не пан. Вот и мечется в страхе неприкаянный слонимский обыватель Мартин Тизенгауз…
Мужик не живет одним днем, он думает о том, что будет дальше. Пусть повстанцы, да и русские, пока всё, что им надобно, отбирают у панов, – это пока. Потом дойдет черед и до мужика. Это сейчас его берегут, понимая, что не будет мужика – не будет ни хлеба, ни овса, ни скотины, ни птицы, ни фуража. Негде будет этого взять – придут к мужику, отнимут последнее. Паны дерутся – у холопов чубы трещат, это дело известное. Пусть уж лучше б победил кто-нибудь поскорее, и его, мужика, оставили бы в покое…
Фома Аквинский полагает мирными те войны, которые ведутся для наказания злодеев и утверждения добра. У справедливой войны должна быть справедливая причина, справедливое намерение, а приказ о ней должен отдать полномочный правитель. Кто сейчас полномочный правитель? Король, примкнувший к Тарговицкой конфедерации и давший своё согласие на новый раздел Речи Посполитой? Тадеуш Костюшко, присылающий свои универсалы из Польши, взывая к патриотическим чувствам земляков-литвинов? Михаил Вельгурский, назначенный главнокомандующим вооруженными силами, но совершенно не знающий Литвы и положения в ней? Пусть у восстания благородные цели, средств его вожди не выбирают, а каковы их намерения – одному Богу известно. Раб не знает, что делает господин его…
Справедливая война… Absurdum. Средства важны не менее, чем цель. Объясниться? Извольте. Для борьбы за свободу и независимость нужны деньги, и Костюшко распорядился изымать ценности из католических храмов, оставляя лишь предметы, необходимые для отправления богослужений, а греческие и униатские церкви не трогать, дабы враг не использовал сию конфискацию как аргумент для привлечения православных на свою сторону. Если сейчас не признаётся меж ними равенство, откуда оно появится потом, когда война закончится? Возможно, Костюшко прав, ибо победа нужна ему сейчас, а потому приходится faire la part du feu, как говорят французы, – жертвовать малым для спасения целого. Но трещинка за трещинкой – и всё здание рухнет. Силе может противостоять только сила, если не физическая, то духовная. А духовная сила основана на вере. Пока люди верят Начальнику, восстание будет продолжаться, но стоит ему утратить их доверие… От всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут, сказано в Евангелии от Луки.
– Господин граф! – позвал дежурный офицер и легонько потряс Зубова за плечо. – Ваше сиятельство!
– А? Что? – Николай Александрович проснулся, точно вынырнул с глубины, ловя ртом воздух и ничего не соображая. – Который час?
В палатке было темно, только мерцал ночник на полу, у походной кровати.
– Полночь уже. – Офицер сменил «ночной» голос на служебный: – Прибыл вестовой от подполковника Люиза. Он был атакован превосходящими силами мятежников и начал ретираду.
Зубов сел на кровати и сильно потер руками лицо. В ушах еще стоял звон, но в голове уже прояснилось.
– Будить всех; старших офицеров ко мне.
– Слушаюсь!
В палатку принесли два фонаря и прижали ими карту, расстеленную на столе. Один за другим входили офицеры: бригадир Беннигсен, подполковник Сакен, полковники Киреев и Деев… Вскоре явился и Люиз, который с батальоном пехоты, тремя эскадронами легкой конницы и двумя полковыми орудиями должен был охранять мост через Ошмянку. По его словам, нападавших было несколько тысяч.
Неделю назад неутомимый Кнорринг, гонявший повстанцев по всему Лидскому повету, сообщил Зубову при личной встрече в Новоселках, что корпус Ясинского, насчитывающий до семи тысяч человек, стоит под Ошмянами, а мятежники под предводительством Вельгурского окопались шанцами за рекой Мереч, но, скорее всего, там не останутся, а двинутся на соединение. Кнорринг собирался разбить их обоих – вместе или по отдельности. Зубов не мог уступить эту победу ему. Как только он узнал, что Ясинский выступил из Слободы к местечку Солы, форсированным маршем бросился туда и успел занять позицию на правом берегу Ошмянки.
Июньские ночи коротки. Когда все отряды были приведены в боевую готовность, кони накормлены, напоены и оседланы, люди, подкрепившиеся всухомятку, расставлены по местам, небо на востоке, за спиной у русских, уже посветлело: было около четырех часов утра. На противоположном берегу Ошмянки показались мятежники, маршировавшие тремя колоннами. Средняя, состоявшая из пехоты, и левая, кавалерийская, стали перестраиваться в боевой порядок; канониры тащили легкие орудия ближе к мосту.
Ясинский не мог унять зуд тревоги. Ночная атака оказалась успешной, русские отступили; повстанцы были полны воодушевления. Но дурное предчувствие удерживало сердце в своей ладони, не позволяя ему распирать грудь изнутри. Почему Вельгурский не пришел под Солы, где было назначено место встречи? Якуб прождал его несколько дней, теряя бесценное время и глядя, как русские разворачиваются на позиции. Когда они выслали вперед свой авангард, Ясинский решил неожиданно атаковать и ворваться в русский лагерь на плечах отступающего неприятеля. Но сделать этого не получилось: русские отступили грамотно, прикрывая друг друга, без больших потерь. К счастью, они не успели разрушить мост. Надо успокоиться, сосредоточиться и действовать по всем правилам военного искусства.
У моста началась канонада. Якуб с досадой обругал себя: не нужно было подтаскивать орудия так близко к реке, в низину: если бы они оставались на возвышенности, дальность стрельбы была бы выше и урон больше, а так двенадцатифунтовые ядра перелетали через реку и вгрызались в землю, часто не достигая позиций противника, или отскакивали рикошетом. Но теперь уже поздно. Он подал сигнал; правая колонна двинулась по мосту к деревне, за которой разместился левый фланг москалей.
Зубов теперь чувствовал себя спокойным и сосредоточенным, как всегда в минуту опасности. Солнце поднялось достаточно высоко, всё поле сражения было видно, как на ладони. Неприятель начал ожидаемый маневр; там его встретит Псковский пехотный полк… А вот справа… Та деревушка возле леса…
– Леонтий Леонтьевич! – подозвал он Беннигсена. – Взгляните-ка… Что, если отвести правый фланг вон туда?
Беннигсен кивнул, дал шпоры коню и поскакал на правый фланг, сопровождаемый адъютантом.
– Якуб, они отступают!
Юзеф ликовал, но старший брат пока не разделял его энтузиазма. В самом деле, русская конница и пехота снялись со своих позиций и стали уходить за Солы. С чего бы это? И вдруг Якуба осенило: ну конечно! Не он один ждал здесь Вельгурского! Наверняка Зубов провел разведку и знал о том, что два корпуса повстанцев должны соединиться. Отряды Ясинского он принял за авангард и решил переменить дислокацию, чтобы не растягивать фронт в слишком узкую линию. Отлично! Теперь нужно быстро взять русских в клещи, окружить и разбить, пока они не опомнились! Ясинский приказал переправить орудия на тот берег, а коннице с левого фланга перейти Ошмянку вброд и наступать на Солы. Пушки перетащили по мосту… Капитан Юзеф Ясинский повел следом своих стрелков… Передовые отряды уже вступили в бой с левым флангом русских… Пора! Якуб отдал приказ и тоже двинулся к мосту с главной колонной.
Две шеренги конных егерей в зеленых куртках с черными выпушками и гусарских шапках налетели на литовских стрелков, смяли, проскочили насквозь сквозь разомкнувшиеся ряды и повернули назад, а шедшая за ними пехота Эстляндского корпуса дала два залпа – с плеча и с колена. Повстанцы оказались между саблями и ружьями; едва была отбита эта атака, как вдоль опушки леса пронеслись два эскадрона Изюмского легкоконного полка, врубились в толпу, в которую превратилась колонна, откатились назад, забрав с собой пушку и фальконет. Не успев опомниться, повстанцам пришлось отбиваться от казаков; не выдержав, пехота побежала, бросив два последних орудия.
Главный отряд штурмовал высоту, с которой плевалась смертью артиллерийская батарея капитана Богданова. Беннигсен вёл за собой в атаку кавалерию на конницу Ежи Грабовского. Солы пылали; поджегший местечко барон Сакен отступал, оттягивая на себя отряд, переправившийся вброд через Ошмянку. «Езус! Мария!» – пронесся клич по рядам поляков, и конница устремилась вперед. Егеря разбежались перед ней, открыв для обстрела из пушек, спрятанных за кладбищем. Неумолимая картечь разила людей и лошадей, а когда стрельба стихла, из леска у реки выступил Тамбовский полк полковника Деева…
Шел четвертый час пополудни. Повстанцы отступили за реку, но, к удивлению Зубова, снова строились в боевой порядок на высотах. Ах, вот как, им всё еще мало. Тамбовский и Псковский полки заняли позицию напротив неприятеля и одновременно с пятью пушками открыли огонь; изюмцы и казаки были готовы к атаке. Когда рассеялся пороховой дым, Зубов увидел, что мятежники отступают. Казаки и егери бросились в погоню.
Отряд, оставленный Ясинским прикрывать отход основных сил на Ошмяны, был перебит или захвачен в плен. Общие потери составили не меньше четверти личного состава. Все пушки были утрачены. На нескольких фурманках, составлявших обоз, тряслись раненые; некоторые были без сознания, другие кричали в бреду, третьи стонали. Там же везли тело Юзефа.
Якуб Ясинский ехал рядом с этой телегой. Лошадь шла сама, не понукаемая всадником. Закатное солнце сползло за лес, и небо над ним окрасилось алыми и серыми полосами, подобными окровавленным бинтам. Стук копыт, скрип немазаных колес, звякание оружия, топот ног, шагающих вразнобой, стоны, приглушенный говор – всё это слилось в неясный гул, которого Якуб не слышал. Он словно оглох и ослеп, глядя перед собой невидящими глазами. Рядом, прикрытый рогожей, лежит его брат, который всего три часа назад был жив. Что бы ни случилось теперь, кто бы ни победил, Юзефа уже не вернуть. Он, Якуб, привёл его сюда на смерть.
Их родной Венглев в Познанском воеводстве теперь в руках пруссаков. Якуб поедет в Варшаву и похоронит Юзефа там – пусть покоится в польской земле.
Глава IV
Солнце садилось за Вислой, лаская напоследок теплыми лучами стройный белый фасад Королевского замка под красной черепичной крышей, изящную башенку колокольни при костеле Иоанна Крестителя, кирпичные уступы которого особенно четко проступали на фоне сгустившейся небесной синевы. Ветер стих, и в вечерней тишине раздавался только шорох лопат, вгрызающихся в землю, глухой стук кувалд, загоняющих в нее деревянные сваи, и звон ломов о камни: варшавяне строили защитный вал.
Работали, впрочем, по большей части русские пленные, которых заставляли копать от зари до зари. Поляки же, не могшие уклониться от работы под страхом штрафа, превращали ее в развлечение: пили вино, распевали песни. Приезжали в каретах знатные дамы и девицы, нарядившись в серые полотняные юбки с черным шерстяным передником и кафтанчики; каждая несла с собой холщовый мешочек с провизией. Сняв перстни и браслеты со своих белых холеных ручек, они брались за заступ, бросали несколько лопат земли и возвращались домой до следующего дня, исполнив свой патриотический долг. Когда сам Станислав Август явился строить ров, дабы подать пример своим подданным, одна из дам попросила его оставить столь изнурительное предприятие, поскольку еще ни одно его начинание не увенчалось успехом…
Рабочие всё чаще останавливались, поглядывая в сторону солнца, которое никак не желало убраться на ночь.
Сверху, от Замка, спустился с песней отряд ополчения. Солдаты установили мишени – набитые соломой чучела в рваных мундирах русских солдат – и начали учение. Командиру приходилось нелегко: новобранцы были вооружены чем попало – старинными французскими мушкетами, ружьями, кавалерийскими карабинами; кто-то потерял кремни, у кого-то весь порох из патрона просыпался мимо… Строители глазели на неожиданное развлечение, опершись на рукоятки заступов, и отпускали соленые шутки в адрес горе-вояк; начальники надрывали себе глотки, призывая их вернуться к работе.
– Граждане! – раздался вдруг звонкий голос. – Братья! Патриоты!
Поделиться книгой: