Пока дышу, надеюсь

- Часто вам приходилось работать вместе?

- Не часто. Поляки вообще вели себя подозрительно. Всегда были сами себе на уме... Но идти с нами на контакт им все-таки приходилось. Видите ли, в отличие от литовских националистов, считающих своим главным врагом Советский Союз, аковцы таковым полагают Германию. Соответственно и первостепенной целью своей они ставят уничтожение немецких офицеров. Не помню точно когда... Кажется в марте прошлого года поляки попросили нас помочь им провести операцию по ликвидации одного из сотрудников гестапо в Утенском районе. А нам то что? Одной мразью стало бы меньше. Москва, так и вовсе не препятствовала...

Сергей на мгновение застыл на месте. Осознание того, что он мог слишком явно выразить свое удивление, пришло к молодому человеку лишь спустя некоторое время после услышанного.

- Вон оно как... Вспомните точнее, Константин Иванович, когда поляки обратились к вам за помощью? В феврале, или в марте сорок третьего?

- Ближе к концу февраля. А сама операция по уничтожению того офицера была произведена в середине марта. Да, точно! В середине марта.

Отчего-то Сергею вдруг стало жарко. Он понимал, что Варенников говорит сейчас вещи немаловажные и главное сейчас не дать ему замолчать. Пусть этот человек говорит много и честно отвечает на задаваемые ему вопросы. А отделить зерна от плевел можно будет и позже.

Придвинувшись к Варенникову чуть ближе, младший лейтенант произнес первое, что пришло ему в голову:

- Константин Иванович, то, что сейчас вы говорите очень важно. Я не из праздного любопытства спрашиваю, поймите меня правильно. Сейчас у нас идет создание новой информационной базы и все, что вы сейчас говорите, позже будет занесено в протокол и использовано в рабочих целях органами государственной безопасности. Скажите мне, как звали того офицера? Того, который был убит аковцами. Вы помните его имя?

- Я ту шельму хорошо помню. Мужики до сих пор матюгаются, когда слышат о нем. Сколько моих ребят он положил, гад... Мариусом Подабой его звали. В гестапо на хорошем счету эта сволочь была...

- Интересная картина вырисовывается. Кто руководил операцией по его уничтожению?

- Операция проводилась частями армии Крайовой при содействии нескольких партизанских отрядов. С польской стороны ей руководил Казимир... Как его черта... Казимир Свэнток. Говорят, что он пользовался особым доверием со стороны Звензека Одвету и возглавлял одно из диверсионных подразделений "Вахляжа". Вы ведь знаете что это такое?

- Да, мне приходилось слышать. На кого была возложена ответственность за проведение операции с советской стороны?

- На бывшего заместителя начальника литовской полиции Утенского района Йозаса Капельманоса.

- Сколько партизанских отрядов принимало участие в той операции?

Сергей посмотрел на Варенникова в упор, пытаясь можно ли верить этому человеку, а тот поколебавшись, ответил:

- Непосредственно в нападении на немецкую автоколонну было задействовано три партизанских отряда общей численностью до пятисот человек. Еще два десятка партизан находилось в состоянии повышенной боеготовности, примерно в километре от автострады, на случай каких-то непредвиденных обстоятельств.

Посчитав, что наступило время для того, чтобы задать один из наиболее существенных вопросов, Сергей пристально посмотрел Варенникову в глаза.

- Константин Иванович, вы сами видели труп Мариуса Подабы?

Ваненников усмехнулся. Он не без интереса и удовольствия наблюдал за постоянно меняющимся выражением лица молодого человека.

- Я не видел. Зачем? То была операция разработанная польской стороной. С моей стороны в обязанности входило только четкое соблюдение инструкций Капельманоса.

- Кто может сегодня подтвердить, что Мариус Подаба действительно мертв?

- Тот, кто его видел мертвым, наверное. Тот же Капельманос... Но я не думаю, что можно сомневаться в смерти Подабы. Сколько людей на виселицу отправил, пес... Поляки чересчур ненавидели его, чтобы оставлять живым. Они готовились к той операции около полугода, понимаете?

Сергей медленно покачал головой и почесал затылок. Ему, как и Варенникову тоже не верилось в то, что немцы были способны произвести столь сложную военную операцию при содействии частей армии Крайовой. Слишком много людей принимало участие в том деле. При таком количестве свидетелей, очень скоро бы выползло бы наружу многое из того, что в СД, или Абверу необходимо было сохранить в тайне. Сергей вспомнил, как два года назад Главное командование АК обвинило в сотрудничестве с Гестапо одного из руководителей подпольных организаций, действовавших на территории оккупированной Польши. Позже, по приговору Специального Суда тот человек был приговорен к смерти и в сентябре 1942-го года приговор был приведен в исполнение.

Нет, подумалось Сергею, никогда на подобный сговор не пошли бы ни Комаровский, ни Жепецкий, ни кто либо из других руководителей АК. Молодому человеку не суждено было узнать о том, что в некоторых округах Литвы между немцами и руководителями польских партизанских отрядов, в годы войны была достигнута договоренность о выплате заработной платы бойцам Армии Крайовой, равной по своему размеру той, которая полагалась литовским полицейским.

Увидев, что Варенников с явным сожалением потушил окурок в пепельнице, стоявшей на столе, младший лейтенант снова вытащил из кармана пачку сигарет и протянул ее своему собеседнику.

- Константин Иванович, скажите, не знаком ли вам некто Штепонас Бразаускас? Может быть вам доводилось слышать о нем, или даже пересекаться где-то прежде? Его дом находится в соседнем хуторе, что в двух верстах отсюда...

- Как же, как же! Помню. Хутор тот очень небольшой... До войны там проживало до двухсот человек. А сейчас и сотни, наверное, не наберется. Кто в Красной Армии, кто в бегах, кто с немцами... И Бразаускас этот... Лихой был, скажу вам, сукин сын. Весь в отца своего. И братец его той еще сволочью оказался. Все их семя под выверт нужно было еще в сороковом году пустить. Если бы не дети, что полными бы сиротами остались, так я лично бы к стенке поставил и Штепонаса и батьку его...

- Дети, - пробормотал Сергей, застыв на месте, - Какие дети, Константин Иванович? Какие дети?!

Офицер, которого ждал Терешков, подъехал к бывшему клубу молодежи в полдень, незадолго до того, как на землю начали падать первые дождевые капли. Хмурые тучи, собиравшиеся на небе с самого утра, предвещали продолжительный ливень. Небо, казалось полностью закрыла серая пелена и солнечные лучи с трудом пробивались на землю сквозь пасмурные облака.

Выйдя на крыльцо, Терешков взглянул на небо и зябко передернул плечами. Дурное предчувствие заворочалось в груди, заставив его сердце сбиваться с нормального ритма. Что-то нехорошее было в этом начинающемся дожде. Но в нем ли дело? Разобраться же в том, что его так сильно беспокоило, старший лейтенант не мог. Поприветствовав приехавшего из Управления адъютанта, он взял из его рук сумку с документами и, попросив офицера подождать с отъездом, зашагал в свой кабинет.

За окном ярко сверкнула молния. Обратив на нее внимание, Терешков подошел к окну и задернул шторы. Потом раскрыл сумку, он вытащил из нее кипу документов и положил ее на стол. Бумаг было много. Протоколы допросов, подписные листы, личные данные, выписки из каких-то уголовных дел... Нашлось даже несколько свидетельских показаний, увидев которые старший лейтенант озадаченно почесал свой лоб, только сейчас начиная понимать, какую огромную работу проделали следователи, работавшие с тем несовершеннолетним диверсантом. Там, в шестом отделе парня, похоже, и впрямь заставили рассказать многое. Да и могло ли быть иначе?

Терешков взял в руки один из листов, исчерканный неровным почерком. Он на секунду представил себе как сидящий за столом, перед следователем, подросток, напуганный, с заплаканным лицом, пишет что-то на бумаге. Нет, - напомнил себе Терешков, - не подросток. Не ребенок. Диверсант.

- Черт знает что, - прошептал старший лейтенант, с отвращением отложив от себя документ. Он встал, закурил сигарету и обернулся к дежурному, - соедините меня с комендатурой.

В то время, пока выполнялось его распоряжение, Терешков снова взял в руки отложенный им минуту назад лист бумаги и принялся всматриваться в неровные буквы, выведенные детской рукой. Имя, фамилия, отчество... год рождения... места жительства... родственные связи...

- Товарищ старший лейтенант, - произнес дежурный, - Соединение произведено.

Терешков взял из его руки телефонную трубку и приветствовал в своей обычной, суховато-принципиальной манере человека, сидевшего на другом конце провода. Голос, который он услышал в ответ, был незнакомым и хрипловатым. Впрочем, сейчас это не было важным. Ответ на запрос о нынешнем местонахождения Кантруса Станкявичюса, как сказали ему, пришел в комендатуру по записке "ВЧ" еще несколько часов назад. Оказалось, что интересующий старшего лейтенанта человек до сих пор находится в одном из проверочно-фильтрационных лагерей и будет пребывать там еще по меньшей мере два месяца.

Терешков закусил губы. Лицо его побледнело. Версия, которой он придерживался еще двенадцать часов назад, как и ожидалось, оказалась ошибочной. Ниточка та, изначально казавшаяся единственно верной, он чувствовал, должна была где-то оборваться. Работа с привлечением уголовного элемента к агентурной работе требует слишком большого времени и немалых затрат. По этой причине досконально прорабатывать этот вариант смысла было не много. И без всякого интереса слушал оперативник теперь как теперь как несвязно, сбивчиво отвечал на его вопросы человек, имя и звание которого он толком даже не расслышал. В телефонной трубке звучал незнакомый голос, а взор старшего лейтенанта блуждал по смятой бумажке, лежавшей на столе. И в момент, когда Терешков хотел задать последний свой вопрос, взгляд его упал на одну из фамилий, указанных малолетним диверсантом среди прочих.

- Твою..., - прошептал оперативник и обернулся к дежурному, - Соедините меня с Управлением!

Хотя время приближалось к полудню, низкие плотные тучи почти не пропускали света и, казалось, что день близился к своему естественному завершению. Где-то вдали слышались раскаты грома и не было сомнений в том, что уже очень скоро начнется дождь.

Приказав Беневичу остановить машину у перекрестка дорог, неподалеку от дома Бразаускаса, Сергей пристально огляделся по сторонам. Странное это было место, глухое. Оно не представляло никакого интереса для воинских частей, дислоцировавшихся в районе Утяны, поскольку находилось в стороне от основных транспортных путей. И немцы, можно предположить, здесь, в период их оккупации также редко появлялись. А вот "зеленые" (так называли себя местные националисты), сюда по словам Варенникова, иногда захаживали. Это при том, что сам город, с его суетой и деловитостью, располагался всего в нескольких километрах от этого населенного пункта.

Построек, приземистых и плохеньких, здесь было не много. Некоторые из изб имели настолько захудалый вид, что создавалось впечатление, будто в них давно уже не жили люди. Двухскатные крыши прохудились, прекрасная резьба, украшавшая фасады, некогда красочная, ныне утратила свое очарование и издали казалась чем-то безобразным, стекла в окнах частично отсутствовали, а сами окна кое-где и вовсе были заколочены. Возможно, что эти дома действительно были давно уже брошены жильцами, но по какой причине это произошло, теперь можно было сейчас только предполагать.

За невысокими срубами, клетями, амбарами и потемневшими от времени, покосившимися оградами Сергей заметил верхушки деревьев. Там, скорее всего, начинался приобретший за последние недели дурную славу у оперативников лес. Но может быть, то была всего лишь одна из тех рощиц, которых в районе Утяны было несколько десятков. Если судить по карте, то где-то в той стороне, примерно в километре отсюда, должна была проходить узколинейная железная дорога, являвшаяся объектом пристального внимания как немецкой агентуры, так и различных бандитских формирований, действовавших в этих местах на протяжении всей войны. Там же, как уверял Варенников, до сих пор действовали немногочисленные отряды аковцев.

Где-то залаяла собака, ей вторила другая. Дернулась занавеска в каком-то окошке и Сергей понял, что его приезд не остался незамеченным. Словно видел он каким-то непонятным, непостижимым для человеческого разума образом, как кто-то там, за занавеской, передергивает затвор автомата, готовясь выстрелить в приезжего, преисполненный решимости и нетерпения.

Стараясь не делать резких движений, Сергей приоткрыл кобуру и медленно зашагал ко двору Бразаускаса. Каждый шаг давался молодому человеку с трудом и казалось ему, что сотни людей наблюдают сейчас за всяким его движением. Где-то неподалеку заплакал ребенок, но понять откуда раздавался тот плач, было сложно.

Сергей приблизился к отгороженному невысоким забором дому и громко постучал в ворота. Но прошла минута, за ней другая, а никто из дома не вышел, хотя собака, сторожившая двор, вылезла из конуры и громко залаяла.

- Ei, bosas! - громко сказал оперативник, с трудом вспомнив нужные ему слова, - Taškas ten. Nuo policijos į Jums. Из... Как там по вашему... baudžiamosiose paieška! Я из городской комендатуры к вам направлен. Если что, то и документики на то имеются. Вы понимаете о чем я...?

Сергей говорил спокойным голосом, стараясь ничем не выдать своего волнения, как бы невзначай оглядываясь по сторонам, пытаясь взглядом найти укрытие на тот случай, если дело примет крайне неблагоприятный для него оборот.

В тот момент, когда он снова хотел постучать в ворота, из дома на крыльцо вышел худощавый, невысокого роста пожилой человек и посмотрел на стоявшего у ограды оперативника. Лицо у мужчины было землистым, опухшим, давно не бритым, одежда состояла из льняной, серого цвета рубашки и грязных, местами заштопанных штанов, заправленных в солдатские сапоги.

Это и был старший Бразаускас.

- Ką jūs norit? - спросил он глухим голосом.

- Аš nesuprantu... Не понимаю... Laba diena! Я из уголовного розыска, - произнес Сергей, - Я прибыл к вам по командировочному предписанию. Аr jūs kalbate russkai? Ar jus mane suprantate? Вы меня разумеете? К сожалению я очень плохо владею литовским языком... Bet gaila, kad pas mane nera praktikos.

- Как же, как же... Я уже понял, - отозвался мужчина. Он спустился с крыльца и подошел к Сергею, - Могу я взглянуть на ваши документы?

- А... Конечно, понас Николас, - пробормотал Сергей, вытаскивая заранее приготовленное им удостоверение оперативного уполномоченного, - Младший лейтенант Ставров Сергей Михайлович.

- Младший лейтенант, говорите? - произнес мужчина чуть прищурившись, - А погоны то на вас армейские.

Наблюдательный сукин сын!

- А вы что, хотели бы чтобы мне какой-нибудь бандит пулю в лоб влепил, увидев те самые погоны на этой гимнастерке? Их тут, в здешних лесах, как я слышал не так уж и мало.

- Что вам от меня надо? - спросил Бразаускас, недоверчиво взглянув на раскрытый перед ним документ.

Сергей ответил не сразу. Он убрал фальшивое удостоверение в карман и посмотрел на стоявшего за воротами человека таким же образом, как учитель смотрит на того ученика, которому он поставил двойку.

- Я уже сказал вам, что был прислан сюда по командировочному предписанию. В районной комендатуре мне сказали, что я могу узнать от вас интересующие меня сведения. Это связано с вашим сыном Штепонасом.

- Моим сыном? Я не понимаю... Ką po velnių!?

- Вот и я говорю, - ответил Сергей улыбнувшись, - Но мне кажется, что подобные вещи не обсуждаются в таких условиях. Я бы зашел в дом, с вашего позволения.

Бразаускас открыл ворота, пропуская Сергея во двор.

- Я не понимаю вас, молодой человек, - произнес он, поднимаясь на крыльцо, - Мой сын погиб полгода назад. Вы должны были это знать. Его убили поляки.

- Мне это известно. Мне известно также, что одно время Штепонас принимал участие в акциях по уничтожению евреев на территории Белоруссии и Литвы.

Бразаускас не ответил. Он лишь на секунду остановился у дверей, словно теряя равновесие, пошатнулся и заговорил:

- Да, да... Убивал евреев, коммунистов, поляков. Меня уже расспрашивали о том в коммендатуре. Сколько еще мне будут ставить в вину проступки моего сына? Как пришли русские, так и начались все эти допросы, угрозы... Он действительно убивал евреев. И не только евреев. Так ему приказывали. Устав, понимаете ли... Но что ему еще оставалось?

Сергей покачал головой. Начинать разговор в таком тоне ему не нравилось совершенно.

- Я не стану отвечать на ваш вопрос. Если это действительно был вопрос... Я не ради того к вам приехал, понас Николас, чтобы лишний раз поставить вам в укор действия вашего сына. Вы ведь верующий человек? Если так, то вспомните, на каких принципах построена христианская мораль. Разве Христос не говорил, что сын за отца не в ответе? Так почему же отец должен каяться за ошибки своего сына?

- Но вы приехали ко мне из-за Штепонаса. Вы сами мне так сказали...

- Да, из-за него. У вашего сына была весьма насыщенная жизнь... Подозреваю, что именно вы сможете мне дать ответы на многие интересующие меня вопросы. Помочь следствию, напомню, обязанность всякого законопослушного гражданина. Даже сейчас по прошествии столь большого времени со времени его смерти ваше мнение очень важно для нас.

- Чекисты только о нем меня и расспрашивали! А знаете вы, каково это, отвечать на бесконечные вопросы какого-нибудь красномордого смершовца и чувствовать себя при этом абсолютной мразью? Его уже полгода нет в живых, а меня все еще не могут оставить в покое! Я уже не раз проклял тот день и час, когда он родился! Лучше бы он погиб тогда, в сорок первом...

Они прошли в небольшое, плохо проветриваемое помещение с небольшими окошками, в центре которого стоял стол. Помещение это, судя по всему, было кухней и находилось оно в самом центре избы. Справа от кухни, как предполагал Сергей, уже бывавший в таких крестьянских избах, располагалась комната для повседневных работ, а с левой - спальни и помещение для гостей.

- Скажите мне, понас Николас, откуда вы так хорошо знаете русский язык? - поинтересовался Сергей, садясь на скамью, стоявшую у стола.

- Как же не знать то? Я еще при Николае его хорошо знал, когда в Вильнюсе жил. Дядька то мой и письму и грамоте меня обучал... Потом, когда гражданская началась, сюда перебрался. Здесь и жену свою встретил. Жена то моя русской была... Я и своих детей с малолетства русскому языку обучал. А при немцах, так и вовсе переводчиком был. Даже жалование за свою работу получал... Двести пятьдесят рублей в месяц. Не ахти что, но деньги, как вы понимаете, никогда лишними не бывают.

- Значит, вы работали с военнопленными?

- И с ними тоже.

- С Мариусом Подабой вам не доводилось встречаться?

Николас не спешил отвечать. В эти минуты он казался усталым и сонным.

- Это была личность... Да, я работал с его подчиненными несколько раз. Занимался переводами, работал с документацией.

Бразаускас говорил медленно, порой выдерживая непродолжительные паузы между словами. Не трудно было понять, что он, отвечая на вопросы Сергея тщательно продумывал свой ответ. Отчего-то сейчас это волновало и настораживало младшего лейтенанта, казалось ему неестественным и даже нелепым. Ощущение того, что Бразаускас чего-то недоговаривает нарастало в нем с каждой минутой.

- Какое впечатление на вас произвел этот человек?

- Подаба был мясником. Ему было все равно кого убивать. Что русский, что поляк, что литовец... Всякий, кто попадал под его подозрение, был обречен подохнуть на виселице. Его ненавидели, как мне кажется, все. Когда его убили, многие из нас задышали спокойнее.

- Я слышал, что в убийстве Подабы принимали участие советские партизаны, аковцы и даже местные националисты. Это правда?

- Я ничего не знаю о причастности к этому делу "зеленых". Мне кажется, что его убийство было тщательно спланировано с польской стороны.

- Как вы считаете, в каких ситуациях литовские националисты могли бы пойти на контакт с немцами?

- Я сомневаюсь, что такое вообще возможно.

- Мне кажется, что нет ничего невозможного... Ведь вы не думали еще два года назад о том, что младший ваш сын, после гибели Штапеуса уйдет с немцами, правда?

- Вы и об этом знаете, - прошептал Николас, - Да, я не думал о том прежде. Я не знаю почему он это сделал. Какие причины могут побудить четырнадцатилетнего парня совершить такой поступок? Я долго спрашиваю себя о том, но не могу понять... Может быть он каким-то образом захотел отомстить тем, кто убил его брата? Мне страшно даже подумать о том, что стало с ним там, в Германии. Быть может, работает он сейчас на какого-нибудь немца... Хочется верить, что живет он сейчас лучше чем я.

- Вы говорите сейчас опасные вещи. Или вы настолько глупый, или настолько храбрый, что рассуждаете о таких вещах при мне, - произнес Сергей, - Впрочем, вы можете верить во что угодно... Ваша вера ничего не изменит, поскольку жизнь - чертовски прагматичная штука. Она не терпит слабых и ломает гордых. Она взяла обоих ваших сыновей за шкирку и встряхнула их так сильно, что они сломались. Оба сломались, Николас. Нет, они не ушли в лес, не попрятались по щелям. Они поступили куда подлее. Старший ваш сын оказался обыкновенной сволочью и предателем, а второй сейчас находится на положении раба в доме у какого-нибудь, мать его..., представителя высшей расы! Добровольно ушел из вашего дома и отдал себя в услужение фашистам. Жизнь, злодейка та, и вас вывернула наизнанку, я вижу... А сейчас вы сидите передо мной и пытаетесь что-то говорить о своей вере! Вы запутались, Николас. По самое "не хочу" запутались.

- Да, я запутался. Вы не хотите меня понять! Вы никогда не сможете меня понять... Мои дети ушли. Я потерял их... И теперь у меня ничего не осталось кроме моей дочери! Кто виноват в этом? Нет, я знаю... Знаю кто виноват. Вы и такие как вы сделали все возможное, чтобы это случилось. Я ненавижу вас, русских! Зачем вы явились сюда? Вас никто не звал, но вы пришли еще тогда, в сороковом году. Что вы принесли с собой? Вы пришли на мою землю, вы устанавливаете на ней свои порядки, вы творите тут такое...

- Не пришли бы мы, пришли бы они, - произнес Сергей, - И евреев, поляков и русских ваш сын начал бы убивать не в сорок втором году, а намного раньше... Слышите? Дали бы ему в руки маузер, повесили бы на голову немецкую каску, отправили бы антифашистов по лесам гонять. Нашла бы его, возможно, законная пуля... И жили бы с этим, черт бы вас побрал. Но кого бы вы винили в его смерти? Русских, поляков, немцев?

Он замолчал, слушая как капли дождя глухо барабанят по стеклам, а ветви деревьев, покачиваясь сильных от порывов ветра, зло колотятся об стены.

Потом снова заговорил:

- Тяжело осознавать собственную неправоту. Переступить через свои амбиции, через свои принципы... Послушайте меня, понас Николас... Что вы за человек я понял. Поймут и другие. Но вы хотя бы соображаете, что в покое вас теперь не оставят? Ни вас, ни вашу дочь... Вы должны были знать это еще тогда, когда хоронили старшего из своих сыновей.

- Aš nesuprantu... Объяснитесь. Причем здесь моя дочь?

А ведь он и впрямь ни о чем не догадывается, - подумалось Сергею. Жалкий, однако, человечишко.

- Я хотел бы поговорить с ней.

- Не впутывайте ее во все это! - резко произнес Николас, - Зачем вам? Это ведь совсем еще ребенок! Ни казнить, ни миловать вам таких не положено, а допрашивать - невозможно.