Помоги проекту - поделись книгой:
— Убиты! — стрельнув ненавидящим взглядом в старосту, подтвердил командир. Потом поднялся, подошел к комиссару и шепнул ему что-то на ухо. Комиссар кивнул головой.
— Правильно! — сказал он и обернулся к партизанам. — Нечего, ребята, тянуть. Выводите его!
Староста до такой степени пал духом, что когда ему вязали руки, он машинально подчинялся, не издав более ни звука. Лицо его побелело как полотно, в уголке рта собралась слюна. Перед тем, как его вывели, командир тихо распорядился:
— Будете ждать моего приказа! И глядите в оба! Не зевайте!
Как только дверь захлопнулась за старостой, партизаны шумно повставали с мест. Молоденький паренек в гимназическом мундирчике словно оправдывался в чем-то перед собой:
— Так ему и надо! Заслужил! Он-то наших не жалел…
Комиссар снисходительно улыбнулся. Тени деловито сновавших партизан плясали и скрещивались на стене. Откуда-то из глубины сыроварни голос командира озабоченно поторопил:
— Давайте, ребята, поживее!
Гулко раздавались удары топора, разбивавшего деревянные чаны. Выждав паузу, сыровар встал со своей низенькой табуреточки и обратился к комиссару:
— Что я вам хотел сказать. — Его худощавое морщинистое лицо выражало беспокойство.
— Что, папаша, котлов стало жалко?
Мастер смутился еще больше.
— Чего там! Котлы так — ерунда! — забормотал он. — Я не про то хотел сказать — взяли бы вы меня с собой…
— С собой? — изумился комиссар.
— Ага… С собой… В горы…
Командир, что случился рядом, фыркнул:
— Староват, папаша…
— Ты с этим, парень, не шути, — строго сказал мастер. — И постарее меня уходили…
— Правильно, правильно, папаша, — успокоил его комиссар. — Сколько тебе лет?
— Мне? Пятьдесят шесть…
Командир впервые внимательно, с ног до головы, оглядел сыровара.
— И правда, силенка в тебе еще, пожалуй, есть, — вяло согласился он.
— Я один тут со всем справлюсь, — просто сказал старик.
— В партии состоишь? — спросил комиссар.
Лицо мастера чуть заметно дрогнуло, но комиссар этого не заметил.
— Нет, в партии не состою. Но участвовал в Сентябрьском восстании[4]…
— Ну, хоть с кем-нибудь из наших ты связан?
— Зять мой коммунист, да он сейчас в тюрьме… Это произвело впечатление.
— Как его зовут?
— Величко Георгиев… Из Белосела, мы жили вместе…
— Что-то я не слыхал…
— Ну, раз вы не хотите верить, то и об чем тут толковать, — горько вздохнул мастер.
Он сразу как-то весь поник, лицо стало отчужденным, безучастным.
Комиссар, заложив за спину свои чуть коротковатые руки и опустив голову, стал в раздумье шагать из угла в угол. Чаны были уже разбиты, сыр выброшен и растоптан. В это мгновение за дверью ухнул выстрел, послышались тяжелые и торопливые шаги, а затем часто и тревожно застрочил автомат. Партизаны, побросав топоры, схватились за винтовки и замерли в напряжении. Спустя минуту стрельба прекратилась — так же внезапно, как и началась. В воцарившейся тишине — ни шагов, ни голосов, ни выстрелов — было что-то неспокойное. Вдруг за дверью выругались в сердцах. Партизаны, переглянувшись, повыскакивали в сад.
Сыровар вышел последним. Возле дома, поперек тропинки, с руками, связанными за спиной, лежал неподвижно староста. Головы его не было видно — ее скрывали лопухи, но старик отчетливо различил темные пятна крови на рубашке. Хоть он и ожидал увидеть это, все же ему сделалось не по себе. Командир, взглянув на убитого, насупился:
— Как это произошло?
— Повели мы его, — возбужденно стал объяснять один из охраны. — И черт его дернул побежать. Я стрелял, да вроде не попал. Хорошо еще, что Янко подоспел с автоматом…
— Я ж предупреждал — глядите в оба!
Провинившийся пожал плечами.
Комиссар, напряженно смотревший, в широкую безжизненную спину старосты, произнес:
— Развяжите ему руки…
Один из бойцов, присев на корточки, разрезал узел перочинным ножом.
— По заслугам получил, мерзавец! — как-то чересчур громко повторил молоденький партизан в гимназическом мундире. — Собаке собачья смерть!
— Ты что — уж не жалеть ли его вздумал? — покосился на него командир. Паренек покраснел. Комиссар похлопал его по плечу и мягко сказал:
— Ничего. Привыкнешь…
— Давайте, ребята, собирайтесь, — обеспокоенно произнес командир. — Стрельбу нашу небось слыхали…
— А сколько до села? — повернулся комиссар к старому мастеру. Тот вздрогнул.
— До Белосела четыре километра, но до Извора гораздо ближе…
— Сыроварню надо поджечь, — твердо и достаточно громко, чтобы его услыхали все, приказал политкомиссар. — Нельзя бросать дело на половине…
Командир резко обернулся.
— К чему это надо — поджигать?
— А как? Им, что ли, оставить?
— Слушай, Тимошкин, — сдерживая раздражение, стал убеждать его командир. — Зачем подвергать себя лишней опасности? Сыроварню ведь нельзя использовать…
— А помещение можно, так? Что нам мешает его поджечь?
— Да то, что зарево видно издалека. А во всех трех селах полиция…
— Полиции в селах не так уж много… И по телефону не дозвонишься — связь с городом прервана.
Командир, заметив, что партизаны прислушиваются к их спору, замолчал. Он командовал боевой группой, но Тимошкин входил в штаб отряда, и слова его имели вес. Но как только они остались одни, командир опять повторил:
— Незачем напрасно рисковать.
Комиссар оглянулся на партизан, таскавших сушняк.
— Поговорим по дороге! — возразил он нетерпеливо и тут же в душе упрекнул себя за тон.
Когда в сыроварне уже полыхал костер, комиссар вдруг вспомнил о мастере, который стоял невдалеке от него, все такой же чужой и безучастный, с невидящими глазами.
— Эй, папаша! — окликнул он его. — Что же ты не собираешься?
— Я не понял, — растерялся старик. — Я подумал…
— Давай, давай! — бросил на ходу Тимошкин.
Пока старик дрожащими руками собирал свой немудреный скарб и заталкивал его в холщовую торбу, сыроварня занялась. Клубы дыма и языки пламени вырывались из открытых окон, крыша зловеще затрещала. Притаившись рядом в саду, партизаны наблюдали за пожаром и с тревогой прислушивались к ночи — все такой же безмолвной и таинственной. Стало уже совсем темно. Но по небу все еще бродили бледные отсветы — туманные дымки каких-то далеких отражений, сквозь которые с трудом пробивались лучи звезд. Единственное, что можно было различить, кроме треска горящих балок, — это протяжное кваканье лягушек да августовский стрекот цикад.
В общем волнении и спешке старый сыровар совсем позабыл о стуке колес, который он слыхал перед приходом партизан. А между тем он не ошибся: староста Белосела проехал в бричке примерно в километре от сыроварни. Правивший повозкой Манол Монев, слуга общины, невзрачный человечек, привык уже к подобным выездам с сельским начальником. Доехав до подножия холма, он остановил откормленную лошадь и вопросительно взглянул на старосту.
— Убери повозку с дороги! — лаконично распорядился тот и соскочил на землю. Вскоре его широкая, плотная спина, туго обтянутая белой материей пиджака, мелькнула где-то у поворота дороги. Слуга развернул бричку. Продолжая сидеть на козлах, только осторожно привстав, когда повозка пересекала канаву, Манол въехал в орешник. Староста не решался оставлять бричку перед самым виноградником любовницы, и слуге велено было дожидаться здесь. А когда он вернется, Манол не знал и не осмеливался спрашивать: может, в полночь, может, через два часа, а может, и на рассвете, как уже раз случилось…
На всякий случай он выпряг лошадь, привязал ее и, потоптавшись на месте и не придумав ничего лучшего, прилег рядом на траву. Одиночество, теплый вечер, неотступные, навязчивые мысли о греховном времяпрепровождении начальника не давали ему покоя. Перед Манолом на мгновение всплыло круглое белое лицо крестьянки с черными, словно подведенными бровями, ее склонившаяся над мотыгой сильная, здоровая спина — и Манол, застонав, вскочил:
— Тьфу, не по летам мне это!
Чтобы рассеяться, он взялся за оглобли и закатил бричку поглубже в заросли. Потом, отвязав лошадь, пересек дорогу и спустился в луга. Здесь он вбил в землю маленький колышек и заботливо привязал животное. Стемнело. Небо на западе меркло. Манол бесцельно походил, поскучал — и вспомнил вдруг о грецких орехах, что росли на Богдановском винограднике, наверху, у подножия холма. Делать было все равно нечего, и он отправился туда.
Когда Манол поднялся наверх, тьма сгустилась. Шалаша не было видно — только вдали едва заметно белели стены сыроварни. Хилый, изможденный человек тяжело опустился на землю — и вдруг вскочил как ужаленный. Откуда-то со стороны сыроварни прогремел одинокий выстрел, а вслед за ним застрочил автомат. Рассыльный замер на месте. Что это значит? И кто бы это мог стрелять в поле из автомата?
Рассыльный прислушался и торопливо начал спускаться вниз. От страха и оттого, что склон был крутой, ноги у него подкашивались. Поэтому, очутившись в виноградниках, он с облегчением перевел дыхание. Холодные, чуточку клейкие листья били Манола по лицу, но он ничего не замечал. Добравшись до места, где его оставил староста, Манол дрожа забился в орешник и сел рядом с повозкой. Загадочные выстрелы, темень, глушь — все это леденило душу. Он посидел еще немного, а потом осторожно встал. Первой его мыслью было впрячь повозку и немедля бежать. Но вспомнив, что лошадь пасется на полянке, по другую сторону дороги, он закусил губу. Что делать? Всматриваясь в темноту, он подумал о странных выстрелах. И ощутил вдруг жгучее любопытство — что же все-таки произошло?!
Меж тем вдали, среди ветвей деревьев, заалело бледное зарево. Манол не сразу и заметил его. Но когда оно разрослось, когда стали явно различимы огненные языки пламени, слуга оцепенел от ужаса. «Ну и дела, — пробормотал он. — Эх, лошадь бы сюда!» Но лошадь была довольно далеко, а пересекать открытую поляну он не решался. Совладав, наконец, с собой, рассыльный решил подобраться к лошади виноградниками, в обход.
Он с опаской оглянулся по сторонам, перемахнул через дорогу и нырнул в виноградники. Но не прошел он и нескольких метров, как чьи-то далекие шаги, хруст веток и приглушенные голоса заставили его спрятаться за кустами ежевики. Голоса вскоре утихли, но шаги слышались все явственней, умножались, шли на него. Рассыльный до предела напряг зрение — и разглядел человеческие головы, а над ними, на фоне неба, штыки. У него занялся дух. Неизвестные двигались прямо на него, и он словно врос в землю.
Но вот те, что шли первыми, остановились — на полянке собралось несколько человек. На плече одного из неизвестных Манол различил силуэт пулемета.
— Не сюда! — произнес кто-то в темноте. — Так мы выйдем на дорогу!
Голос показался рассыльному знакомым, словно он слышал его много раз. Обменявшись несколькими словами, люди снова двинулись в путь. Но шаги уже не приближались, а удалялись. И за первой группой шли, похоже, другие…
Наконец, голоса замолкли, но Манол еще несколько минут не выходил из-за кустов, лихорадочно соображая. «Партизаны, — догадался он. — Как пить дать, партизаны. Подожгли сыроварню — и бежать!» И опять его заело любопытство. Коли нет никакой опасности, отчего не пойти, не посмотреть? Он поднялся, сделал несколько шагов и остановился в нерешительности. Потом любопытство все же взяло верх над бессмысленным животным страхом, и он, уже не думая, ринулся вперед, глядя на оранжевое зарево пожара, словно ослепленный им. Но когда он очутился в саду, страх снова схватил его за горло. Он посмотрел на сыроварню. Пламя вырывалось из обугленного остова громадными рыжими языками, рассыпавшими тысячи искр. Зато ночные тени от этого казались еще темней. Рассыльный на цыпочках пересек сад, но, когда ступил на тропинку, вдруг отпрянул назад. Там, в каких-нибудь двух шагах от него, лежал, освещенный пожаром, труп старосты. Рассыльный с секунду постоял неподвижно, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, потом издал нечеловеческий вопль и, спотыкаясь, не разбирая дороги, понесся обратно, вниз.
Как он нашел повозку, как впряг лошадь — Манол не помнил. Он пришел в себя лишь тогда, когда вдали, наконец, показались мерцающие огни села. Всю дорогу он мучительно думал. Въезжая на тихие, спящие улицы, он невольно оглянулся назад и увидел за далеким холмом слабый отблеск пожара. Там, возле горящей сыроварни, лежало мертвое тело старосты. Он зябко повел плечами. И решил: про партизан ни слова! Про все другое можно рассказать, но про партизан — нет! Почему он пришел к этому решению, Манол и сам не понимал: то ли ему хотелось помочь тем, кто убил ненавистного старосту, то ли он боялся произнести вслух само это слово «партизаны»… Одно лишь было ему совершенно ясно: о встрече с партизанами — молчок!
Полицейский участок в Белоселе помещался в бывшем здании общинного суда. Начальником его был старший полицейский Флоров, по прозвищу Валах. Родом он был из далекого придунайского селения, но уже не первый год жил бобылем в тесной комнатенке тут же при участке, хотя был женат и, как рассказывают люди, имел даже троих детей. Жену он заставил в одиночку нести все тяготы по хозяйству, а оно было отнюдь не бедное… Еще с юношеских лет Валах почувствовал непреодолимое влечение к папкам, канцеляриям, строгой форме и одновременно лютую ненависть к нечистоте и беспорядку старого отцовского двора. Отслужив положенное в солдатах, он ненадолго вернулся домой — для того только, чтобы жениться, — и опять покинул село в форме курсанта полицейского училища. Молодой исполнительный полицейский, жадный до власти и чинов, он очень быстро продвигался по службе и, обскакав своих коллег, получил, наконец, самостоятельную и ответственную должность начальника полицейского участка.
В субботу вечером старший полицейский сидел в своей чистенькой канцелярии и мелким старательным почерком с завитушками писал донесение начальству. Весь его внешний облик являл подтянутость и опрятность. Хотя волосы у него были светлые, лицо, словно покрытое равномерным слоем краски, было цвета ржаного хлеба. Даже на губах лежал такой же коричневый оттенок, а зеленые колючие глаза с удовольствием скользили по строчкам. Он останавливался, любовался написанным и продолжал заботливо нанизывать ровненькие, аккуратненькие буковки. Верный своим привычкам, Флоров расстегнул только верхние пуговицы мундира, и из-под него виднелась чистая рубашка с вылинявшей от стирки вышивкой. Флоров уже почти заканчивал донесение, когда в дверь тихонько постучали.
— Войдите! — сказал он строго, дописал последнее слово и тогда лишь повернул голову. На пороге, с шапкой в руках, стоял рассыльный общины.
— Ну, чего там у тебя еще?
Увидев растерянное лицо Манола, старший полицейский тут же догадался: случилось что-то необыкновенное. Необыкновенного он не любил — оно противоречило его идеалу аккуратности и порядка, но и не избегал его, так как оно давало ему возможность выдвинуться. Слуга сделал шаг вперед.
— Господин начальник, — пролепетал он. — Там… старосту убили…
— Что? — не поверил своим ушам Флоров. — Что ты такое говоришь?
Слуга, уставясь в землю, молчал.
— Что ты говоришь! — вскочил полицейский, схватил рассыльного за ворот и притянул его к себе. — Кто его убил?
— Убили, господин начальник, — сокрушенно выдохнул он.
— Кто убил, я тебя спрашиваю?
При виде злого лица полицейского, его колючих зеленых глаз, рассыльный не выдержал и проговорился:
— Партизаны убили… на сыроварне…
— Ты в своем уме?! — взревел полицейский. — О каких ты партизанах болтаешь? Кто это тебе сказал?
— Сам видел, господин начальник… Там, возле сыроварни…
— Может, это наши ребята? Что-нибудь из-за бабы?
— Нет, какое там — партизаны, — махнул рукою Манол.
Только сейчас до Флорова дошло, что дело действительно серьезное. Постаравшись взять себя в руки, он грубо приказал рассыльному:
— А ну, расскажи подробно!
Поделиться книгой: