Помоги проекту - поделись книгой:
Спешно затопили баню и отправили «трубочистов» мыться, а комнату белили и проветривали.
На Валериана все случившееся произвело большое впечатление. Улучив минуту, он подошел к маме и, ласково обняв ее, сказал:
— Я один виноват. Даю честное слово, что больше обманывать не буду, а вас прошу, не запрещайте мне читать вечерами. Когда в доме тихо, мне читать приятнее, я больше понимаю.
Так Валериан добился для себя права читать по ночам, и с тех пор мама только горестно вздыхала, глядя на его бледное лицо и воспаленные глаза».
Детские забавы, радости, горести — все оборвется в один день. В пронизанный солнцем августовский день 1898 года.
Подан возок. Нетерпеливо бьют копытами кони. Начальник воинской команды подполковник дворянин Владимир Яковлевич Куйбышев самолично отвозит сыновей Анатолия и Валериана в кадетский корпус. Дабы получили они воспитание, «проникнутое духом христианского вероучения и строго согласованное с общими началами русского государственного устройства… Оное воспитание, — говорится далее в Положении о кадетских корпусах, — имеет главной целью подготовление воспитывающихся юношей к будущей службе государю и отечеству посредством постепенной, с детского возраста выработки в кадетах тех верных понятий и стремлений, кои служат прочной основой искренней преданности престолу…».
Писарь безупречным почерком вносит в список питомцев Сибирского кадетского корпуса: «Куйбышев 1-й — Анатолий, Куйбышев 2-й — Валериан». Позже прибавит: «Куйбышев 3-й — Михаил». «Кои служат прочной основой искренней преданности престолу»! Военная косточка. Сыновья офицера. Внуки офицера…
Да, в трех поколениях. Бедность в трех поколениях. Острая, постоянная. Дед сломался. Отец — сопротивляемости повышенной. Тянет лямку. Жалованья воинского начальника на достойное содержание большущей семьи никак не хватает. Чтобы исхитриться, как-то свести концы с концами, Юлия Николаевна, помимо нескончаемых домашних забот — кухня, шитье, экономия на всем, — должна еще учительствовать. Ее недюжинные педагогические способности замечают в кругах самых высоких. Ей — почти что чудо! — жалуют золотую медаль. А прибавки к окладу ни-ни. Восемь целковых в месяц раз и навсегда. Большего вознаграждения учительнице единственной школы город выдержать не в состоянии.
В записях Елены Владимировны: «Одежда и обувь от старших переходили к младшим детям. Все это тщательно переделывалось, перешивалось по нескольку раз».
Так куда, если не в кадетский корпус, пристраивать сыновей. На казенный кошт. Обучение и содержание детей офицеров и дворян в кадетских корпусах и военных училищах бесплатное. Отслужит престолу!..
= 2 =
Трехэтажное здание кадетского корпуса из самых завидных в городе Омске. «Искусственном городе» — по отзывам философствующих обывателей. Придуман как крепость у рек Оми и Иртыша. Потом произведен в стольный град генерал-губернатора Степного края. К длинным красным казармам и тюремному белому зданию на выезде прибавились каменные близнецы под железной крышей. Присутственные места. Чиновничество — гражданское и военное. Хлеба, мяса, рыбы потребляют по великой своей потребности. К самовару по утрам всегда готовы горячие, жирные шаньги. К обеду миски пельменей, лафитнички с настойкой и водочка тоже. Вечерами пулька. Опять же с возлияниями.
Два или три раза в неделю — как управится — газетка «Степной Край» прилежно громит отцов города за дурное содержание тротуаров и тьму непроглядную. Еще облюбованная тема — побоища, учиняемые кадетами и гимназистами. Господа гимназисты распевают: «Кадет на палочку надет». Бравые кадеты величают шпаков-гимназистов: «Ослиная голова». По той простой причине, что на бляхах гимназических поясов буквы «О. Г.» — «Омская гимназия». Обмен любезностями требует отмщения. Бои в полузасыпанных рвах старой крепости. Иногда в загородной роще. С той и с другой стороны выходят по нескольку десятков бойцов. Особенно отличившихся местные барды славят в одах…
Семь лет предстоит провести в столь приятном городе Куйбышеву Валериану. Оды в его честь слагать не станут. «Кадету 5-го класса Куйбышеву В., хотя и выполнившему условия на получение похвального листа, такового не выдавать за не вполне одобрительное поведение его».
Педагогический комитет более чем справедлив. Вполне одобрить поведение кадета еще никак нельзя. Все пока в начальной стадии. В компании милых, славных гимназисток и их друзей.
У гимназисток — Нади Куйбышевой, старшей сестры Валериана, Вали Дедовской, Елены и Ревекки Ревзон — коммуна. Жить вместе, ни от кого не зависеть, самим готовить, убирать, стирать, шить. И много-много читать. Преимущественно книги запрещенные. Их можно добыть у заведующей городской общественной библиотекой Заложиной. Или у Щеголевой, высланной из Петербурга курсистки.
Коммунарки — сюда вкладывается понятие самое широкое — все приезжие из глухих городков. Первая забота — найти комнату, суметь удержаться в ней. Выставляли хозяева по причинам дремучим.
— Как-то по пути из гимназии я встретила Валериана, — глуховатый голос Валентины Дедовской крепнет, десятилетия сброшены с хрупких плеч. — Он на ходу сказал мне: «Валя, из-за тебя всех вас гонят с квартиры…» Я удивилась и огорчилась, ничего не понимая. Дома наша старшая, Елена Ревзон, со смехом мне объявила, что хозяйка лишает нас комнаты, так как мы много льем воды. «Особенно недовольна тобой, говорит, что даже маленькая при умывании много тратит воды, хотя от этого красивее не станет».
Елена и Надя через некоторое время нашли хорошую комнату с отдельным ходом в доме почтового чиновника. В первый субботний вечер собрался кружок: Воля, Гриша Минский, Рая Бржезовская и Костя Ларин — званые гости, и все коммунарки. Горячо обсуждали книгу Бебеля «Женщина и социализм». Потом решили спеть «Дубинушку». От полноты чувств не заметили, как распахнулись двери. Нагрянула хозяйка. Гнев переполнял ее. «Ай да барышни! На что это похоже!! Что это за песня — подвернем да выдернем…»
В комнате Девушкам, понятно, снова отказали. После трудных хлопот им удалось поместиться на Сажинской улице, против наплывного моста через Омь, в польской семье Холево. С субботы на воскресенье сюда часто приходил Куйбышев и приводил своего младшего брата Колю. Читали самое разное: «Жан-Жак Руссо» Карелина (Засулич), памфлет Толстого «Николай Палкин», запрещенные цензурой стихи, «Речь на суде рабочего Петра Алексеева», «Обоснование народничества в трудах Воронцова», «Вяленую воблу» Салтыкова-Щедрина, «Эрфуртскую программу» Каутского, книгу Плеханова — он тогда подписывался «Бельтов» — «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю»…
Старшеклассницы окончили гимназию, уехали из Омска. Остались доучиваться Воля Куйбышев и Валя Дедовская. В одно из воскресений Валериан пришел к девушке чуть свет. Сообщил, что за Иртышем назначена маевка, им надо торопиться. Отправились на паром, потом шли полем и перелесками. В одном месте встретили маленькую группу по виду мастеровых с железной дороги. Они сидели с корзинами, бутылками и различной снедью, как будто на пикнике. Куйбышев сказал пароль, и пошли дальше. На пути располагались еще такие посты. Когда добрались, увидели много знакомых гимназистов, гимназисток, рабочих. Начался митинг.
За Иртышом пробыли несколько часов. Возвращаясь обратно, еще издали заметили на берегу и на пароме полицейских и жандармов. Валериан понял, что им переезжать на пароме нельзя. Он вывел к реке, к кустам, где была спрятана лодка. Усадил Валю и двух железнодорожников в лодку, и все они поплыли по течению. Мастеровые предложили спеть «Вниз по матушке по Волге» и с песней добрались до поселка при станции Омск. Там разошлись в разные стороны.
— Солнце уже было низко, когда я пришла домой, — заключила Ледовская. — На лавочке сидел Валериан, ждал меня. «Не поссорились ли, что пришли порознь?» — спросила сестра хозяйки. Я ответила, что мы держали пари, какой путь короче. «Ах, Валя, Валя, проиграли! Кадет давно пришел», — сказала она мне.
Год обозначен самим Валерианом на первом листе автобиографии. «Еще будучи в 6-м классе корпуса (1903/04 учебный год), завязал связь с нелегальным социал-демократическим кружком в Омске». В опросных листах, анкетах, во всех документах: «Время вступления в партию?» С 1904 года член РСДРП (большевиков)».
В другом загадка — на нее ответа не найти, невозможно — кто именно взял на себя открыть дворянскому сыну, кадету шестнадцати неполных лет, где обрывистый и трудный путь. Единственный, по которому тесной кучкой, крепко взявшись за руки, идут большевики. Со всех сторон окруженные врагами, почти всегда под их обстрелом.
Кто-то из трех.
Сестра Надежда? Революционное подполье для нее не тайна. Едва закончив занятия в гимназии, она отправляется в Челябинск, чтобы
Ссыльная курсистка Щеголева? В Петербурге она привлекается по долу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». В Омске живет в одном доме с дядей Валериана — Александром Гладышевым. Пользуясь этим, Воля часто захаживает к Щеголевой. Берет нелегальные издания. Жадно расспрашивает…
Член Омского нелегального комитета Крамольников? От него Валериан получает книгу, отпечатанную за три-девять земель, в немецком городе Штутгарте. Знаменитое «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения» Н. Ленина. И нелегальные листовки. Для распространения в летние каникулы среди солдат подполковника Владимира Яковлевича Куйбышева. В казармах и на стрельбище.
Каждую листовку аккуратист Валериан скатывает тугой трубочкой. Перевязывает цветным гарусом, заимствованным из рабочей шкатулки матери, Юлии Николаевны. Воинский начальник собственноручно приобрел этот гарус в Гостином дворе, будучи на пасху в Петербурге. Сразу узнал, когда офицеры и унтеры явились с отнятыми у нижних чинов листовками.
Может, и к лучшему. Объяснения с отцом не избежать. Не в этот приезд — так в следующий. Или генерал-директор корпуса, дознавшись, вытребует отца в Омск.
Говорили ночью. С глазу на глаз. Подполковник не запрещал. Не грозил. Попросил только: «Вспомни, Воля, о декабристах! У царя сила неодолимая!..»
Педагогический комитет снова рассматривает дерзкое и весьма своевольное поведение кадета выпускного — 7-го класса Куйбышева Валериана. Перед тем кадету сбавлены два балла по поведению «за держание у себя вовсе недозволенных изданий, предпринятых за границей^.
Суть нового дела. Из горки книг, захваченных при ночном налете на постели и тумбочки кадетов, исчезают «Очерки и этюды» Каутского. Воспитатель приказывает явиться Куйбышеву-2-му, Валериану.
— Где книга?
— У меня.
— Как вы могли позволить себе отобранную у вас книгу взять с моего стола?
— Как вы отобрали ее у меня, так и я отобрал ее у вас. Я книгу порву, но вам не верну…
Педагогический комитет всеми голосами: «Своеволие, переходящее всякие границы».
В изложении Валериана: «Последние годы в корпусе считался неблагонадежным и был выпущен с 8 баллами за поведение при двенадцатибалльной системе».
Черта под годами воспитания в корпусе. Двадцатого июня 1905 года. «Согласно просьбе отца и разрешению Командующего Сибирским военным округом уволен на попечение родителей».
Не последствия ли того ночного разговора отца с сыном? «Помни, Воля, о декабристах!»
= 3 =
На закате лета опять же 1905-го, во многом особенного года, в Кокчетав прибывает казенный пакет. Воинскому начальнику надлежит известить Куйбышева Валериана Владимировича, что сего августа 19 числа он зачислен студентом Военно-медицинской академии.
Спешит, торопится Воля. Каждый день промедления для него — семнадцатилетнего — потеря невосполнимая. Как же! Революция идет вперед с поразительной быстротой. Волна одна другой выше и невиданней. И все без него…
Успевает все-таки получить поручение Питерского подпольного центра. Доставлять в нужные места ящики бомб, изготовленных в Финляндии.
Промозглым ноябрьским вечером Куйбышев с помощницей — курсисткой Агатой Яковлевой — отправляются за очередным транспортом.
«Мы решили ящики вскрыть и обложиться бомбами, — диктует Куйбышев стенографистке четверть века спустя, начав было во время отпуска работать над книгой воспоминаний. — В карманах, за поясом, на спине, на груди у меня и у Яковлевой разместился один ящик. Бомбы из второго ящика мы связали свертками, а частью из них я до отказа нагрузил свой довольно обширный портфель.
Мы вышли из квартиры значительно пополневшими. Портфель был неимоверно тяжел. Квартира находилась на окраине, в очень глухом переулочке, и нам долго пришлось идти, пока мы не вышли на сравнительно большую улицу… Я вдруг обнаружил, что сзади нас, шагах в двадцати, идет околоточный надзиратель. Чтобы проверить, случайно это или за нами следят, мы свернули в первый попавшийся переулок… Мы снова увидели этого же околоточного, идущего за нами уже по переулку. Портфель и свертки страшно оттягивали руку, а перекладывать из одной руки в другую было бы неосторожно, так как это выдало бы необыкновенную тяжесть портфеля. Мы начали маневрировать. Свернули в другой переулок — околоточный за нами; свернули еще раз — околоточный опять-таки за нами. Мы были в полном отчаянии: дальше идти с таким грузом, который давил грудь, оттягивал плечи и руки до того, что они становились бесчувственными, было свыше сил. Еще одна минута, и мне пришлось бы бросить портфель, что означало не только потерю этих бомб, но и неизбежный провал, так как идущий сзади околоточный не мог не обратить на него внимания… Осторожно оглянувшись, я увидел, что околоточный зашел в один из домов переулка. Стало совершенна очевидным, что его путь лишь случайно совпадал с нашим. Вслед за этим поблизости, шагах в десяти от нас, я увидел извозчика, проезжающего по переулку. Я позвал его, назвал ему адрес, мы сели и поехали. Удачный исход развеселил меня. Однако я с удивлением заметил, что спутница моя необыкновенно мрачна, и на мой вопрос, в чем дело, я слышу встречный вопрос:
— Вы сознаете, что вы сделали?
Я недоумевающе смотрю на нее.
— Ведь вы же провалили все дело, — сказала она. — Вы громко назвали адрес склада, а околоточный зашел в этот дом только для того, чтобы затушевать погоню за нами. Он все слышал, теперь ему не надо даже гнаться за нами, так как он знает адрес, куда мы едем. Об этом немедленно будет сообщено по телефону куда следует, и провалимся не только мы, но и склад.
Нервы у меня были страшно взвинчены и опасностью дела, и мнимой погоней околоточного, и наступившей ночью. Мне казалось, что она права, и я сказал ей:
— Так давайте не повезем бомбы по указанному адресу.
Но в ответ Яковлева заявила, что она на это не пойдет и раз я назвал адрес склада, то склад все равно будет провален, товарищи, работающие там, погибнут, и мы также обязаны с ними погибнуть.
Агата всю дорогу твердила об ужасе положения, которое я создал, и довела меня до последней степени отчаяния. Нужно не забывать, что мне было только семнадцать лет, в конспирациях и подпольной борьбе я был не закален. Яковлева была старше меня, и то, что она говорила, я принимал за проявление большого опыта.
…В крайне тягостном настроении мы приехали на квартиру, где помещался центральный склад. Сильно меня ободрило то обстоятельство, что товарищ, ведавший этим делом, был жив и невредим, что он был в крайне веселом настроении. Пессимистические предсказания Агаты Яковлевой его рассмешили. Ни минуты не колеблясь, он разгрузил нас, после чего я почувствовал, какая огромная тяжесть лежала на моих плечах, на груди и на спине. С веселым смешком он выпроводил нас затем из квартиры…
Вскоре, совершенно помимо моей воли и желания, мне довелось «отомстить» моему товарищу Агате Яковлевой…
Поздним вечером, часов в одиннадцать, я возвращался домой с какой-то партийной операции. Помню только, что у меня в портфеле было шесть револьверов. Недалеко от моей квартиры я заметил кинувшуюся ко мне из темноты ворот Агату.
…Агата спросила, что у меня есть в комнате и кого надо предупредить о предстоящем обыске моей квартиры. У меня в одном из ящиков комода было очень много нелегальной литературы, но не это была главная беда: ко мне завтра утром должны были прийти представители всех районов Петербурга, которым я должен вручить эту литературу… Пять-шесть товарищей могли быть арестованы и хотя бы на время оторваны от работы. К счастью, я знал их адреса. Мы, меняя извозчиков, начали объезжать все районы. Были за Нарвской заставой, за Невской заставой, в центре города, в конце концов израсходовали на извозчиков все деньги и на Васильевский остров пошли пешком».
Там, на Васильевском, предстояло расстаться^ Рядом был дом, где квартировала Агата. А Куйбышеву еще тащиться на Выборгскую сторону — предостеречь еще одного товарища. Уже прощаясь, Агата все-таки объяснила, что произошло.
Квартирная хозяйка Куйбышева, финка, скупая и сварливая женщина, в десять часов потребовала, чтобы Агата ушла. Та возразила: «Я буду ждать своего товарища». Хозяйка пробормотала что-то угрожающее. Вскоре хлопнула дверь. Агата твердо решила — женщина пошла за полицией. Живо представила, что сулит появление полицейских, возможный обыск… Быстро оделась, вышла. К своему ужасу, увидела поднимающихся по лестнице околоточного надзирателя и квартирохозяйку. Прижалась в угол, в тень плохо освещенной лестницы. Ее не заметили…
«Этот рассказ был настолько правдоподобен, — продолжал диктовать Куйбышев, — что я не сомневался в том, что дело обстоит именно так… Я был убежден, что буду арестован. Я уже говорил, что у меня в портфеле было шесть револьверов. Литература — пустяк, это грозило тюрьмой, может быть, двумя годами, но оружие — это другое дело. Куда-нибудь его сдать не представлялось возможности, кроме передачи его той же Агате. Я ей передал свой портфель, она посоветовала мне не являться на квартиру и скрыться…
Я сказал ей, что иду домой, что бы там ни было. Видя мое твердое решение, Агата не стала возражать, и мы договорились, что если я не буду арестован, то должен на другой день побывать у нее, а если меня арестуют, то она через некоторое время придет ко мне в тюрьму на свидание.
Придя на Выборгскую сторону, я предупредил товарища, что он не должен являться ко мне на квартиру, и пошел домой. Вхожу в дом — никаких признаков засады. Звоню в квартиру — хозяйка открывает мне с обычным видом и тут же спеша ковыляет в кухню, как это было десятки — раз… Вхожу в комнату — все в порядке. Выдвигаю ящик комода — литература здесь. Девять часов утра; солнце весело светит в окно. Я стою среди комнаты и недоумеваю. Вдруг меня разобрал страшный хохот над тем, что мы зря проплутали всю ночь. Я бросился на кровать и безмятежно заснул, не думая долго о развязке всей этой истории… Только вечером начал осторожно расспрашивать хозяйку. Она мне сказала, что… была какая-то девушка, которую она просила уйти, и так как последняя отказалась, то она пошла за полицейским в надежде, что он поможет выставить эту незнакомую ей девушку. Полицейский, встреченный ею на пути к своей квартире, которая находилась на два этажа выше моей, наотрез отказался помочь…
Занятый разными делами, я не шел к Яковлевой. Лишь через десять дней после этой трагикомической ночи я отправился к ней. В ответ на мой стук открылась дверь, и мне показалось, что ее открыла не Агата, а как будто какой-то совершенно другой человек: глаза ввалились, щеки впали, лицо бледное, на лице следы тяжелых тревог. Она на меня смотрела, как на выходца из иного мира.
— Кто вас освободил?
Я рассмеялся и сказал, что не был арестован. Гневу ее не было предела… В течение восьми-десяти дней она ходила по всем тюрьмам и справлялась, нет ли тут заключенного Куйбышева. Ей неизменно отвечали, что такого нет и что, очевидно, он находится в жандармском управлении. Она обошла все тюрьмы и в то утро, когда я пришел к ней, собралась уже идти в жандармское управление узнать о моей судьбе. Мой приход был очень кстати, ибо совершенно естественно, что ее визит в жандармское управление привел бы к моему аресту».
До ареста еще месяцы. И не в Петербурге. Из столицы Валериан благополучно уедет в марте. Вырвется из кольца, готового наглухо замкнуться. Ту старую комнату на Выборгской стороне у сварливой финки приходится бросить еще до Нового года. Уж слишком часто поднаторевший в конспиративных тонкостях Куйбышев слышит за собой шаги далеко не случайных попутчиков. Филеры за спиной. Шпики в подворотнях соседних домов. С таким хвостом ничего путного не сделаешь. Не воспользуешься и явочной квартирой — нельзя рисковать приютившими людьми…
До свидания, Петербург. До следующей встречи. Их еще будет немало. Покончено единственно с карьерой врача.
Конец, в сущности, без начала. К занятиям в Военно-медицинской академии Куйбышев так и не приступал. За делами более насущными.
В автобиографии бегло: «В марте 1906 года уехал в Сибирь, в город Кузнецк, где организовал нелегальный кружок социал-демократов-большевиков. Отпечатал несколько листовок».
В выборе города нет особого смысла, значения многообещающего. Просто очередное место службы Куйбышева-отца, воинского начальнйка. Немудрящее житейское обстоятельство — в отчий дом, — чтобы собраться с силами, является усталый, измотанный сын. В отличие от библейского глаз долу не опускает. На бабушкино сетование: «Негодник, опять ты упустил свое счастье!» — трясет кудрями. «Не надо, не гневайтесь, бабуля! Счастье во мне бьет ключом…»
Кузнецк — место временное. По-настоящему расправлять крылья не здесь — в Омске.
= 4 =
Исчез потомственный дворянин Куйбышев. Существует бездомный, неимущий мещанин Касаткин. При некоторых обстоятельствах еще Кукушкин, недорогой репетитор в купеческих домах.
Старается, учит… Составляет прокламации, издает листовки, ведет рабочие кружки. Из-за него и спор при выборах Омского комитета Российской социал-демократической рабочей партии. «Не слишком ли юн этот Касаткин? Стоит ли проводить в комитет?» — «Напротив, в юных годах его вижу дополнительное преимущество», — отстаивает своего духовного крестника вожак сибирских большевиков Константин Попов. Коренастый, беловолосый, с продолговатым, по-южному резко очерченным лицом и… раскосыми, монгольского типа, глазами. В недалеком будущем участник V съезда партии.
Недалекое будущее — тридцатое апреля — девятнадцатое мая 1907 года. А военный суд в Омске начался первого марта. Всего два месяца назад! Помощник секретаря Омского военно-окружного суда надворный советник Прохалев оглашает обвинительный акт:
«На основании пункта 6 статьи 19 правил о местностях, объявляемых состоящими на военном положении… 38 нижеследующих лиц: Попов… Куйбышев… Абрамович… Голоухов… Потапенко… Рыбаченко (он же Романенко)… Молодов… Судакова… Шапошников… привлекаются по обвинению в том, что они приняли участие в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в России государственного строя…»
Их берут в ночь с двадцатого на двадцать первое ноября минувшего, 1906 года. В самом начале городской конференции эсдеков. Только-только отгремел голос «Касаткина»: «Придуманный Аксельродом «рабочий съезд» — это похороны революционной партии… Мы революционеры, а не похоронных дел мастера! Мы за Ленина! Против Аксельрода!..» Хлопнули двери. Вбежал дозорный — пекарь Иван Чебоксаров, Курилка в просторечии. Выдохнул: «Окружили!..» Крик исправника: «Руки вверх! Будем стрелять!» Исправник, пристав, несколько офицеров наставляют револьверы. Заметно торопятся. Не обыскивают. С поднятыми руками выводят на улицу. Подталкивают в спину шашками. Под утро с чрезмерными предосторожностями доставляют в тюрьму.
Потом, на следствии, проясняется. Провокатор в предельном усердии попутал своего благодетеля, исправника. Изобразил, будто в домишке на Скаковой улице, заарендованном семинаристом Молодовым, скликают боевую дружину. У всех оружие, бомбы. Если сразу не навалиться, не скрутить — разнесут на части. Исправник от себя добавил краски. На завтра-де назначены предерзкие экспроприации. Банк, торговые конторы… Генерал-губернатор Надаров лично выслушивает доклад. Тут же назначает героя исправника начальником боевой экспедиции. Подкрепляет его околоточных надзирателей казаками. В ущерб полицеймейстеру, жандармскому управлению. Аресты в черте города их привилегия.
У боевой дружины, у тридцати восьми отчаянных злодеев-террористов, находят оружие совершенно потрясающее — складной перочинный нож. Один на всех!
Российский самодержец повелел быть суду военному.
Так и телеграфировала гимназистка Женя Куйбышеву-отцу в Кузнецк: «Валериан арестован и предан военно-полевому суду».
Переполох жестокий. Подполковник знает: сегодня арестовали — максимум через сорок восемь часов приговор. Возможный — смертная казнь.
«Отец обезумел. Не теряя ни одной минуты, — отмечал впоследствии Валериан, — помчался на лошадях к железной дороге. Он рассказывал, что истратил на это путешествие огромную для его бюджета сумму, так как требовал такой скорости, что неоднократно падали лошади. Приехав в Омск, он бросился в тюрьму. Может быть, он еще застанет меня живым.
В омской тюрьме в этот день было свидание с заключенными. Отцу объяснили, что и он может повидаться со мной. Минут через двадцать меня приведут. Вздох облегчения. «Значит, жив! Но уже прошло более сорока восьми часов… Крохотный лучик надежды?»
В этой же камере для свидания находились родственники других арестованных вместе со мною, моих сопроцессников.
Отец, ничего не понимающий, сидел и прислушивался к разговору окружающих. Наконец, не выдержав, он обратился к молодому арестанту, беседовавшему со своей сестрой: «Вы знаете Куйбышева?» — «Ну, как не знать, мы с ним по одному делу».
Это был рабочий Шапошников, парень, обладающий большим чувством юмора. На вопрос отца: «Да как же это?» — он ответил: «Да так же, живем, хлеб жуем». — «Но, молодой человек, вы преданы военно-полевому суду!»
Шапошников рассмеялся: «Нет, батя, нас предали военно-окружному…» — «Так, значит, вам смерть не грозит?» — «Да ты что, старик! Смерть!.. Ты, должно быть, отец Валериана? Какая там смерть, мы будем жить, доживем еще до победы!»
Отец понял, что произошло какое-то недоразумение. Он, мчавшись к Омску, считал более вероятным, что найдет где-то мою могилу, мечтал только об одном: чтобы застать меня живым и проститься со мной перед моей смертью. И вдруг совершенно все иначе: я не только жив, но жизни моей не угрожает никакая опасность. Что такое каторга, которая может быть в результате процесса в военно-окружном суде! Это же не смерть!
Когда мне сообщили, что приехал мои отец и пришел ко мне на свидание, мне было неприятно. Я думал: начнутся упреки, слезы, уговаривание… О телеграмме сестры я, конечно, не знал. Нехотя настроив себя на решительный отпор попыткам добиться от меня уклонений от взятой мною линии жизни, я пошел в камеру для свиданий. Вхожу и вдруг вижу отца не сердитым, а детски смеющимся. «Со слезами на глазах он бросился ко мне с объятиями. Целует, обнимает, радуется, как-то щупает меня всего, по-видимому желая осязать меня, не веря, что я жив.
Я недоумеваю. «Папа, в чем дело, почему вы так рады?» Он мне рассказал историю с телеграммой…»
Последние дни перед судом. В местном официозе, недавно учрежденной газете «Голос степи», приказ по Степному генерал-губернаторству. Военно-окружному суду при закрытых дверях приступить к слушанию по статье 126-й Уголовного Уложения дела 38 государственных преступников. Председательствовать на заседаниях генерал-майору Шуляковскому. При членах суда 9-го пехотного Сибирского Тобольского полка подполковниках фон Вирене и Бюрюкове, 3-го Сибирского казачьего полка войсковом старшине Фролове и 12-го пехотного Сибирского Барнаульского полка подполковнике Быкове. Обвинителем выступать помощнику военного прокурора подполковнику Горнеферу.
Не теряют даром времени и лица, совершившие преступные деяния. При том, что все они, за вычетом трех неблагонадежных девиц, пребывают в одной камере, туго набитой. Староста Валериан Куйбышев поблажек не дает. Строго требует, чтобы не отлынивали — занимались, читали, готовились к нелицеприятным схваткам с двумя сопроцессниками, самыми старшими годами. Вроде бы вечное — восемнадцати-девятнадцатилетние юнцы против отцов, многоопытных, почтенных. Куйбышев с юнцами против Константина Попова и «товарища Анания». На конференции, что провалилась, «товарища Анания» отрекомендовали: «Представитель Центра». В камере он назвался: «Абрамович. Большевик. Бежал из енисейской ссылки».
Всю правду знают Попов с Куйбышевым. «Товарищ Ананий», «Абрамович» — для отвода глаз полиции. Высокий, худощавый, доброжелательный человек с матово-бледным продолговатым лицом, давно не стриженной бородкой — непримиримый, беспощадный революционер Виргилий Шанцер…[2] Председатель Московского комитета большевиков в 1905 году. Душа и мозг декабрьского вооруженного восстания. И великолепный знаток права, ученый юрист. Оратор необыкновенного дара. С легкой руки Ильича эсдеки много лет зовут его «Маратом». Российским Маратом!
Юнцы крупно спорят с Константином Поповым, с Виргилием Шанцером. По двум предметам схватываются. Один подброшен многоопытными отцами, чтобы отточить оружие. Что-то близкое солдатским учениям, военным маневрам. Попов или Шанцер, иногда вдвоем, излагают взгляды меньшевиков, эсеров, анархистов. Молодые обязаны опровергнуть. Правоту свою большевистскую утвердить. Без пустозвонства и раздражающих насмешек.
Жизнь скоро предоставит случай побороться со стопроцентными меньшевиками. Тут же, в тюрьме. В комнате свиданий однажды сходятся два состава Омского комитета. Старый, арестованный на конференции, и вновь составленный, с креном в сторону тишайших поборников легальной простолыпинской партии. Со стороны должно выглядеть как сердечное свидание родственников, ближайших друзей. Времени в обрез. Страсти накалены до предела. Или — или! Мандат на V съезд РСДРП только один. Верх одержит тот, кто сумеет в быстрые минуты представить неотразимые доводы в пользу своей позиции. Ленинцы или отступники?
Заглядывает надзиратель. «Быстрее! Срок свидания не может быть продлен».
Поделиться книгой: