Помоги проекту - поделись книгой:
КУЙБЫШЕВ
© Издательство «Молодая гвардия», 1971 г.
«Нет величия там, где нет простоты, добра и правды».
«Человеческое счастье? Испытывать могучие стремления, быть в созидательном огне. А несчастье? Если содеянное тобой забудется и канет в небытие».
Ташкентские старожилы до самого землетрясения показывали плоскокрыший домик на Зерабулакской улице, где десятилетия назад работал крупный широкоплечий человек с огромным покатым лбом и серыми ясными глазами. «Немного поэт, — обронено в автобиографии. — Интересует работа в области пролетарской культуры, где, мне кажется, я мог бы многое создать».
А на дверях рабочего кабинета табличка: «Валериан Владимирович Куйбышев, член Военного Совета Туркестанского фронта». Фронт от степного оренбургского раздолья до ледников Памира, до обжигающих барханов Каракумов.
Члену Военного Совета, главному работнику Турк-комиссии ВЦИК, Туркбюро ЦК РКП (б), чрезвычайному послу России в Бухаре — тридцать один год. Партийный стаж — шестнадцать лет. Восемь арестов. Три судебных процесса. Четырежды «водворен на поселение» в Восточную Сибирь, Нарым, в Туруханский гиблый край.
Посол в Бухаре — другу в Москву: «Завидую вам — европейцам, мерзнущим и голодающим. Думаю поехать на съезд Советов в декабре. Глотну всеми легкими воздуха и снова нырну в здешние воды. У меня имеется к Вам большая просьба. Я бы очень просил Вас скупить и скупать все литературные новинки и направлять их мне с курьерскими поездами до Ташкента…»
Просто так, совпадение, а может, и нет. В Москве при распределении обязанностей между секретарями весьма немногочисленного Центрального Комитета партии Куйбышеву поручено заниматься делами книжными, направлять отдел агитационно-пропагандистский. Пленум, выборы третьего апреля 1922 года. Десятого числа Валерия-ну Владимировичу записка от Ленина: «Рекомендую тов. Адоратского — литератор,
Для Ильича адрес не новый. Скорее привычный. Надежный. Прошлой осенью девять писем и коротких записок. С обязательными для Ленина вопросами: «Согласны ли?», «Как Ваше мнение?» Все о миссии Куйбышева сверхделикатной. Возложенной Советом Труда и Обороны. Вести переговоры, заключить договор о беспрецедентном эксперименте. «Автономная индустриальная колония Кузбасс» — группа американских рабочих, инженеров, голландский коммунист Рутгерс — добивается получить в эксплуатацию бездействующий Надеждинский металлургический завод и несколько заброшенных предприятий Кузнецкого бассейна в Сибири. Обязуется все восстановить. Пустить в ход с наивысшей производительностью.
«Дело это очень важное, — Ленин — Куйбышеву тридцатого сентября 1921 года. — Получит несомненно
Очень прошу Вас записать или продиктовать нашей стенографистке (это меньше оторвет Вас от работы) весь ход дела, специально то, что Вы мне по телефону говорили…
Дело и в Цека поставлено. Точно и полно информировать и Цека и Профинтерн нам придется…»
За океаном, в газете «Нью-Йорк тайме мэгэзин», портрет, написанный приезжавшим в Москву американским художником Чезаре. Портрет и автограф: «В. Куйбышев, г. Москва, 30.VIII — 22». От редакции броско: «Правители красной России. Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии».
Секретарь ЦК своей давней-давней знакомой:
«Я весь в происходящей борьбе, весь без остатка. Не только приемлю ее всю, с ее грубостью, жестокостью, беспощадностью ко всему, что на пути, не только приемлю, но и сам в ней весь, всем своим существом, всеми помыслами. Все надежды, вера, энтузиазм в ней, в борьбе. Все, что не связано с ней, чуждо мне, я люблю, мне близко только то, что с ней слито…»
В записной книжке «на каждый день 1923 года»:
«Апрель, 2, вторник.
Комиссия о трестах.
Профинтерн.
7 ч. — совещание с завотделами.
Ночью: Мариетта Шагинян «Перемена».
Июнь, 29.
Кубань. Хлеб сносный.
4 ½ часа. Кисловодск.
Заснул после трех. Книга Форда.
Июль, 3.
Крокет.
Корректура писем Ильича.
Читал Бекгауза «Марс».
Июль, 27.
Телеграмма для Безыменского.
Верхом 36 верст.
Дождь. Разговор «рассудок и темперамент». Трудности и неожиданные впечатления — доказательства темперамента…
Ходить по одной стороне улицы — это значит лишиться многих радостей жизни, связанных с неожиданными встречами».
Год тот же — двадцать третий. Октябрьский объединенный пленум Центрального Комитета и Центральной Контрольной Комиссии.
Спрашивают Троцкого:
— Почему же вы не используете легальных путей для решения партийных вопросов, почему действуете через голову ЦК и в случае несогласия с ним не обращаетесь в ЦКК?
Ответ достаточный:
— Потому что там Куйбышев!..
В некотором роде коллега Куйбышева — первый генеральный консул России в Афганистане, в городе Герате, Николай Равич после восьмилетней разлуки встречается с Валерианом Владимировичем в Москве. «В это время В. В. Куйбышев был уже членом Политбюро, председателем ВСНХ — словом, занимал самые высокие посты в государстве. Однажды осенью, купив заранее два билета в кинотеатр «Унион», у Никитских ворот, я отправился вечером смотреть какой-то фильм. Начался проливной дождь. Подъехав к кинотеатру, я увидел перед кассой на улице длинный хвост желающих попасть на сеанс. В очереди стоял высокий мужчина, в шляпе с широкими полями и в непромокаемом, довольно старом пальто с поднятым воротником. Что-то знакомое показалось мне в его облике. Я подошел к этому человеку и обомлел — это был В. В. Куйбышев.
— Валериан Владимирович, что вы здесь делаете?
— Как видите, — отвечал он хмуро, наклоняя голову, чтобы вода стекала с полей шляпы, — стою в очереди…
— Ведь есть правительственные места, глупо будет, если вы простудитесь…
— Другие люди стоят за билетами в очереди, почему я должен быть исключением?
— Ну так вот вам один билет, и идите в театр.
Он подозрительно посмотрел на меня:
— А вы как пройдете?
— У меня есть второй и, кроме этого, именной пропуск главреперткома на служебное место.
Куйбышев потоптался по мокрому тротуару в своих черных, тоже довольно поношенных ботинках и наконец сказал:
— Раз уж так совпало, что у вас действительно есть лишний билет, тогда, пожалуй, пойдем…»
XVI съезд партии, тридцатый год. Серго Орджоникидзе выступает с отчетным докладом Центральной Контрольной Комиссии. С темпераментом, бурно нарастающим, разносит Высший Совет народного хозяйства, во главе которого стоит Куйбышев, друг многих лет. Громит, хлещет. Нисколько не щадит хозяйственников.
Валериан Владимирович возвращается со съезда предельно взволнованный. «Всю ночь со второго на третье июля, — вспоминает Ольга Андреевна Лежава, жена и строгий биограф Куйбышева, — он шагает по своему кабинету. Кремлевские куранты вызванивают четыре часа. Брезжит рассвет. Валериан Владимирович жадно вдыхает свежий воздух. Садится к столу. Набрасывает письмо своим молодым сотрудникам».
«Я почувствовал, что вы взволнованы выступлением т. Орджоникидзе. Взволнован и я. Что говорить, картина получилась убийственная. Я вот не могу заснуть и решил написать вам выводы, к которым пришел. Верна ли критика в целом (о частностях не стоит говорить)?
…Представьте себе картину: пахарю нужно во что бы то ни стало вспахать десятину до захода солнца. Завтра будет непогода, завтра уже поздно. Лошадка добросовестная, работает бойко, тянет по совести. Но этого мало…
Стране необходимо ценой сверхнапряженного труда возможно скорее запахать «десятину социализма».
Разве неправильно, что мы, хозяйственники, несмотря на добрую волю многих из нас, нуждаемся в такой резкой постановке вопроса… Не надо допустить, чтобы хозяйственники выступали с критикой доклада Орджоникидзе. Если вы согласны со мной, примите нужные меры…
Не унывайте, друзья!.. Вдумайтесь, и вы поймете…»
Уже после того, как тромб — вроде бы небольшой сгусток крови — свершил непоправимое, младший брат Куйбышева Николай Владимирович показал Орджоникидзе это письмо. Серго читал, все более мрачнея. Вернулся к началу. Стиснул листки.
— Никогда ни одного слова мне… Понимаешь, ни одного слова! — Глаза Серго загорелись. — Я-то хорошо знаю, какую сверхчеловеческую тяжесть он нес всю свою жизнь…
= 1 =
«СПИСОК
кадетам III класса
Сибирского кадетского корпуса за 1900/01 учебный год
17. Куйбышев 2-й, Валериан».
«ПРОГРАММА
литературно-музыкального утра 14 октября 1901 года 1-е отделение
10. «Бурлаки». Стихи господина Некрасова. Прочитает кадет Куйбышев 2-й».
Второй. Непременно второй. Ибо в Сибирском кадетском корпусе есть еще Куйбышев 1-й — Анатолий и Куйбышев 3-й — Михаил. Дворянина Владимира Яковлевича Куйбышева сыновья. Подполковника. Начальника воинской команды в городе Кокчетаве. «Три года скачи — не доскачешь», — обычно говорят о таких захолустных городах.
В офицерских чинах, хотя и не очень высоких, ходил и покойный дед Яков. Дед, отец, внуки. Наследственная, должно быть, приверженность.
Куйбышев 2-й, Валериан — Воля по-домашнему, тот с самого малолетства объявил себя полководцем Суворовым. Категорически забраковал перину, пуховые подушки, горячую воду для умывания. Спал на голых досках. Под голову примащивал что-нибудь потверже — связку книг, еще предпочтительнее полено. Для полного самоутверждения в плотную черноту зимних вечеров маршировал по кладбищу. Сопровождавшие своего генералиссимуса мальчики с деревянными ружьями почтительно замирали у ограды.
Военная косточка. В трёх поколениях!.. Дед Яков, положим, карьеры не сделал. Кончил жизнь самоубийством. Владимир Яковлевич с шестнадцати лет на действительной службе. По государевой милости взят рядовым на правах вольноопределяющегося- в пехотный линейный батальон. Не оставлен- милостью и при- зачислении в юнкерское училище.
Для продолжения службы послан младшим офицером в гарнизон Семипалатинска. Прапорщик Куйбышев вскорости почувствует в этом перст судьбы. В семипалатинской глуши в семье рано овдовевшего чиновника Николая Гладышева хорошеет, цветет дочка Юленька. Устоять невозможно. Открыться слишком боязно. Вдруг засмеет — прыснет, убежит. Пишутся, тут же рвутся на мелкие клочки отчаянные послания-. Настает девятое сентября 1879 года. В руках у Юленьки опечатанное казенным сургучом письмо. Заветное. Долгожданное. «Я буду тебя любить и буду верен тебе до последнего вздоха».
Характер у Юлии сильнее, тверже. Она утешает жениха, поспешившего с горьким признанием: «Я считаю своим долгом предупредить тебя о том, в какие условия ты попадешь, выйдя за меня замуж. Обстановка нашей квартиры изрядно-таки бедна. Мамаша и крестна спят на войлоке, который расстилается на- ночь на пол. Вообще у нас беднота и простота».
Четыре года потребуются — а каждый день как вечность! — покуда, нет, не Юленька, военная каста соблаговолит дать согласие на брак. Офицер, не достигший двадцати семи лет от роду, не имеет права жениться, если у него или у невесты не припасены пять тысяч рублей. Наличностью, драгоценностями, дозволяется и недвижимым имуществом.
Пять тысяч на предмет обеспечения любви! Зеленый прапор оценить заботы не в состоянии. Богохульствует: «Совсем пустым мне кажется обряд брака… Я готов на все. Я презираю суд молвы, общественное мнение и все эти глупые этикеты, китайские церемонии, я признаю брак сердец, соединение по любви, хотя и без благословения церкви… Ведь я от тебя не скрывал, что не верю, то есть не имею почти никакой религии, а если и имею, то совершенно своеобразную».
Богобоязненная, воспитанная в строгой вере Юлия требует возврата к благоразумию и смирению безусловному. Пока без особого успеха. «Извини, дорогая моя, я не хотел тебя огорчать. С Украинским полком я расстался при крайне неблагоприятных условиях: меня суд общества офицеров приговорил к исключению из полка, но я защитил себя и теперь могу служить в Омске. Считаю недостойным утаить от тебя… я однажды на полковом празднике освистал и ошикал командира полка, который заслужил этого по своей подлой натуре. За это я чуть не поплатился своею службою».
Низко нависшие грязно-серые тучи проносит. Стихает гроза… Поздней осенью 1883 года офицер Владимир Яковлевич Куйбышев и учительница Юлия Николаевна Гладышева идут под венец. Дозволено!
Много детей — хорошо или плохо? Верный ли признак счастья родителей? У Куйбышевых ребят одиннадцать. Августа и Сергей умерли младенцами. Михаил погиб четырнадцатилетним. Его нечаянно застрелил из ружья соученик по кадетскому корпусу. Восемь выходят в люди.
В Омске двадцать пятого мая[1] 1888 года родился Валериан. Восьмимесячным туго запеленатым несмышленышем его на тройке с бубенцами доставляют в Кокчетав. К новому месту службы отца.
Дом воинского начальника заметный. У сопок, вблизи озера Копа. По весне под окнами цветет черемуха. Летом и осенью разбрасывается, играет красками ковер из цветов. А в долгую зиму, когда стены и крыша — все плотно укрыто сугробами, перед глазами одни только верхушки берез.
Дом на виду. Хозяева гостеприимные. Почти каждый вечер на окнах в столовой зажженная свеча. Сигнал, известный горожанам: «У нас все в добром порядке. Двери отперты. Заходите!» К тому же у Куйбышевых, у них у одних, можно разжиться книгой, журналом — новинкой. Библиотеки в уездном городе нет. Впоследствии подполковник с женой учредят Народный дом, презентуют ему собрание книг.
Свои занятия у подрастающего Валериана. В погожие дни — крокет, лапта, горелки. Прогулки с братьями и сестрами в ближние горы. В подражание воинской команде отца — марши, стрельбы из самодельных деревянных ружей, караулы у «крепости». В непогоду, в морозы мальчишки за большим столом выпиливают, вырезывают, лепят смешные фигурки. Девчушки вяжут, вышивают. Все по очереди читают вслух. Успехом пользуются и комические представления в детской. Взрослым посылаются особые приглашения.
Много-много лет спустя младшая сестра Валериана Елена Владимировна возвращается в старый родительский дом. Дом-музей, ею созданный. Там память так услужлива!.. «Знакомая девушка пела у нас на крыльце грустную песню о сироте. Трогательно звучал ее печальный голос, и Валериан, слушая песню, украсил шляпу девушки цветами. Он всегда оказывал певцу или музыканту хотя бы маленькое внимание.
На другой день Воля играл на мандолине эту печальную песню и сложил на нее слова:
Однажды брат Миша, фантазер и выдумщик, таинственно сообщил Воле, что он подслушал разговор отца с матерью: оказывается, Воля вовсе не наш, его взяли у нищих. Воля легко поверил: он сам часто слышал, что знакомые говорили, что он ни на кого из семьи не похож. Воля стал задумываться, избегать шумных игр, еще больше углубился в книги. Собирался даже бежать из дому…
У мамы с Волей часто бывали разговоры о том, что он читал по ночам в постели. Когда в доме наступала тишина, он зажигал лампу и читал иногда до утра. Как-то Воля заснул, не погасив лампы. Керосин догорел, и фитиль стал коптить. Черная копоть хлопьями летала по комнате, садилась на белые подушки, на лица спящих мальчиков. Утром ребята соскочили с постелей черные, как трубочисты. Поднялась возня, смех. Воля, чувствуя свою вину, молча взял тряпку и стал стирать копоть со стола, стряхивать с подушек, но сажа еще сильнее размазывалась.
— У нас теперь не комната, а паровозная топка, — шутил Миша.
Валериан в отчаянии смотрел на потолок, на стены, которые тоже были покрыты копотью. Он безнадежно махнул рукой и, обвязав палку тряпкой, стал вытирать потолок, размазывая черные жирные круги.
За этим занятием и застала его мама. Она не сумела удержаться от смеха, глядя на чумазых мальчиков и особенно на Валериана. Мама хотела рассердиться, но не смогла. Ее замешательством воспользовался Миша. Он так повернул дело, будто не один Воля виноват, а все мальчики.
Поделиться книгой: