Тысяча порезов

Моя хватка на его плече усилилась, когда метнула взгляд к занавескам. Выстрелы теперь звучали громче. Достаточно громко, чтобы перекрыть звук телевизора, чтобы выражение лица Лоренцо сменилось с раздраженного на испуганное.

Хоть мой брат и был маленьким, он был далек от незнания о реалиях нашей жизни. И еще тот факт, что он был мальчиком. Наследником. Он не так защищен, как я. Поэтому точно знал, как звучат выстрелы.

— Что это, Белла? — спросил он, его голос звучал так по-детски. Последние три месяца он говорил нарочито низким тоном с преувеличенным акцентом, пытаясь подражать дяде Марко, которого боготворил.

— Нам нужно встать и спрятаться, сейчас же, — прошипела я, потянув его вверх. У отца в спальне была комната с кодом, который нас всех заставили запомнить. Там была еда, вода, телефон и оружие. Я проклинала себя за то, что не побежала сперва за оружием. Это глупое решение, за которое отец потом будет ругать меня. Но мои мысли были исключительно о брате.

— Что происходит? — заскулил он, когда я потащила его к лестнице. — Я хочу к папе.

Его голос стал как у младенца, и я заставила себя сохранять спокойствие. Я была взрослой в этой ситуации.

— Нам просто нужно идти… — Я повернулась к французским дверям, отметив, что несколько секунд не слышала выстрелов. Или минут.

И тихонько вскрикнула, когда кто-то в черном вышел из-за белых дверей, пока не узнала это лицо.

— Изабелла, Лоренцо! Пойдем со мной, сейчас же! — Габриэле, один из людей нашего отца. Он держал пистолет на боку.

Я вздохнула с облегчением. Теперь мне не нужно быть взрослой или героем. Не говоря ни слова, потянула Лоренцо к двери, но тот еле волочил ноги, вцепившись рукой в мою мертвой хваткой.

Затем раздался еще один выстрел, и голова Габриэле взорвалась.

Лоренцо вскрикнул у меня за спиной, но я не закричала. Не было ничего, кроме тихого звона в моих ушах и осознания того, что у меня оставались считанные секунды до того, как мы с братом оба будем мертвы или еще хуже.

Мой отец учил меня, что смерть — это не то, чего мы должны бояться от наших врагов. И мама научила тому, как мужчинам в этой жизни нравится проявлять власть над женщинами.

Двигаясь быстро и таща за собой брата, я открыла антикварный шкаф, в котором мы часто прятались, когда играли. Миллион лет назад, когда мой брат был малышом, когда эта комната была местом смеха и любви вместо ужаса и смерти.

Я бросила взгляд на забрызганные кровью занавески, развевающимся на ветру, и схватила брата за лицо.

— Притворись, что мы играем в прятки, птенчик, — сказала я, мой голос был чуть громче шепота.

Слезы текли по щекам Лоренцо, когда он покачал головой.

— Нет, я хочу остаться с тобой.

— Ты должен выслушать меня, — прошипела я. — Иди внутрь, и неважно, что ты увидишь или что услышишь, оставайся там, пока я или папа не откроем, хорошо? — что-то в моем голосе, должно быть, прозвучало так же панически и испуганно, как я себя и ощущала, потому что Лоренцо пошевелился, забираясь в маленькое местечко, для которого тот был слишком велик.

Но он влез.

Я наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб и вытереть слезы с его щек.

— Скоро увидимся, птенчик, — прошептала я. Затем закрыла дверь, убедившись, что он не заметен.

Я не могла сейчас подняться наверх. Не с Лоренцо, оставшимся здесь, беззащитным и уязвимым. Мне нужно было оставаться поблизости, но спрятаться. Я устремила глаза на кухню, через комнату, где я могла спрятаться за островом с прямым видом на шкаф. И уже была на полпути туда, когда кто-то заговорил.

— Ах, маленькая принцесса.

Все во мне замерло, хотя знала, что должна продолжать бежать хотя бы для того, чтобы увести их подальше от укрытия Лоренцо.

Но я ничего не могла с собой поделать. Не тогда, когда я услышала этот голос. Голос, который знала.

Я повернулась, глядя в знакомые глаза, глаза, которые теперь были холодными и ужасающими, наполненными ненавистью и смертью. В руках у него был пистолет. На его рубашке кровь.

— Что ты делаешь? — спросила я хриплым голосом, заставляя себя поддерживать зрительный контакт.

— Я мщу, моя дорогая, — сказал он, подходя ко мне.

Я сделала шаг назад, пока он не поднял пистолет.

— Н-но м-мой отец любит тебя, — заикаясь, пробормотала я, пытаясь понять, как человек, которого знала всю свою жизнь, мог так поступить с нами. — Ты любишь его.

Он рассмеялся. Это прозвучало холодно и безрадостно и пробирало до костей.

— Твой отец не знает, что такое любовь. И единственное, что я люблю, — это разрушать его семью и наследников.

Теперь он был близко ко мне, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать знакомый с детства запах лосьона после бритья. Я не смела пошевелиться. Бегство могло означать, что он выстрелит мне в спину. Хотя не была уверена, что тот не выстрелит мне в лицо, но цеплялась за эту маленькую надежду. Мужчина убил охранников, вот что это были за выстрелы. Я не знала его план, но он не оставил свидетелей. Он убил их. Людей, которых едва знал, потому что охранники стояли у подножия тотемного столба. Но он знал меня с детства, тайком приносил мне шоколад после ужина, когда мама давала нам лишь фрукты. Курил сигару с моим отцом, когда родился Лоренцо. Он был на семейном обеде каждое воскресенье.

Мужчина был не тем человеком, за которого мы его принимали, это точно, но я не могла поверить, что он был монстром.

— Я наблюдал, как ты растешь, dolcezza (прим. прелесть), — протянул он, убирая прядь волос с моего лица.

Я затаила дыхание, не смея пошевелиться, отшатнуться от его прикосновения, хотя оно вызвало у меня привкус желчи.

— Ты была прекрасным ребенком, искушала меня много раз, — продолжил тот, заставляя мою кожу покрываться мурашками.

Мои глаза были прикованы к другой его руке, той, что держала пистолет, убивший так много людей моего отца. Я пыталась понять, убьет ли это меня, спасет ли, или сделает мои последние мгновения отвратительными и невыносимыми. Но мои чувства были недостаточно остры, чтобы выносить такие суждения. Мой отец точно знал бы, как действовать сейчас. Он позаботится об этом человеке и его отвратительном предательстве.

Я никогда так отчаянно не тосковала по своему отцу, как в этот момент.

Но его здесь не было.

Были только я и мужчина с пистолетом, который намекал на то, что желал меня, когда я была еще маленькой.

Он скользнул рукой вниз по моей шее, к обнаженной коже груди и внутрь лифа платья.

— Но ты стоила ожидания.

Я впилась зубами в губу, заставляя себя смотреть ему в глаза и не поддаваться желанию начать истерически плакать.

Единственным оружием, которое у меня было в тот момент, — пристальный взгляд, как у моего отца, смотрящий в глаза человека, которого тот считал другом. Братом.

— Где твой брат? — спросил он, все еще держа руку у меня под платьем.

Я вздернула подбородок вверх, продолжая молчать.

Хватка, которая была жалкой лаской, стала жестокой, и я заставила себя сдержать вскрик.

— В мои планы не входит убивать тебя, Изабелла, — пробормотал мужчина, двигаясь вперед, чтобы понюхать мою шею. — Если будет время, у меня есть планы на тебя.

Мой желудок сжался, зрение затуманилось от слез.

Он откинулся назад.

— Я хочу положить конец семейной линии, и независимо от того, как сильно твой отец любит свою маленькую принцессу, он не передаст свою империю женщине.

Мужчина выплюнул это слово, словно оно было кислым на вкус, дав понять, что он думал обо мне и о женщинах в целом. Это не тот мир, где женщины имели права и власть. По крайней мере, снаружи. Мой отец, возможно, и правил империей, но мама правила отцом. Всю мою жизнь у меня была сильная, свирепая и грозная женщина в качестве образца для подражания, и я никогда не думала, что мне нужно быть слабой нюней.

Но также знала свое место. Знала, что мой девятилетний брат был посвящен в дела папы больше, чем я. Что я должна хорошо выглядеть в платьях, научиться устраивать вечеринки и выйти замуж за мужчину, который впишется в нашу семью.

Он был прав. Даже если бы с моим братом случилось худшее — а я бы никогда этого не допустила — я бы не стала руководить семейным бизнесом. Он достанется двоюродному брату или другому дальнему родственнику мужского пола… если кто-то еще будет жив. Я задавалась вопросом, насколько глубоко зашло это предательство. Сколько людей моего отца было замешано в этом деле?

— Где твой брат, Изабелла? — прошептал он.

— Тебе придется убить меня, — выплюнула я, ярость превзошла мой страх. Я не осмеливалась взглянуть на шкаф, на щель, через которую, как я знала, братик все видел.

Я не ожидала удара, его рука двигалась быстро, боль пронзила мое лицо, когда он ударил меня прикладом пистолета. Меня никогда не били. Ни разу. Мама угрожала нам деревянной ложкой бесчисленное количество раз, но даже она не хотела причинять боль своим детям.

Так что я упала на пол. Больно.

Даже столкнувшись с насилием, я не ожидала такого удара. Это меня удивило. Кровь из моего рта брызнула на нетронутый мраморный пол, которым так гордилась моя мать. Но я ничего не почувствовала. Потому что была полностью парализована, оцепеневшая. И все же я, вне всякого сомнения, знала, что сегодня умру.

Он схватил меня за волосы и дернул, моя шея вытянулась до такой степени, что я была уверена, она вот-вот сломается.

— Ты скажешь мне, dolcezza, — прорычал он. — После того как я попробую тебя.

И тогда это началось.

Мое платье было сорвано. Красивое белое платье, которое теперь было покрыто кровью и грязью. Мужчина прошелся руками всюду, проник в те места, которые Кристиан так благоговейно любил всего двенадцать часов назад.

Он пытался стереть это из моей памяти. Память о Кристиане, о счастье, удовольствии и надежде.

Я держалась за него. Несмотря на то, что мои ногти кровоточили. Несмотря на слезы, которые текли по моему лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Я держалась за Кристиана до самого конца. Спасала своего брата до последнего вздоха.

Кристиан

Когда подъехал и увидел, что ворота открыты, я понял — что-то не так. Дон серьезно относился к безопасности своего поместья. Я знал, что мы живем в мирное время, но также знал, что Винсенций ни за что не стал бы подвергать свою семью даже малейшему риску. Кровь на стене сторожки подсказала, что случилось нечто плохое. Действительно чертовски плохое.

Мой пульс участился, сердце подскочило к горлу, страх пронзил все мое существо.

Я помчался по подъездной дорожке, делая резкие повороты, заезжая на идеально ухоженные газоны, молясь Господу, чтобы с ними все было в порядке. Чтобы с ней все было в порядке.

Никаких других машин у входа не было. Мерседес Дона всегда был припаркован спереди и по центру, если он был дома, как своеобразное объявление для всех и каждого входящего.

Возможно, они ушли. Но вечеринка должна была начаться меньше, чем через час. Я знал, что миссис Каталано потребует, чтобы Изабелла подготовилась. Она была единственной, кого я боялся в доме, той, чье одобрение все еще ждал. И уже знала, что я планировал жениться на Изабелле. Она ни за что бы не оставила ее одну. Не тогда, когда та могла попытаться вразумить ее. На этот раз я надеялся, что миссис Каталано была там, пыталась убедить Изабеллу не любить меня. Мне было жаль тех, кто выступал против жены Дона.

Я схватил пистолет, с визгом останавливаясь и выскакивая из своей машины. Я знал тактику, которой научил меня Винсенций, как подходить к потенциально опасной ситуации. И не знал, кто в доме, друг или враг, враг мог быть прямо внутри, готовый пустить пулю мне в голову. Но я об этом не думал. Думал только о ней. Поэтому не стал прокрадываться внутрь, не сводя глаз с углов, точек, где меня могла подстерегать засада.

Нет, я сразу вошел.

Там были кровавые следы, и, хотя у меня не было причин так думать, просто знал, что они принадлежали ей. В моих ушах не было ничего, кроме глухого рева, когда я последовал по ним через дом, который был единственным настоящим домом.

Потом я нашел ее, единственную девушку, которую когда-либо любил.

Обнаженную.

Всю в крови.

Полную дыр.

Мой пистолет с грохотом упал на пол, когда я упал на колени рядом с ней, мои руки дрожали.

— Нет. Нет. Нет, — шептал я, мой голос звучал чужим и прерывистым для собственных ушей.

Я не хотел смотреть на нее. Не хотел, чтобы этот образ запечатлелся у меня в голове. В последний раз, когда я видел ее, она улыбалась, ее лицо раскраснелось от любви, волнения и воспоминаний о моих прикосновениях. От нее пахло ванилью, клубникой и мной.

Сейчас ее лицо было залито кровью. Один глаз заплыл. Волосы спутались и беспорядочно разметались по полу.

Я не мог смотреть на ее тело. Черт возьми, не мог. Не мог даже прикоснуться к ней. Я был слишком большим трусом. Потому что знал, что она не будет теплой или мягкой. Она была бы холодной, безжизненной. Девушки, которую я любил, там не было. Она умерла насильственной, ужасной, немыслимой смертью.

Затем послышался шум.

Тихий стон. Скрип.

Я двигался быстро, почти не думая, все человеческое во мне было разрушено, разбито вдребезги. Я чувствовал себя всего лишь диким животным, готовым разорвать на части любого, кто принимал в этом участие. Мне хотелось съесть их гребаную плоть.

Мой пистолет мгновенно оказался у меня в руке и был направлен в направлении шума.

Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы сосредоточиться на фигуре передо мной, в нескольких мгновениях от того, чтобы нажать на спусковой крючок. Все, чего я хотел, — это убивать. Потребность была настолько непреодолимой, что мне было наплевать, кто это, мне просто хотелось покончить с чьей-то жизнью.

Размытые очертания становились четче, чем больше я моргал.

— Кристиан?

Голос был тихим, детским и еле уловимо знакомым, но это помешало мне нажать на спусковой крючок.

Лоренцо был высоким для своего возраста. Я всегда шутил с ним о том, что он был вылитым баскетболистом из-за его природных способностей к спорту и его роста. Он всегда был серьезен, когда отвечал, говоря, что его единственными планами на будущее было однажды стать таким, как его отец. Эта фраза была произнесена не с обидой, а с гордостью. Они с Изабеллой оба обожали своего отца и думали, что тот выше луны. Почему бы ему не захотеть быть таким, как он?

Лоренцо будто уменьшился на три фута с тех пор, как я видел его в последний раз. Слезы текли по его лицу, все его тело дрожало. Глаза были прикованы к моим, а не к луже крови на полу. Где лежала его жестоко избитая и мертвая сестра. Мой взгляд метнулся за его спину, к открытой дверце шкафа.

Он смотрел на меня так, словно я был единственным в комнате, потому что он сидел там все это время… наблюдал, как они делают это с ней.

Если бы я уже не был чертовски онемевшим, возможно, и проявил бы сочувствие. Возможно, это разбило бы мне сердце.

Но у меня его не было.