Ротмистр

Гуляков идет к подъезду.

…На полу прихожей, привалившись спиной к стене, рядом с вещмешком Гулякова сидит Александра, с ужасом глядя на раскрытую входную дверь, прислушиваясь к приближающимся по лестнице тяжелым шагам и пытаясь понять, чьи они. В дверях появляется Гуляков, в опущенной руке — маузер.

Александра рыдает, уронив голову на колени.

— Убей меня, Саша. Пожалуйста. Я сама не смогу…

Гуляков выдавливает из себя:

— Ради тебя я предал себя. Ты предала меня. Мы друг друга стоим. Где ребенок, скажи мне…

— Я ее… спрятала в Калуге…

Гуляков сует пистолет в деревянную кобуру, громко хлопнув ее крышкой. Александра вздрагивает. Он затягивает лямки вещмешка и забрасывает его за спину:

— Пока я воюю, вас не тронут. Прощай…

Он перешагивает через ее распростертые ноги и выходит из квартиры, изо всех сил стараясь не слышать сдавленных рыданий.

* * *

Небольшой аэродром в туркестанской степи дремлет в жарком мареве, протянув далеко в степь, почти до барханов, одинокую взлетно-посадочную полосу. Рядом с продуваемой ветром большой брезентовой палаткой скучает лошадь на привязи.

В кабине аэроплана копошится юноша в очках, ситцевой рубахе, холщовых штанах и буденовке. Механик Алеша занят важным делом: помогает комбригу регулировать тяги. Из-под аэроплана доносятся команды: «Еще нажми! Отпусти! Нажми и так держи!» Юноша в кабине скрипит педалями, от старания высунув язык.

Из-под машины вылезает Гуляков, вытирает тряпкой руки, подходит к вкопанному в землю столу возле палатки, снимает засаленный комбинезон. На гимнастерке — два ордена Красного Знамени.

Алеша кладет деталь на стол:

— Александр Иваныч, вот, гляньте, бензопровод травит. Не загорелось бы в воздухе…

— Ну, так паяй, чего ждешь.

Раздается конский топот, возле палатки спешивается группа конников, один из них, офицер с планшетом на бедре, — замкопмолка Егоров. Он докладывает:

— Товарищ комбриг, из-под Семиреченска Дутов отряд ведет на юг. Штыков двести. — Егоров достает и раскладывает на столе карту. — Вот тут, по краю солончаков идут. Думаю, с бандой Ахмата на смычку. Полк поднимать?

Гуляков качает головой:

— Батальона хватит. Еще один — в полной боевой. Егоров, старайся огнем на дистанции урона больше нанести. Пулеметы — на фланги. В сабельном с ними сходиться, когда уж совсем деваться некуда. Это — казаки, они с шашкой родились. Вперед, Егоров. Я — полечу…

Комбриг идет к самолету, застегивая на ходу шлем.

* * *

В машинах тех времен колпаков ее было, и управление аэропланом сопровождалось неимоверной какофонией из рева работающего авиационного двигателя и шума ветра.

Вид поля боя сверху у Гулякова как на ладони. Идущая между барханов колонна вдруг начинает распадаться на фрагменты, фигурки бегут, падают.

Самолет на бреющем проходит над верхушкой бархана, где за пулеметом Максима лежат два красноармейца, поливающие очередями колонну. Пара пулеметов плюется огнем и на других возвышенностях. За маревом поднятого песка мечутся попавшие под перекрестный кинжальный огонь казаки. Одни сразу падают, другие бегут с шашками наголо на пулеметы.

Бой, вернее, расстрел колонны был скоротечным. Гуляков направляет аэроплан на посадку на пятачок между барханов.

У подножия песчаной горы стоит шеренга — примерно два десятка пленных казаков в синих фуражках с красным околышем, без ремней, босые. Многие ранены. Неподалеку несколько казаков роют длинную траншею. Вокруг — оцепление из красноармейцев с винтовками.

Гуляков и Егоров идут вдоль шеренги казаков.

Егоров — громко, чтобы слышали задние — говорит:

— Каледин пустил себе пулю в лоб. Для вас все тоже кончено. Если кто скажет точно, где сейчас атаман Дутов, вы все будете жить…

Казаки, опустив головы, молчат. Один, совсем молодой, присаживается на корточки и плачет, обняв голову руками. Его одергивает стоящий рядом казак постарше — бородатый есаул в окровавленной рубахе. Гуляков всматривается в его лицо, пытаясь вспомнить, где видел.

Гуляков вздыхает:

— Они не скажут…

Он разворачивается и идет прочь, за бархан, к лошадям. И как плетью его ожигает сзади злой хриплый голос есаула:

— Комбриг, а помнишь, как клялся в верности казацкому роду? Шашку целовал? Или крови так напился, что память отшибло? Сука…

Гуляков резко останавливается, вспоминая, где слышал этот голос. Сёмка! Завалишин!

Он быстро идет назад, находит взглядом Завалишина в толпе казаков, которых уже ведут ко рву.

— Егоров, есаул со мной пойдет, мне с ним перемолвиться надо…

Есаул, хрипло дыша, с трудом месит босыми ногами раскаленный песок, Гуляков идет следом. Когда они скрываются за барханом, раздается беспорядочная пальба из винтовок и предсмертные крики убиваемых казаков. Завалишин пытается бежать назад, Гуляков удерживает его за рубаху, тащит к коновязи:

— Сёмка, погоди, дай скажу!

Завалишин с заплывшим глазом с горечью качает головой:

— Сашка, что же ты творишь! Это ж братья твои, казаки!

— Сёмка, не могу я их спасти, уже не могу! Куда вас понесло в засаду, разведки, что ли, нет!? Вот лошадь, давай отсюда, быстро!!

— Что с тобой стало, Гуляков! Это упыри же. Вы как Мамай идете — станицы жжете, баб насилуете, грабите. Зачем ты с ними! Скажи мне, я пойму!..

— Для меня, Сёмка, обратной дороги нет. Я никого не грабил, не насиловал. Я — солдат. Но не отмыться уже. Уходи, быстро!

Завалишин запрыгивает в седло:

— Уйдем вместе, Сашка! Нет такого греха, который отмаливать нельзя. Отмолишь или нет — это другой уже расклад. А сейчас — пошли отсюда!

Гуляков бьет лошадь по крупу, и та наметом несет Завалишина за пески. Гуляков с размаху садится на песок, поднимает голову, невидяще смотрит в небо, жилы на шее вздуваются, и он негромко воет:

— Господи, ну освободи же ты меня!..

* * *

Над вытяжным отверстием в крыше юрты курится дымок. Изнутри доносятся крики: «Еще! Давай! Хорошо!» Посередине юрты стоит буржуйка, на ней горка пышущих жаром камней. На циновке лежит на животе голый Гуляков. Комполка Егоров хлещет его по спине связкой прутьев — подобием веника. С другой стороны еще один мужик поддает пара, плеская водой из кружки на камни.

Гуляков кряхтит:

— Егоров, ну что ты меня гладишь. Не жалей…

— Товарищ комбриг, да это ж не веник березовый, это розги! У вас вон спина уже, как кирпич…

…Под навесом возле юрты за столом в ряд сидят обнаженные по пояс Гуляков, Егоров и третий парильщик, у каждого в руках по большому ломтю арбуза. На лицах и в позах — расслабленное удовлетворение.

Егоров шамкает с полным ртом:

— Хорош арбуз, да больно сладкий. Приторно прям, аж противно.

Гуляков вздыхает:

— Ладно, черт с тобой, давай…

Егоров подрывается с места и приносит бутыль с мутноватой жидкостью и три кружки. Наливает. Мужики чокаются, выпивают, заедают арбузом.

Егоров вздыхает:

— Эх, сейчас бы грибочков соленых…

В ответ раздаются топот, конское ржание. У стола возникает взмыленный красноармеец — вестовой.

— Товарищ комбриг! Звонили из штаба дивизии. Элемент в трудлагере взбунтовался. Лошадь в штаб пришла, а к седлу мужик приторочен с четырьмя дырками от вил в груди.

— В каком таком трудлагере?

Егоров поясняет:

— В штрафном трудовом лагере. Семьдесят верст отсюда в сторону Актюбинска, там бараки стоят, и охраны взвод.

Гуляков удивляется:

— Лагеря же Главкомтруд закрыл еще зимой, трудповинность отменили.

Егоров разводит руками:

— Да там дело мутное какое-то. Есть такой товарищ Джанибкеков, он — хозяин лагеря, а не Главкомтруд. Мужики овец пасут и стригут, бабы шерсть прядут и валяют. Вроде как враги революции. Кормежка — чтоб ноги не протянуть: полтора фунта хлеба и осьмушка бараньего жира в день. Джанибеков с братьями приезжают раз в неделю, подводами пряжу вывозят. Там даже поп есть — прибился, когда с Поволжья люди от голода бежали. Его не трогают…

— С какой стати регулярная армия должна лезть на объект, где гражданское лицо распоряжается? ОГПУ на это имеется, — недоумевает Гуляков. Он ломает сургуч, открывает пакет, поданный красноармейцем, читает и бросает бумагу на стол, прижав ее кружкой с самогоном, чтобы не улетела. Встает и надевает гимнастерку:

— Ну, вот тебе, Егоров, и грибочки. Командарм лично пишет, что лагерь — это есть крайне важный для республики объект. И вверенной мне бригадой там нужно обеспечить революционный порядок.

Комбриг бьет кулаком по столу, самогон расплескивается на бумагу:

— И при этом, Егоров, докладывать об усмирении людей, которые горбатятся на товарища Джанибекова, я должен лично командарму, и более никому. Поднимай роту, сам поведешь. Я на аэроплане. Надо глянуть, что за рабовладелец тут завелся…

ГЛАВА 10

Трудлагерь представляет собой два барака, обнесенных забором из колючей проволоки, и вышки с охранников. В центре вытоптана площадка наподобие плаца. На ней что-то наподобие эшафота — возвышение из грубо сколоченных досок с длинной скамьей с веревочными петлями на концах.

Солнце палит так, что дерево едва не дымится. Возле помоста что-то обсуждает группа людей — они в военной форме, но без знаков различия, вооружены револьверами. Один, азиатской наружности, несмотря на страшное пекло — в кожанке. У него лист бумаги, он что-то отмечает карандашом, поминутно отирая потное и злое лицо.

Чуть поодаль на чурбаке сидит совершенно неуместный в этом пейзаже православный священник — крупный, коренастый, с непокрытой головой, в солдатских ботинках и серой от пыли рясе.

Тот, что в кожанке, орет на людей в форме:

— Почему не закрыли план? Я за что вас кормлю?

Один из охранников подает голос:

— Жарко, товарищ Джанибеков. Невмоготу работать, люди падают. Зухра обещала, что потом все наверстают.

— Я сколько еще буду про эту бабу слушать! Мне плевать, какого она знатного рода. Сюда ее, быстро, всю ее бригаду! Ты мне рожу-то не делай тут. Бегом!

Охранники размашистым шагом идут к баракам и спустя какое-то время пригоняют десятка два людей в тряпье, изможденных до состояния скелетов, обтянутых загорелой до черноты кожей. Один из охранников бьет обессилевшего работягу прикладом винтовки по голове, тот совсем обмякает, его волокут под руки.

На плацу выстраивается шеренга из заключенных, прячущих затравленные глаза. Джанибеков идет вдоль строя и останавливается напротив женщины: даже тряпье, в которое та одета, не может скрыть достоинства. Она глядит в глаза Джанибекова, что по восточным правилам уже вызов мужчине.

— Зухра, мне сколько терпеть твое классовое хамство? Я сказал и больше повторять не буду: вы живы, пока я хочу. А я хочу этого, пока вы работаете. План — это закон! Кто закон не исполняет, тот мой личный враг. И тебе, Зухра, я не позволю баламутить людей. Ты кто такая есть? Ты — басмачка, враг народа! Я предупреждал, что будет, если не угомонишься? Предупреждал.

Он командует:

— Двое крайних ко мне с лопатами быстро! Рыть здесь яму в рост, пять штыков на пять. Выполнять!

Он обращается к остальным:

— Она хочет, чтобы здесь действовали ее мусульманские законы? Я согласен. Я тоже по роду-племени человек восточный. А что на Востоке делают с женщиной, которая ослушается и проявит неуважение к мужчине? Вы знаете. Охрана! Пять человек — за камнями. Но чтоб не крупные, эта мера у нас будет воспитательная. То есть не быстрая…

Священник, стоя спиной к Джанибекову, молится, глядя в небо. Заключенные в строю, молчат, не смея поднять глаз.

Джанибеков смеется:

— Поп, ты чего отвернулся? Ты ведь собака неверная для них. Они, дай волю, тебя распнут тут на заборе и шмотки поделят…

Зухру сталкивают в яму и засыпают землей чуть выше талии, с прижатыми к туловищу руками. Она откидывает назад голову и, закрыв глаза, что-то шепчет. Джанибеков срывает с ее головы платок и рвет на ней ворот рубахи, оголяя грудь.

Строй заключенных, перед которым насыпана горка камней, замер. Охранники, окружившие плац, таращатся на обнаженную грудь женщины. Та плачет, но не раскрыв рта и не издав ни звука.

Джанибеков распоряжается:

— Именем революции и мусульманской дисциплины! Джамбул, взял камень! Ну! Это приказ! Не хочешь? Всем смотреть, как надо!..

Он выбирает из кучки камень, взвешивает его на ладони, примеривается, замахивается и вдруг, вытянувшись и вытаращив глаза, замирает. Из уголков рта выливаются две струйки крови. Он судорожно ощупывает рукой грудь и четыре стальных заостренных штыря. Джанибеков падает ничком, из спины торчит деревянная ручка вил. Священник, отпустив ее, идет в сторону бараков.