Ротмистр

* * *

«Палеонтологический музей сегодня закрыт», — гласит картонка, висящая на дверной ручке. Гуляков дергает дверь, она распахивается. Ротмистр останавливается посреди зала, оглядывается. Под стеклами на витринах — кости, камни и окаменелости, бивни и ребра неизвестных древних тварей.

В углу — скелет динозавра метра под два высотой. На его череп напялена буденовка, на клыках нижней челюсти на веревке висит табличка, на которой коряво начертано: «Красная наука — самая зубастая в мире!»

Откуда-то из-за груды ящиков раздается женский голос:

— Это вы меня спрашивали?

Гуляков оборачивается и видит одетую в строгий костюм даму в очках со шваброй в одной руке и ведром в другой.

— Я — Ангелина Ламберт. Чем могу быть полезна?

— Здравствуйте. Гуляков, Александр Иванович, муж Саши. Вы не знаете, где она, и где ребенок? Я вернулся из Питера ночью, вместо четырех дней обернулся за два, спешил. Мне завтра отбывать в Туркестан по назначению. А дома — никого…

Ангелина, как-то сразу осунувшись, сует швабру в лапы динозавра.

— Пойдемте, присядем.

Стул, предложенный Гулякову, зашатался, ножка подломилась, смотрительница конфузится:

— Простите, ради бога, тут все обветшало. Прислали нового директора под Рождество. Артиллерист без руки — бомбой оторвало. Говорю ему: давайте мебель хотя бы обновим для гостей, похлопочите. Куда там: у него то водка, то контрреволюция окружает. Но, вообще-то, человек добрый…

— Да, тяжелый случай. Ну, так все же — где Саша? Поймите меня: я места себе не нахожу: ни ее, ни ребенка, а мне на юг отбывать за тысячи верст.

Ангелина пытается закрепить на лапе динозавра коготь, болтающийся на одной ниточке:

— Александр Иванович, я сама ее редко вижу. Ходили с ней в литературный кружок. Пьяного Есенина один раз слушали. Потом перестали ходить. Она поработала в госпитале, но недолго. А сейчас — то дома, то еще где-то. А девочка с няней где-то в Мытищах, кажется, была.

Гуляков понемногу утрачивает остатки терпения:

— Ангелина, я не прошу подробностей. Вы мне… в общем и целом, вы мне правду скажите. С Сашей все в порядке? А с ребенком?

Ангелина в итоге оторвала коготь пресмыкающегося и почти прокричала:

— Ну не мучьте вы меня! Как же вы не понимаете… Эта революция всем руки выкрутила. Одни веру, долг и совесть на жизнь променяли, другие — на пайку. Бог им судья. Они думают, чаша сия их миновала, однако сегодня ты жив, а завтра страшно мертв: есть смерть как переход, а есть — как страшный уход. Но селедка кончится, и настанет расплата. Душа селедкой не питается. Я не знаю, что вам про Александру рассказать, не знаю…

* * *

Отдел ВЧК. Гуляков подходит к столу, за которым женщина в кожанке с папиросой во рту проштамповывает бумаги, производя грохот, как от полковой батареи.

— Здравствуйте. Как мне срочно разыскать женщину с ребенком? Александра Ильинична Гулякова. Или няню, с которой ребенок находится. Ребенку — годик.

— По месту жительства, как же еще. Если она совершила преступление, будем уже мы искать. А кто она вам?

— Жена.

— Сбежала, что ль?

— Уважаемая, вы всех встречаете оскорблениями? Я получил назначение, мне на фронт отбывать, а я дочь еще не видел!

Чекистка возмущена:

— Да что же тут оскорбительного! Время такое, товарищ! Все друг от друга бегают…

ГЛАВА 9

На стене громко тикают ходики, а такт им долбится о стену боковина кровати. По комнате беспорядочно разбросана одежда и нижнее белье.

Женские руки сжимают никелированные прутья спинки кровати. Голова Александры лежит подбородком на скомканной подушке. Ее тело ритмично вздрагивает от толчков сзади. Обнаженные плечи, растрепавшиеся волосы, поперечные складки на переносице. Во взгляде — боль пополам с желанием, чтобы это всё это быстрее закончилось.

На пол встают босые ноги, мужчина тяжело отдувается, словно после тяжкого труда. Полноватое, хотя и еще крепкое тело, тело, бородка — Калюжный раздобрел и размяк.

Александра сидит в кровати спиной к стене, прикрывая коленями и ладонями грудь.

— Не смотри на меня, — равнодушно попросила она.

Калюжный хохочет:

— Стесняешься? Ну, конечно — на голую чужую жену глядеть нельзя, можно только иметь.

Александра вздыхает:

— Ну почему ты такой злой, испорченный. Словно тебя мучили воскресной школой, а сейчас ты спешишь доказать: а вот я какой на самом деле.

— Тебе плохо со мной? Или совесть заела? — Калюжный закурил, накинув халат на чресла. — Напрасно. Муж по Европам болтался, заявился на три дня, чтобы отдаться пролетариату, и снова сейчас уедет, чтобы сгинуть где-нибудь в пустыне. А ты — молодая еще женщина. Обычное дело…

— Всё так просто у тебя, Андрей. Как у хомячков весной…

Калюжный докуривает папиросу, сует окурок в стакан и идет в туалет. Закрывшись на щеколду, он достает из-за притолоки шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и закатывает рукав рубахи.

Женщина лежит в постели, свернувшись, прижав подбородок к коленям, и дремлет, снова проживая тот день, как дурной сон.

…Александра безучастно сидит за столом, опустив глаза. Перед нею — фотография группы офицеров в парадной форме, в центре — счастливая пара новобрачных: она в подвенечном платье и Гуляков.

В дверях — два матроса в бушлатах, перевязанных пулеметными лентами. Рядом с Александрой стоит Калюжный в кожаном плаще и грязных сапогах. Опирается кулаками на стол и бросает ей в лицо отрывистые слова:

— Вы — образованная женщина, доктор, а изображаете дурочку дворовую. Ладно, поясню короче. Если появится ваш муж, вы должны поддержать его в решении служить в Красной армии. Говорите ему, что хотите: что боитесь, что сами стали большевичкой из идеи, что бабка нагадала. Я с вашим супругом курсантские щи хлебал. Если он не с нами, то он — враг: умный, опытный, опасный. И вы должны помочь нам. Да, у вас ведь сестра еще есть, музейщица. Хотите, я для нее экскурсию по подвалам Лубянки проведу? Она почерпнет много новых знаний. И, кстати, если будете проявлять упрямство: революция может решить изолировать вашего ребенка от такой неразумной матери и воспитать в здоровом коллективе детского дома…

Александра рыдает. Калюжный в дверях надевает фуражку, ждет, когда выйдут матросы, возвращается к столу и кладет перед побледневшей Александрой бумажку.

— Александра Ильинична, здесь адрес квартиры. Это на углу Дегтярного и Тверской. Жду вас там завтра, ну, допустим, часов в восемь вечера. Для профилактической беседы…

Александра вздрагивает и выпутывается из полудремы воспоминаний. Калюжный похрапывает. От движения женщины он тоже просыпается, зевает:

— Саша, я же люблю тебя, дурашка.

Александра отводит его руку:

— Андрей, холодом от тебя тянет. Вот и Ангелина то же самое говорит. И куда подевался морфин из моего саквояжа? Меня вызвали помочь при почечной колике, а обезболить не вышло — ни одной ампулы.

Калюжный грубо хватает ее за плечо:

— Не знаю, куда у тебя что девается! Ну, вот чего тебе не так? Тебя опекает представитель наркома в Москве, питаешься из буфета городского комитета партии, нужды не знаешь ни в чем. А сестра твоя — юродивая.

Александра пытается оторвать его руку от плеча:

— А что дальше? Неужели ты думаешь, что любовник из наркомата и котлеты из буфета — это всё, чего я хотела от жизни? Впереди — пустота…

Калюжный резко садится на кровати, закуривает. Его глаза лихорадочно блестят.

— Впереди — всё! Сашка, мы богаты. Я в фундамент социализма кирпичик положил и теперь хочу свое прекрасное будущее построить. О какой пустоте ты говоришь! С тобою я рядом! Другая не дышала бы, чтобы счастье не спугнуть…

Калюжный берет стола нож, идет в угол комнаты. В проеме между печкой-голландкой и дверной рамой поддевает ножом и вынимает несколько облицовочных плиток. Из образовавшегося отверстия в стене достает один за другим два тяжелых саквояжа. Приносит их к кровати, открывает один, потом другой. Тянет Александру к себе и, рукой нажимая на затылок, наклоняет ее голову:

— Смотри! Ты когда-нибудь в своей никчемной прежней жизни видела такое? В госпитале? Или с нищим мужем — ходячим уставом караульной службы?

Калюжный достает банковский слиток золота, каковых в саквояжах еще с пару десятков.

Александра равнодушно отталкивает его руку:

— Я знала, что там какой-то тайник у тебя. Но думала, ты там оружие держишь.

Калюжный захохотал так, что женщина вздрогнула:

— Оружие — это для слабых, для сильных — вот это! Я шкурой рисковал, как никто другой! За доставку миллионов для Ленинской братии мне посулили копейки, крохоборы. Ха, сколько из этих денег на развал армии пошло, а какой кусок на их личные счета в Скандинавии отвалился — самая страшная государственная тайна. И не смотри на меня так. Не крикуны на трибуне историю делали, а я вот этими руками и этой головой! Так что моя совесть чиста. Есть еще счет в банке Женевы, но его номер я тебе не скажу, — зло рассмеялся Калюжный. — Я и так тебе многое рассказал. Теперь, душа моя, или со мной, или… не со мной…

Калюжный бросает слиток в саквояж, морщится, трет правое бедро. Вспоминает.

* * *

Лесная дорога, вечереет.

Три подводы ползут по едва заметной под травой колее. В каждой подводе — возница и еще по двое мужчин. Одеты просто, под крестьян, но лица породистые. Груз накрыт холстиной, седой от обильной росы.

На последней подводе — Калюжный, он напряжен и сосредоточен. Впереди перед ним на облучке в полусумраке спины возницы и еще одного мужчины.

Две передние подводы скрываются за деревьями. Калюжный пружинисто вскакивает, перекатывается вперед и наносит два быстрых точных удара ножом под левую лопатку обоих попутчиков. Сбрасывает тела на землю, волочит в лощину с глубокой лужей — застоявшейся, покрытой ряской. Заталкивает оба тела под затопленный ствол дерева.

Бежит к подводе, выхватывает из-под холстины два саквояжа, тащит туда же, к болотцу, топит возле трупов. Выбирается на дорогу, хватает вожжи, подвода трогается. Метров через сто останавливает лошадь и садится на дорогу, привалившись спиной к колесу. Крепко сжав зубами левый кулак, чтоб не закричать, правой рукой глубоко всаживает нож себе в правое бедро, течет кровь, он намазывает ею руки, лицо. Закрывает глаза, ждет.

Из-за деревьев появляются торопливо идущие мужчины с передних подвод, тыча беспорядочно в разные стороны винтовочными стволами. Окружают Калюжного. Тот стонет, изображая, что никак не может вытащить нож из ноги.

— Ушли, суки! И не пустые! Я же предупреж-дал — нельзя связываться с латышами!..

Калюжный отгоняет воспоминания. Александра лежит, отвернувшись к стене. Он шлепает ее по голому плечу:

— Гуляков — отрезанный ломоть, не тешь себя пустыми надеждами. Ему деваться некуда. Нарком не любит, когда у него что-то не получается. А Сашка найдет себе басмачку, ты за него не переживай…

Он смеется, наблюдая за реакцией женщины.

Александра вздрагивает, услышав сильные удары в дверь. Калюжный, с некоторым трудом согнав с лица мутную улыбку, вытаскивает из-под подушки маузер.

Гуляков не звоня в дверь, грохает по ней кулаком. Прислушивается. В квартире — глухой шум. Гуляков отходит на два шага, достает из кобуры маузер, дважды стреляет в замок, рывком распахивает дверь, входит прихожую.

Из дальней комнаты доносится истошный крик Александры.

— Саша, у него пистолет!..

В дверном проеме появляется Калюжный, босой, взгляд безумен, лицо бледное, капли пота на лбу, глаза неестественно блестят. Мужчины держат друг на друга на мушке.

Гуляков был готов увидеть в спальне жены кого угодно — гувернера, чиновника нарздрава, но не товарища по училищу:

— Андрей?! Я же говорил, что ты далеко пойдешь…

Калюжный, не опуская ствола, хохотнул:

— Ты считаешь, спать с твоей женой — это большой карьерный успех?

Из-за его плеча проскальзывает Александра в исподней рубахе и встает между мужчинами лицом к Калюжному.

— Какая же ты все-таки сволочь…

Тот скребет кончиком ствола пистолета горло:

— Значит, как вкусно питаться и одеваться в экспроприированные наряды — так Андрей. А как муж на порог, сразу — сволочь? Одно слово — интеллигенция, прав Ильич: говно нации.

— Я убью тебя, Андрей, — Гуляков произносит это буднично и просто, словно сообщает о переводе в другую часть.

— А с ней что будешь делать, красный командир? Тоже в расход? — Калюжный кивает на женщину. — И почему решил, что это ты меня убьешь? Мы — офицеры, этого не пропьешь что в эполетах, что в буденовке. Предлагаю: во дворе, без секундантов, на тридцати шагах. Как тебе? Только договоримся: в спину друг другу не стрелять, когда выходить будем…

Гуляков идет по лестнице впереди, чувствуя запах смазки пистолета спускающегося следом Калюжного. Да все равно… Он вспоминает не к месту, как она рвала бинты с его обожженных пальцев. Разве это боль…

Гуляков и Калюжный с маузерами в руках выходят во двор-колодец. Ярко светит солнце, голуби мирно булькают о чем-то своем. Мужчины, скинув кители, в белых рубахах расходятся в стороны, одновременно поворачиваются друг к другу, пистолеты — в опущенных руках у бедра.

Калюжный весело кричит:

— Сходимся, Саш?

Он картинно делает шаг, другой вперед, одновременно поднимая маузер.

«Прости и управь, Господи», — не сходя с места, Гуляков от бедра дважды стреляет. Голуби суматошно мечутся по стенам. На груди и животе Калюжного расплываются алые пятна. Он роняет пистолет и, удивленно улыбаясь, падает на колени, а затем на спину.

Гуляков подходит к сопернику, присаживается на корточки. Калюжный еще жив, кровь толчками выплескивается изо рта. Широко распахнутые глаза с трудом фокусируются на Гулякове. Он булькает словами, их едва можно разобрать:

— Ты всегда был… Ее не убивай, она… под пресс попала, не сорвешься… Там… саквояж… два… к моим съезди, ты знаешь, где они…

Глаза стекленеют.