#заяц_прозаек

Свободна и я.

Полетела.

Реми Эйвери. Луна

— Ты вернешься?

Джек стиснул кулаки. Он не собирался задавать этот вопрос. Думал, что вытерпит, и тогда вечер не превратится в муторное прощание, когда не знаешь, что сказать, что сделать, и нет сил уйти, как не было сейчас возможности удержаться от ненужных слов.

— Нет.

Пальцы впились в ладони еще сильнее, засаднило большой на левой — слишком увлекся вчера, скусывая заусенец. Стало легче и от этой несильной боли, и, как ни странно, от самого ответа. Луна и сейчас помогала ему.

— Слушай, — сдерживать себя он больше не собирался, — Ты ведь могла бы соврать. Хотя бы сегодня. Ну что тебе стоило? Сказала бы: вернусь, конечно, Джек. Мы же обещали друг другу — дружба навек!

— Мы не обещали, — Луна даже не повернулась к нему, так и продолжала искать что-то на уходящем в потолок книжном стеллаже.

— Соврать! Я сказал, ты бы могла что-то соврать, чтобы мне не было так, — он запнулся, не желая произнести вслух слово «больно», — Придумать что-то. Я буду писать тебе, Джек, каждый день, расскажу о всех местах, где побывала, пришлю открытку… Ведь так делают нормальные люди.

Он снова запнулся.

— Прости, я не это имел в виду.

— Отрицание, гнев, — она бросила на стол какую-то книгу в черном переплете, — Торг, депрессия. Ты переживешь всё это, а потом напишешь о нас историю. Напишешь так, что наша мисс Райли описается от восторга, возможно даже буквально. Потом эту историю у тебя купит какая-нибудь независимая газета. Знаменитым ты не станешь, но внимание на тебя обратят. Дадут аванс как молодому подающему надежды автору, и ты сотворишь полный неизжитой тоски роман, читая который, мисс Райли на всех углах будет голосить, что это она на своих уроках пробудила в тебе талант. Обзаведешься толпой поклонниц, женишься на хорошей девушке, возьмешь ипотеку. Ведь так делают все нормальные люди.

Луна так похоже изобразила его рассерженные интонации, что он захрюкал от с трудом сдерживаемого смеха.

— Я серьезно. Это ежедневник, возьми. Пиши в него, каждый раз как заскучаешь, или станет грустно.

— И ты прочитаешь?

— Нет. Но тебе станет легче, или не станет, но в итоге все равно поможет.

Джек молчал.

— О чем задумался?

— О Пискле, — честно ответил он, — Мой воображаемый друг. Появился, когда мне было четыре. Сказал, что его зовут Пискля — ударение на первый слог, как у тебя. Или это я сам так придумал, не помню уже. С ним было весело. Потом он исчез. Я даже не заметил, когда. Мама как-то спросила меня про него. Я сказал, что он уехал в Южную Америку, и живет теперь там. Или это он мне сказал. Потом снился мне иногда.

— Это были хорошие сны?

— Да, просто отличные, всякие приключения. А когда снились плохие, я просил его помочь. И вот как-то раз он сказал — тебе нужна ловушка для плохих снов! Я не знал, что это, как она выглядит, как вообще работает, но сказал папе, что мне очень нужна такая. И он сколотил небольшой ящичек, наклеил на него картинки из Охотников за привидениями. В нем была болтающаяся вперед и назад дверка — мои кошмары должны были попадать через нее внутрь, а когда проснешься, их нужно было вытряхнуть в унитаз и смыть. И представь, я как дурак, таскал ее по утрам в туалет, наверное, до средней школы, а когда вытряхивал, смотрел, не выпадет ли из нее записка — мне почему-то казалось, что Пискля может оставить в ней сообщение.

— Оставил? — Луна спросила так серьезно, будто он семейное предание рассказывал, а не про детские свои завихи.

— Нет, конечно.

— А ловушка? Где она сейчас?

— Не знаю. В гараже, может.

— Если сможешь найти ее, было бы здорово, — задумчиво сказала Луна, — Мне нравится идея о такой ловле плохих снов.

Джек не стал спрашивать, будет ли она оставлять ему в ней записки — не хотел в третий раз за вечер услышать безапелляционное «нет».

— Встретимся завтра после школы? У меня будет час или два.

— Ладно, — он поднялся, — Может, я останусь сегодня у тебя? Могу сказать своим, что ночую у Тома.

Луна не ответила.

— Извини, я…

— Вали уже, — она легонько стукнула меня в плечо. — Ежедневник свой не забудь!

Он так и не смог уснуть. Вертелся в каком-то странном, незнакомом ему ощущении, что надо вскочить и срочно бежать, что-то делать: неизвестно что или неважно что, лишь бы Луна осталась. Тяжелое одеяло, которое он выпросил у родителей, начитавшись в интернете, что оно помогает от тревожности, сегодня не работало. Веки не тянуло вниз, дыхание не замедлялось, словно тумблер управления гравитацией — так он объяснял себе действие одеяла — поломался, и теперь не мягкое тепло укрывало его, а могильная плита придавливала к жесткому матрасу.

Это потому, что Луны больше не будет. Все станет другим, уже начинает становиться — хуже, труднее, тяжелее. Невыносимее.

Он не выносил себя до того дня, как она подсела к нему в школьном автобусе.

— Ты не против? — было видно, что спрашивает она только из вежливости.

Он пожал плечами, давая понять, что ему все равно — решил, что она одна из подружек Софи и сейчас начнется очередной акт представления «Твоя девушка попала в беду, а ты сидишь тут не в курсе».

Такое уже было. То к Софи приставал какой-нибудь чувак двумя классами старше (трагичным шепотом сообщалось, что еще чуть-чуть бы и… — тут закатывались глаза), то ее пытались ограбить: отобрать телефон и все наличные — десять или двадцать фунтов, больше у нее и не бывало, то еще что-нибудь.

Он велся пару раз. Рвался разобраться с Алексом или Дани, но Софи, рыдая, повисала на нем, умоляла не вляпываться в неприятности. Потом он видел, что она как ни в чем ни бывало болтала с ними на перемене, смеясь и кокетничая, и становилось понятно, что она все выдумала.

И что неудавшаяся попытка ограбления — точно такая же ее выдумка, он тоже быстро понял. Если на-то пошло, единственными грабителями в их маленьком городе была его прошлая компания, любимой забавой которой было вынести, не заплатив, ящик пива из магазина на углу. Хозяин магазина, пожилой индус Манохара, даже не дергался — через час кто-нибудь из них возвращался, чтобы оставить на кассе пятерку.

Но Луна больше ничего не сказала. Слушала, что-то в своем телефоне и весь час дороги черкала карандашом в тетради, наверное, доделывала домашнее задание. От ее молчания, от шуршания грифеля по бумаге, ему неожиданно стало спокойно. Он не понял сразу или не заметил, просто мысли в голове, снующие обычно гиперактивными хорьками, вдруг замедлились и расползлись по своим норам спать, а не мучать его. Похожее случалось, когда Джек ездил в машине с мамой. Она начинала что-то рассказывать ему, ее голос становился еще мягче, чем обычно, интонации тоже менялись, и он, погружаясь в транс, переставал различать отдельные слова. Злобные хорьки в его голове тоже успокаивались хотя бы ненадолго.

— Может, поедем обратно вместе? — он не собирался задавать этот вопрос, но рот открылся сам.

— Конечно. Меня Луна зовут, а ты, я знаю, Джек.

Ему совсем не было важно, откуда.

— Почему я раньше тебя не видел? — спрашивал он ее потом миллион, наверное, раз.

— Потому что в нашей школе учится тысяча триста человек, — отвечала она всегда одно и то же, — Одетых в одинаковую школьную форму. Тут себя-то не сразу увидишь, не то что кого-то еще.

Белые рубашки, серые свитера с красным лого школы, серо-красные галстуки, отличающиеся цветом одной из тонких полосок в зависимости от «дома», к которому относился класс. У Луны была желтая полоска на галстуке, у Софи зеленая, у него самого — синяя. Он не видел ничего неудобного этой форме, привык с пяти-то лет. Даже белые носки в сочетании с черными брюками и ботинками — символ протеста против школьных правил — игнорировал. Другие пусть носят, а ему и так хорошо. Но Луна прям бесилась, срывала первым делом и с него, и с себя галстуки, как только они выходили из здания школы.

— К черту эти удавки! — ругалась она, засовывая их в рюкзак, и они шли к реке.

В один из вечеров, когда они сидели на берегу, запивая холодным чаем магазинные бутерброды с курицей, Джек рассказал ей о Софи. Его словно прорвало, но не как плотину, а как зудящую болячку, которая внутри уже налилась до краев гноем, и надо дернуть за коросту — больно, очень больно, но необходимо вычистить там все, чтобы начало уже заживать.

Луна не перебивала его, слушала внимательно, и про постоянные выдумки, и про истерики, и про отчуждение, которым Софи изводила его, если ей вдруг казалось, что он ответил не слишком быстро.

— Большего всего ей нравилось, чтобы я метнулся в Макдональдс, набрал там еды, и привез к ее дому. Зайти мне было нельзя, из-за родителей. Я оставлял все в кустах, и шел на остановку, ждать ее. Однажды просидел там почти шесть часов, а она так и не пришла. Знаешь, сколько раз такое было?

— Знаю, — она смотрела на воду, — Но ты не виноват.

Горячая, щиплющая жидкость поднялась к его горлу, словно до этого он глотнул бензина.

— Это стыд, — Луна всегда умела считывать его состояния, — Ты был влюблен, и делал все, чтобы получить ее внимание.

— Я думал, Софи тоже любит меня. Она так говорила. На день рождения подарила мне альбом, в нем были наши фото, и маленькая анкета, где она сама себя спрашивала, что ей во мне нравится.

— И что она ответила?

— Ну. Разное. Мои голубые глаза. Брови. Что-то еще там было.

— Что-то еще! Ты больше чем голубые глаза с бровями. Я бы могла написать сто пунктов! Хорошо, что у нас нет такого альбома.

Джек так и не понял, возмущение звучало в ее голосе или все же обида.

Больше они об этом не говорили, и вообще все стало как-то хорошо. Тревожные мысли-хорьки не грызли его, в груди не ныло, и даже чувства к Софи, острые, как бутылочный осколок, сгладились, будто обточенные водой Эйвона, куда Луна приводила его, если не было дождя. Внутри больше ничего не ранилось, не кровоточило и не саднило.

И он расслабился. Потерял бдительность, настолько, что расхохотался в голос, когда Луна сообщила, что осталось только три дня до того, как она исчезнет.

Так и сказала — я исчезну.

— Хаха! — потешался Джек, — Ты что ли тихая наркоманка, но родители тебя разоблачили, и теперь отправляют в рехаб?

— Идиот, — Луна кинула плоский камешек, и он заскакал по воде почти до противоположного берега, — Но если перефразировать, то я тихая инопланетянка, родители по мне соскучились и теперь отправляют домой.

— На Альфу Центавра? — Джек все еще ёрничал.

— На Альфу Гончих Псов, дальше налево, — в тон ему ответила Луна, — Какая разница, куда? Я просто хочу, чтобы ты не только знал, что скоро все закончится, но и понял, что это не конец.

Он поверил ей. Конечно, Луна упала с неба, прямо в их среднюю школу, где ее немедленно облачили в форму и придушили галстуком, иначе откуда бы она взялась ужасно странная и понимающая его так, как он сам не понимал себя.

И не поверил тоже. Он сто раз был у нее дома, сто раз здоровался с ее родителями, такими же обычными гуманоидами, как его собственные мама и папа.

Времени и возможности размышлять над парадоксом не было. Только он начинал думать об этом, как хорьки в его голове аж повизгивали от удовольствия в предвкушении искусать его изнутри. И он не думал.

Джек провалился в темноту за полчаса до будильника.

Утром в автобусе Луны не было, в школе тоже, телефон не отвечал. На перемене он искал ее по всем этажам и во дворе. Добежал на всякий случай до магазина, где они всегда покупали холодный чай и бутерброды. К концу дня запаниковал, еле выдержал, пока закончится география, первый выбежал из класса к выходу, словно знал, что она будет ждать его там.

И она действительно ждала.

— Ты где была? Я чуть с ума не сошел!

— Сними уже эту удавку, — Луна ослабила узел у него на шее, — И пойдем.

Они снова сидели на берегу.

— Как это будет? — Джек уставился на носки своих ботинок, крутя в руках серый камень с острыми краями.

— Я исчезну, — Луна ответила так же, как в первый раз, когда сообщила ему об этом.

— Просто исчезнешь, и всё?

— Просто исчезну. Но это не страшно, и я уже тебе говорила — это не конец. У тебя будет твой ежедневник, будет история о нас, будет ловушка для плохих снов в конце концов. Отрицание, гнев и далее по списку тоже будут, но это нормально, это естественное положение дел. Ты должен это понять, Джек.

Она правда просто исчезла. Стояла перед ним и вдруг ее фигура стала плоской, как если бы кто-то незаметно подменил Луну на картонное изображение во весь рост. Изображение это помигивало, а потом начало таять, пиксель за пикселем гас, пока не осталось вообще ничего. Будто и не было.

Больше всего Джек боялся разрыдаться. Еще он боялся умереть от боли, но Луна видимо и это предусмотрела. Брызнувшие слезы были словно из жидкого анестетика. Они текли и текли, а больно все не становилось.

«Можешь забрать меня, пожалуйста?» — написал он сообщение маме, когда совсем стемнело.

Она рассказывала ему что-то, ведя машину, голос ее опять стал еще мягче обычного, интонации изменились на те самые, и Джек погрузился в транс, переставав различать отдельные слова. Злобные хорьки в голове не посмели даже поднять морд.

Сначала он все отрицал. Говорил себе, что придумал Луну, как придумал до этого Писклю, разница только в том, что тогда ему было четыре, а теперь пятнадцать. Потом гневался. Вырезал ножом на своем новом письменном столе все ругательства, какие только знал. Потом торговался неизвестно с кем. Загадывал, что вот, если сделает тест по математике на 90 %, то Луна вернется, но не срабатывали ни 90, ни 95 ни даже 100. В депрессии исписал все страницы ежедневника от корки до корки, а когда места уже не осталось, понял, что больше не может сидеть в душной темноте. Он открыл в комнате шторы, прибрался и даже поменял белье на кровати на свое любимое желтое с веселыми таксами. Заказал на Амазоне большой компьютерный коврик, чтобы закрыть им вырезанную на столе брань. Разобрал старый хлам, что-то выкинул, что-то собрал в коробки, чтобы отнести в гараж.

Ловушка для плохих снов стояла на полке слева от входа. Немного в пыли, но не сломанная, только наклейка с перечеркнутым привидением отошла с одного края. Джек взял ее в руки, такую знакомую, увесистую — сколько раз он таскал ее по утрам в туалет, чтобы смыть в унитаз все кошмары. Внутри что-то перекатывалось. Мышиные какашки, наверное. До переезда в этот дом им пришлось три месяца хранить вещи на ферме у бабушки, и там мыши вдоволь попировали — прогрызли и чемоданы, и коробки. Запах желтоватой трухи, пересыпанной черными засохшими «семечками», в которую превратились некоторые книги, он помнил до сих пор.

Джек приоткрыл дверцу ловушки, подвешенную на двух проволочных петлях. На дне лежал свернутый в трубочку листок бумаги.

«…что доказывает, что предсказания ведьм были правдивы. Макбет так и говорит — две правды прозвучало. В этой цитате использован прием аллитерации, чтобы подчеркнуть серьезное отношение Макбета к тому, что сказали ведьмы…» — буквы почти стерлись, но Джек различил и слова, и почерк Луны.

— Ты не против? — в голове вспыл ее голос и спешный шорох грифеля по бумаге, словно она не успела закончить домашнее задание.

Джек оглянулся. На папином верстаке стояло ведерко со старыми ручками и фломастерами.

«Я не против, Луна», — накорябал он на обратной стороне бумажки, и положил ее обратно в ловушку.

Антонина Малышева. Сплетник

«Сплетник»: узнай, что говорят за твоей спиной! Выслушай всё!»

— Васин, что ты мне за ссыль скинул? — крикнула Мила через пустой зал.

— Это приложение, — голос у Васина был тихий, и сам он сидел, провалившись в куртку, на заднем ряду.

— Что? — Мила собрала резинкой густые волосы, растрепавшиеся после танца, и надела школьный жакет прямо на сверкающее платье. Девчонки из подтанцовки спускались со сцены. — Девчат, спасибо вам огромное! Сегодня все было супер, — повернулась к ним Мила. — Послезавтра нам зал дают с полтретьего, всех жду!

— Ты лучшая, Милаш, — Оксана беззвучно чмокнула подругу в щеку, — зачетный танец. Ты победишь! Ну, пока!

— А куда мне деваться, — мрачно пробормотала ей вдогонку Мила. Она отключила освещение сцены и тоже пошла к выходу. В школьном зале оставался только этот сыч Артур Васин, он стоял у двери и смотрел из-под бровей.

— «Сплетник», — вспомнила Мила, — ну и что за «Сплетник»?