Помоги проекту - поделись книгой:
Не могу сказать точно, но знаю, что почти сразу же после этого Уилбур попал в аварию и сломал ногу. Учитывая образ жизни в той части мира – нажирались в дрова и садились за руль, не думая о последствиях – и учитывая, что Уилбур был тем еще имбецилом, предполагаю, что нечто подобное неизбежно бы случилось.
А затем снова…
Жутковато, скажи?
После временного пребывания в Айдахо я вернулся в округ Ориндж и продолжил вести развязный рок-н-ролльный образ жизни. Поскольку мне нравились машины, и я немного знал о том, как они устроены, я пошел на подработку в гараж; это помогло мне как-то переждать, пока я смог набрать себе достаточно клиентов, чтобы возобновить «травяной» бизнес. Я ходил на вечерние занятия в надежде получить диплом об окончании средней школы и нашел компаньона по имени Мойра, которая стала моей первой серьезной девушкой.
В музыкальном плане я был губкой, впитывающей все, что можно, – слушал все, что мог достать, пытался научиться играть любимые партии и подражал любимым гитаристам. Днем я тусовался на пляже с лучшим корешем, Майком Джорданом, и с некоторыми другими светлокожими друзьями североевропейского происхождения, распивая спиртное и стараясь не сжариться на солнце. А вечером мы шатались из района в район, от одной пивной вечеринки к другой, иногда устраивая потасовки, но обычно выпивали, курили травку или смеялись над любительскими группами, которые считались «развлечением».
Но даже худшим из них удавалось сыграть что-то примитивное и достичь незначительного уровня известности, со всеми вытекающими бонусами. Помню, услышал о парне по имени Пэт Ноулс, гитаристе из нашего района, которого все считали крутым музыкантом. Затем я с ним познакомился. Сплошное разочарование! Он был худощавым мелким ублюдком, похожим на Питера Пэна, какой-то ванильный пудинг. Слишком мягкий паренек. Но Боже… как он играл! А еще был Джон Талл, полная противоположность Пэту Ноулсу. Джон был похож на дровосека – толстые руки и квадратный череп. Знаешь, когда говорят, что у взрослого лоб шириной с твои четыре пальца? Ну, вот на лбу Джона помещалось пять пальцев. Может быть, даже шесть. У него был черный Les Paul с тремя звукоснимателями, и он играл песни так, как я еще не видел. Во всяком случае, в округе. И классные песни, которые я слушал по радио и на своем восьмидорожечном магнитофоне, и, когда наблюдал, как он играет, я был дико впечатлен.
Но это не все. Когда группа ушла на перерыв и Джон положил гитару, его обступили телки. И не забывай, что господин Дровосек был не самым привлекательным парнем на вечеринке. Но это не имело значения – девок подкупала именно гитара и магия музыки. Я хотел быть как он и Пэт Ноулс.
Только
Все началось в семнадцать лет, с паренька по имени Дэйв Хармон, барабанщика из Хантингтон-Бич, чья жизнь, казалось, разительно отличалась от моей. У Дэйва была стабильная семья, и отец с матерью поддерживали сына во всех его начинаниях, в том числе в желании стать музыкантом. Они понимали, что я был фактически сам по себе, и им стало меня жаль, они открыли для меня двери своего дома и относились с добротой и пониманием. Для меня же это было все равно что выиграть в лотерею. Я жил сам по себе, пил низкосортное пиво, ел лапшу быстрого приготовления и макароны с сыром, как будто это уже прошлый век. Затем я встретил этого парня с крутыми родителями и холодильником, полным еды.
Мы с Дэйвом стали говорить о том, чтобы поиграть вместе и, может быть, собрать настоящую группу, которая бы утерла нос всем, кого мы видели на местных тусовках. Чтобы играть на гитаре, Дэйв пригласил своего друга по имени Рик Солис, у которого была красивая «стрела» фирмы Gibson. Как и я, Рик занимался боевыми искусствами, поэтому мы сразу же нашли общий язык. Среди моих знакомых Рик оказался также первым начинающим рокером, который был на него похож, – он был чем-то средним между Винни Винсентом и Полом Стэнли. И не случайно. Рик был одним из тех парней с врожденным чувством стиля – обожал футболки без рукавов, длинные волосы и странные коллекции ювелирных изделий рок-звезд. Еще у него был огромных размеров нос и темная кожа, что придавало ему экзотический средиземноморский внешний вид, и он был одним из самых волосатых парней, которых я встречал. Он стойко переносил превратности судьбы – волосы на груди (эй, в 1970-е это считалось вершиной мужественности) и сросшиеся брови.
Рик – первый, кто, похоже, был полон решимости хорошо играть и стать рок-звездой. Мы научили друг друга нескольким песням, начиная с «Fire» Джими Хендрикса, и большинству песен Judas Priest, и другим композициям, которые нас цепляли. Как и я, Рик только формировал свой музыкальный вкус. Вскоре он стал вести себя крайне странно и неприемлемо, что привело не только к его исключению из группы, но, и я могу лишь предполагать, к безвременной кончине (Рик часто гонял пьяным в говно и спустя несколько лет разбился на мотоцикле).
Когда Рика не стало, мы с Дэйвом решили взять на себя ответственность собрать новую группу. Первым пришел гитарист по имени Том Квеке, мой друг из вечерней школы. У Тома было три брата. Старший работал в системе госбезопасности; шикарный, классный, уважаемый парень. О среднем брате я мало что слышал – он был паршивой овцой семьи. И Том – тоже белая ворона, но тот пошел правильной дорогой. Ну, во всяком случае, пытался. Честно говоря, гитаристом он был так себе, но большего нам было и не нужно, потому что он играл только ритм; за соло-партии отвечал я.
Следующим на очереди был Боб Эванс, басист, который напоминал мне персонажа Джуниора из кантри-шоу Hee Haw. Он был коренастым, с короткими волосами и челкой и постоянно ходил в комбинезоне. Бобби выглядел… как простак. Но был довольно шустрым мальчонкой. Как и его отец, опытный звукоинженер, который собрал для дома невероятные звуковые усилители. Они были похожи на басовые корпуса из королевского зала Альберта[4].
Мы шли, чтобы поиграть с этим чуваком, я брал с собой маленькие комбики, и Бобби врубал эти огромных размеров кабинеты, поставленные друг на друга на высоте 2,5 метров, и ударял по первой басовой струне – БААААУУУУУУ! – и выносил всю округу. У Бобби имелись деньги и машина, поэтому мы, разумеется, были рады видеть его в группе.
На тот момент нам не хватало только вокалиста – я еще не рассматривал возможность самому встать за микрофонную стойку, – и мы нашли себе певца в лице Пэта Волкеса. Пэт был худым и мускулистым, с длинными прямыми волосами – выглядел как настоящий певец. А еще – старше нас на пару лет, немного более матерый, более смышленый и знал, как сколотить группу. Мы соорудили репетиционную студию в гараже Пэта и собирались как можно чаще, чтобы практиковаться. Но у каждого, помимо этого, была еще своя жизнь. Моя заключалась в том, чтобы продавать запрещенные вещества. К тому времени я продавал не только траву, но и все, что только удавалось достать: гашиш, ЛСД, метаквалон, кокаин. Когда надо было срубить бабла, разбираться не приходилось.
Я не горжусь этим. Просто так было. Мне нужны были бабки, и это был самый легкий и эффективный способ их достать. Более того, не стоит забывать о культурной и политической обстановке. В плане химикатов 1970-е были весьма либеральным временем. Я не видел ничего опасного или аморального в том, что поглощаю и распространяю наркотики. Мне это казалось абсолютно нормальным. Учитывая мое происхождение и историю семьи, ничего удивительного в этом нет.
Мы назвали группу Panic («Паника»). Я даже не помню, почему, возможно, просто потому, что звучало прикольно, дико и анархично. Первое наше выступление состоялось в Dana Point, на вечеринке, которую устроил мой кузен Джон. Это было нечто вроде импровизации. Дэйв Хармон не смог сыграть в тот вечер, поэтому мы взяли запасного барабанщика по имени Майк Лефтвич. Сыграли неплохо, и публике мы понравились. Исполняли случайный набор песен, которые я слышал на различных пивных вечеринках, – Def Leppard, Scorpions, Judas Priest, – а также малознакомый материал, который мне нравился, вроде Budgie и Сэмми Хагара (как сольного артиста). Всем дико понравилось, и к концу вечера квартира превратилась в место для оргии, и пьяные девки стали снимать с себя одежду и заниматься сексом с участниками группы.
О чем еще можно было мечтать?
Однако на следующий день до нас дошли ужасные новости. После вечеринки все участники разъехались. Майк уехал с другом по имени Джо, скромным парнем с добрым сердцем, который также выполнял роль нашего звуковика на концерте. По дороге домой, на шоссе вдоль тихоокеанского побережья, к югу от пирса Хантингтон-Бич, Майк с Джо попали в ужасную аварию. Мне об этом рассказал Том Квеке, а сам я мучился с утреннего похмелья.
– Джо заснул за рулем, – сказал он, голос его дрожал. – Оба разбились насмерть.
В семнадцать не сразу понятна причинно-следственная связь между алкоголем и смертью, но я начинал догонять, что мой образ жизни – и временами он мне нравился – имеет свои последствия. Во-первых, когда я пил, то становился очень агрессивным. Травка оказывала гипнотический, почти сглаживающий эффект. Но алкоголь провоцировал во мне чувство ярости. Когда я напился до потери сознания, мне было, наверное, лет шестнадцать. И не в последний раз. Неизбежно настроение в эти моменты становилось мрачным. У меня никогда не было намерения сделать кому-то больно. Не было такого, что я откупоривал банку пива с целью к концу вечера с кем-нибудь подраться. Мотивация была куда проще: расслабиться и найти того, кто хотел откровенно мне посочувствовать. Но обычно все шло не по плану. Давай скажем так: я не влезал в неприятности каждый раз, когда пил, но каждый раз, когда попадал в неприятности, я перед этим напивался. Травка действовала на меня совершенно иначе. Я вставал утром, зажигал косяк, смотрел MTV, подпевал дуэту Buggles, немного играл на гитаре, потом дремал, и так проходил день. Обходилось без жертв.
Ком постепенно нарастал: музыка, образ жизни, алкоголизм, наркотики, секс. Очень долгое время я был не в состоянии даже на секунду предположить, что у меня, возможно, есть проблемы с употреблением. Смотрел в зеркало и видел типичную рок-звезду. Тусовщика. Лишь спустя много лет я взглянул на себя иначе и увидел кое-что другое:
Но требовалось время. Травка в 1970-х была по большей части самым социально приемлемым наркотиком; в меньшей степени им был кокаин, хотя поначалу я избегал его, потому что считал, что он связан с движением диско, а потом с хаусом и техно. Кокаин был для тех, кто слушал Village People и Донну Саммер, или для кисок, которых можно было увидеть на концерте Flock of Seagulls. Для фанатов металла, особенно музыкантов, играющих эту музыку, было бухло и наркота. Жесткие вещества.
Спустя несколько дней после аварии мы с Дэйвом Хармоном приехали домой к Майку и попытались поговорить с его родными. Мы нелепо выразили соболезнования, и они любезно их приняли, но это была эмоциональная встреча. Полагаю, в глубине души они винили нас в том, что случилось с Майком, и зря он связался с группой. Кто-то ведь должен быть виноватым, верно? Разве не такими обычно бывают последствия трагедий?
Мы пытались воскресить группу, даже сыграли в течение следующих пару месяцев несколько шоу в Dana Point, в Хантингтон-Бич и его окрестностях. Но не хватало былого духа; слишком большой багаж, слишком много всего напоминало о произошедшем. Может быть, слишком сильная вина. Я могу говорить лишь за себя, и, на мой взгляд, все было не так. Дух братства, который ведет группу на начальном этапе, отсутствовал. Мы недостаточно друг другу нравились и не сильно хотели добиться успеха.
Все в группе Panic баловались наркотиками. Я употреблял с участниками группы, подгонял товар другим, накуривался собственными запасами… погрязнув в наркоте и бухле. Даже самые классные дополнительные привилегии – случайный беспорядочный секс – стали терять привлекательность. Однажды я сказал Мойре, что у меня есть мечта – заняться сексом втроем с ней и одной из ее лучших подружек (кстати, это правда); в тот день, когда я пришел домой с репетиции, Мойра и Пэтти, улыбаясь, голые стояли у меня на крыльце и ждали моего возвращения. Можно, наверное, вполне разумно подумать, что такое приветствие повысило бы дух любого здорового американского мужчины. И так и было… некоторое время. Но чего-то не хватало. Я просто не знал, чего именно.
Я пришел в рок-н-ролл ради образа жизни, а не потому, что стремился к великой музыкальности. Не сидел и не ждал, когда ко мне подойдут и скажут: «Боже, Дэйв, какие у тебя красивые арпеджио!». Ничего подобного. Я был бунтарем рок-н-ролльщиком. Гитара висела через плечо, на поясе я носил нож, а на лице – ухмылку. И этого мне было достаточно.
По крайней мере, мне так казалось.
Примерно тогда же я на короткое время возобновил связь с отцом. Это произошло в июне 1978-го; мне было семнадцать, и я почему-то почувствовал сильное желание разыскать его. Мама с папой были уже давно в разводе, и он был такой призрачной фигурой в моей жизни, что мне просто нужно было убедиться самому, а все ли, что мне про него говорили, действительно правда. Воспоминания казались настолько отдаленными, что доверять им было нельзя – я больше не мог верить зловещим историям насилия, извергаемым сестрами или матерью.
Долго искать не пришлось, и, когда я позвонил ему и предложил встретиться, он, похоже, был искренне тронут.
– Давай, я не против. Когда?
– Как насчет этих выходных?
Мы встретились у него на квартире – мрачном небольшом местечке с минимальным количеством мебели и рваными обоями. Это был День отца, но праздник был почти неуместным. Я не чувствовал себя его сыном и не знаю, чувствовал ли он себя моим отцом. Мы были просто двумя чужаками, пытавшимися найти связь. Каких бы эмоций я ни ждал – ярость, радость, гордость, – мне стало ужасно грустно, когда я увидел его жалкую жизнь. Отец не выглядел как призрак из моих кошмаров; но он и не выглядел как успешный банкир, которым когда-то был. Он просто выглядел… старым. В какой-то момент я открыл холодильник, чтобы найти что-нибудь выпить, и был поражен тем, насколько там пусто. На дверце стояла небольшая банка майонеза с ржавым ободком. На средней полке лежала буханка хлеба, открытая, и крошки, просыпанные из пакета. Еще по холодильнику было разбросано несколько бутылок пива.
Вот и все.
Я не знал, что и сказать, поэтому просто захлопнул дверцу и сел за кухонный стол. Не помню, сколько времени я провел у отца. Помню, что извинялся за то, что я ужасный сын, у него выступили слезы на глазах, и он небрежно махнул рукой. Когда я уходил, мы обнялись и решили видеться чаще.
Этого не произошло. В следующий раз, когда я увидел отца, около недели спустя, он лежал на больничной койке, на искусственном жизнеобеспечении. Работа его в то время едва ли была привлекательной – он обслуживал кассовые аппараты для компании NCR[6].
По-видимому, как я это понял (хотя есть споры относительно событий, приведших к его смерти), папа сидел в баре, а потом поскользнулся на барном стуле и ударился головой. Хотелось бы мне думать, что он в это время работал на кассовом аппарате, и его смерть хотя бы в незначительной степени была благородной. Но вряд ли. Это все равно что мужика ловят в борделе, а он говорит: «Эээ… Да я просто посмотреть зашел». Отец был алкоголиком, и в баре у него случилось внутримозговое кровоизлияние. Сложно представить, что в этот момент папа находился в трезвом состоянии. Трагедия в том, что его можно было спасти, но к тому времени, как врачи нашли кого-нибудь из родственников, кто мог бы дать разрешение вскрыть череп и остановить давление, отец уже впал в кому. Представь себе. У тебя бывшая жена, четверо детей, и все живут в этом районе. Несколько братьев и сестер. Внуки. Но вот однажды с тобой происходит нечто ужасное, а позвонить некому – всем плевать.
Когда мне позвонила сестра Сьюзен, я встревожился не на шутку.
– Папа в больнице, – сказала она. – Немедленно приезжай!
– Что случилось?
– Просто поторопись.
И первым делом я схватил полулитровую бутылку виски Old Grand-Dad. Засунул в нагрудный карман, выбежал на улицу, прыгнул на мопед и помчался по Голденвест-стрит по шоссе вдоль побережья. Самое забавное, что я терпеть не мог виски; это была даже не моя бутылка, просто осталось какое-то дерьмо с вечеринки. Но я увидел эту бутылку и знал, что хотел кому-то сделать больно, и решил, что виски прекрасно справится с этой задачей.
До больницы в Коста-Месе я мог доехать с закрытыми глазами, хотя никогда там не был. Я знал район как свои пять пальцев, потому что, как блоха, прыгающая от собаки к собаке, скакал через округ Ориндж, округ Риверсайд, Лос-Анджелес и Сан Диего. Я помчался по шоссе, в одной руке бутылка, а другой держал руль. Когда я вбежал в палату, отец свернулся «калачиком», трубки, словно змеи, торчали из его тела, присоединенные к различным мониторам аппарата искусственного жизнеобеспечения. Сестры уже были там, выстроились у подножья его кровати, как три мудрые обезьяны. Никто не сказал ни слова, пока наконец Сьюзен не подвинулась ближе, почувствовав запах перегара и увидев мои покрасневшие глаза и почти пустую бутылку виски, торчащую из нагрудного кармана.
– Знаешь что? – начала она, и в голосе чувствовалось презрение.
– Что?
– Ты кончишь так же, как он.
Она сделала ударение на последнем слове –
3. Парень по имени Ларс, или Куда я попал
Группа Panic не распалась, а исчезла в результате отсутствия заинтересованности и химии[7] между участниками. Одно из наших последних выступлений, в конце 1981-го, стало также одним из наиболее запоминающихся. Это был благотворительный концерт в память о погибшем байкере. И составлять сет-лист для группы байкеров – я говорю о серьезных байкерах, а не о парнях, которые по выходным пересаживаются со своих BMW на «Харлеи» – может быть непростой задачей. Мои вкусы были весьма эклектичными. Мне реально нравилось многое из того, что я для себя открывал, просто прислушиваясь к различным музыкальным веяниям.
К примеру, была малоизвестная группа Gamma, которую Ронни Монтроуз основал после своего сольного проекта. Мне нравился Монтроуз, нравилось, как они звучали и что пропагандировали. Они были очень слаженной рок-группой. Большинство коллективов на местных вечеринках играли одно и то же: Робина Трауэра, Rush, Теда Ньюджента, Пэта Трэверса, Led Zeppelin, KISS. Что-то мне нравилось больше остального, но я все это поглощал и понимал для себя, что именно такую музыку хотят услышать. Таким образом я мог составлять сравнительно интересный сет-лист. Но понять, что хотят услышать ребята из пригорода, немного легче, чем соответствовать ожиданиям банды пьяных байкеров. Поэтому одной из песен, которые мы выучили специально для этого шоу, была «Bad Motor Scooter» Сэмми Хагара. Во всяком случае, сделали домашнюю заготовку.
Шоу проходило в захолустье, на территории большого палаточного лагеря в заповеднике. И должен сказать, было здорово – наверное, самое мощное и энергичное выступление группы Panic, и, как оказалось, последнее. Это были суровые байкеры. Члены банды. Я уже посмотрел «Дай мне кров», документальный фильм 1970 года о скандально-известном выступлении Rolling Stones на фестивале Алтамонт[8], во время которого действия охраны, состоявшей из «Ангелов ада», привели к убийству и беспорядку. Поэтому приблизительно представлял, чего ожидать. Был ли я напуган?
Черта-с два!
Я думал, что всего
Но ночка выдалась и ожидаемой, и нет. Воздух весь вечер наполняли два ощутимых аромата: травки… и соуса чили. Все верно – чили. Чаны этого соуса – результат кулинарного конкурса по чили; и я не знал, что это распространено на подобного рода мероприятиях. В центре лагеря стояло тринадцать пивных бочонков – я особенно запомнил это символическое число (удача, неудача – как получится). Никакой отстройки звука. Просто зависали, курили траву, поглощали соус чили, пили пиво с этими ребятами, пока один из них не заорал: «Начинайте играть!» Так мы и сделали.
Оцепили территорию в центре сооружения и наставили свое оборудование. Бескабельное оборудование все еще считалось относительно редким (и зачастую недопустимо дорогим). Но я установил беспроводной передатчик, используя стерео Radio Shack, усилитель и устройство, известное как беспроводная система Nady. Я – один из первых, у кого появилось беспроводное оборудование, и видел, что байкеры, пришедшие посмотреть на нас в тот вечер, охренели. У них на лицах читалось:
Так или иначе, мы вихрем пронеслись по своему сету, играли быстро и безупречно. Невероятное количество энергии, никаких ошибок (во всяком случае, никто не заметил). Закончили убойной версией «Bad Motor Scooter», поблагодарили публику за поддержку и начали собирать шмотки.
И вот тогда страсти накалились. Заведующий подошел к «сцене».
– Какого хера делаете?
Поначалу я ничего не ответил, и это, безусловно, был самый умный подход. Я думал о том, чтобы хорошенько вывести его из себя. Я же все-таки был барыгой, верно? Понимал правила маркетинга и честной сделки. Они заплатили нам за выступление. Мы отыграли. Как они смеют не выполнить условия нашего контракта?
Ну, разумеется, они были байкерами. Делали что хотели. И на данный момент они хотели еще музыки. К счастью, среди нас оказался дипломат: Пэт Волкес, который, как я уже упомянул, был самым старшим участником группы и, разумеется, самым опытным, когда дело касалось общения с другими. Пэт несколько минут с ними перетирал, а затем вернулся с новым контрактом. Вот какие условия: мы играем еще один сет, а они не заплатят нам ни копейки. Зато согласны подогнать нам пакет грибочков.
И мы отыграли еще один сет, сожрали волшебные грибочки и улетели в космос, результатом чего стала одна из самых неприятных ситуаций в нашей профессиональной карьере. Мы несли какую-то околесицу, разболтали секреты, которые следовало держать при себе. К тому моменту, как приехали домой, дух братства был уничтожен. И добраться до дома было непростой задачей. У нашего обычного средства передвижения, «Фольксвагена Гольфа», принадлежащего Тому, на обратном пути полетело сцепление. Поначалу мы пытались толкать нашу тачку домой – то еще, наверное, зрелище: кучка тощих вялых подростков, пытающихся столкнуть с места такую махину. Это было безнадежно, поэтому мы решили переждать ночь, завалившись на открытую платформу нашего грузовика, который мы использовали для перевозки оборудования. С нами той ночью было двое приятелей, которые помогали мне в продаже наркоты – фактически присматривали за моим домом, пока я колесил с группой или работал в гараже. Эти парни напоминали героев фильма «Тупой и еще тупее», только в большинстве случаев вели себя адекватно. К сожалению, они и так умом не отличались, а тут еще эти грибочки, и в какой-то момент ребята подумали, что было бы круто стащить у байкеров пивной бочонок.
Разумеется, очень быстро ситуация ухудшилась. Бочонок забрали, и он стал катиться по холму, лязгая и грохоча, ударяясь о камни и пробуждая всех на территории лагеря. Наконец, бочонок перестал катиться, упав в речку.
И вдруг наши маленькие приключения превратились в «Пятницу 13-е». Преступники (Тупой и еще тупее) остались на свободе, пытаясь общаться с нами при помощи криков и свиста птиц, а остальных окружили байкеры и держали нас в качестве заложников в задней части кузова. В конечном итоге соглашение было достигнуто (мы отыграли еще один сет), бочку пришлось вернуть, и все остались живы. Однако к тому моменту, как мы вернулись домой, кое-что изменилось. Это было как в том эпизоде из фильма «Почти знаменит», когда во время полета после выступления в конце тура группа пережила ужасную турбулентность, и всех тошнит, все измождены, и понятно, что конец не за горами.
Вот так я себя чувствовал. Больше группе Panic мне было дать нечего. Как и им мне.
Спустя несколько недель я листал местную новостную газету
Но одно объявление меня действительно заинтересовало, поскольку впервые упоминалась не одна или две, а целых три мои любимых группы. Первой была Iron Maiden. И в этом не было ничего особенного – как можно играть металл и
Мне сразу же снесло крышу. Скорость и мощь музыки, не лишенной мелодии – ничего подобного я еще не слышал.
И вот я читаю газету
В тот же день я позвонил по объявлению.
– Здарова, чувак. Я ищу Ларса.
– Ты его нашел, – у парня был странный акцент, и я никак не мог понять, откуда он. А еще очень юный голос.
– Я по объявлению. Гитариста ищешь?
– Ага…
– Ну, я знаю Motörhead и Iron Maiden, – сказал я, – и Budgie мне нравятся.
В трубке возникла пауза.
– Охуеть, чувак! Ты знаешь Budgie?!
Поделиться книгой: