Помоги проекту - поделись книгой:
Больше его ничего не волновало. Видишь ли, Ларс Ульрих, паренек (и да, как я вскоре узнал, он действительно был еще совсем пацаном) на другом конце провода, был заядлым коллекционером музыки Новой волны британского хеви-метала (НВБХМ). И назвав ему группу, которая находилась на передовой всего музыкального движения, я был принят за своего. Дело в том, что я поначалу даже не осознавал, что Budgie занимали столь значимое место в этом мире; мне просто нравилась их музыка. И Ларс уважал мои вкусы, и это лишний раз доказывает, что глубоко в душе, много лет назад, мы с ним были единомышленниками.
Мы встретились через пару дней на квартире у Ларса в Ньюпорт-Бич. На самом деле это был дом его родителей – это я понял, только когда приехал. Пока ехал к нему, нахлынула ностальгия, поскольку Ларс жил в районе недалеко от места, где мама работала горничной, когда я был мелким. В какой-то момент, проехав по шоссе вдоль побережья, я встал на светофоре и понял, что если повернуть направо, то я заеду в Линда-Айл, где мама драила сортиры богачам. А если повернуть налево, то две минуты – и я у Ларса дома. Повернув, я вспомнил, что однажды, много-много лет назад, нацепил небольшую бабочку и белую рубашку, чтобы помочь, пока мама работала на фирму поставщика продуктов на закрытой вечеринке в этом же самом районе.
Можно лишь представить, о чем я думал, когда припарковался на своей старой «Мазде» RX-7, чей проржавевший глушитель гремел так сильно, что я думал, сейчас треснут стекла:
Отец Ларса, Торбин Ульрих, был бывшим профессиональным теннисистом, пользовался некоторой известностью. Мать Ларса была домохозяйкой; я о ней так ничего и не узнал. Ларс родился в Дании. Неудивительно, что он стал играть в теннис в очень юном возрасте и был молодым дарованием. По-видимому, он приехал в Штаты с целью продвигать карьеру, но вскоре она отошла на второй план, когда парень не на шутку увлекся музыкой, а именно барабанами. В нашу первую встречу ни о чем этом я не знал. Знал лишь, что дверь тем утром мне открыл совсем молодой парень (мне было 20; а Ларсу не было еще и 18), и, безусловно, он был совершенно из другого мира, отличного от того, что я когда-то знал.
Я не ждал слишком многого от нашей первой встречи. Я ведь все еще был довольно невинным парнем. У меня было немного травы, и я решил, что, если ничего не выйдет, мы с этим парнишкой накуримся и послушаем о его планах по завоеванию музыкального мира. Мы пожали руки и сразу же поднялись на второй этаж, к нему в комнату, вероятно, чтобы перейти к делу (что бы это ни значило). Не успел я войти к нему в комнату, как заметил, что все стены увешаны различным музыкальным интересным дерьмом: фотографиями групп, обложками журналов. И сразу же на фоне всего этого выделился огромный плакат Фила «Скотины» Тейлора, барабанщика Motörhead, где он рубит на своей невероятной барабанной установке, украшенной раскрытой пастью акулы.
В замешательство привела гигантская стопка датских порно-журналов на прикроватной тумбочке. Я не был ханжой. К этому времени я уже успел реализовать свою долю фантазий, вызванных журналом «Пентхаус». Но это была какая-то жесть. Не обычное стандартное порно в американских журналах, а жесткие европейские странности: девушки, которых трахают бейсбольными битами и бутылками из-под молока.
– Чувак, а тебе не кажется это немного странным?
Ларс пожал плечами. Отчасти, я думаю, это из-за того, что он выглядел слишком молодо. Его легко можно было принять за 13-летнего или 14-летнего, и как-то чудно было с ним зависать, листать датский порножурнал и разговаривать о том, как сколотить группу. И конечно же, курить траву, чем мы и занялись. Бамбуковый кальян стоял прямо на виду (его предки определенно использовали для воспитания нечто иное, нежели железный кулак), и, само собой, разговор зашел о наркотиках. Мы немного обменялись военными историями, и Ларс рассказал мне о любимом способе курить гашиш. Он вырывал ямку в земле, закапывал туда гашиш, пока тот еще горел, затем выкапывал небольшой тоннель и вдыхал дым через заслонку с другой стороны. Я пытался это представить: мелкий парень лицом в грязи вдыхает дым гашиша в легкие. Себя я в таком виде представить не мог и не знаю, какие преимущества у него были над более традиционными методами курения… но должен признать, этот способ был изобретательным.
В общем, мы немного поговорили, накурились, и в конечном итоге я спросил Ларса, есть ли у него какие-нибудь записи группы, которую он пытается сколотить.
Он сказал, что в составе уже три человека: вокалист по имени Джеймс Хэтфилд (Джеймс еще не определился, будет он играть на гитаре или только петь), басист Рон Макговни и Ларс, барабанщик. Им требовался гитарист – реально крутой музыкант – чтобы состав был полностью укомплектован. Но группа на самом деле находилась в зародышевом состоянии. Названия у них не было, ни одного выступления они еще не дали. Зато, по-видимому, была (и я об этом тогда еще не знал) договоренность между Ларсом и продюсером Брайаном Слэгелом, чей новый лейбл, Metal Blade, собирался выпустить сборник металлических композиций под названием
– Послушай-ка вот это, – сказал Ларс. Он вставил кассету в магнитофон и включил мне сырую демозапись песни под названием «Hit the Lights», написанной Джеймсом и одним из его приятелей из предыдущей группы. На гитаре сыграл парень по имени Ллойд Грант, поигравший короткое время с Ларсом и Джеймсом до того, как пришел я. Песня неплохая, но сыграно небрежно, качество звука еще хуже, а у вокалиста ни голоса, ни харизмы. Но чувствовалась энергия. И стиль. Когда песня закончилась, Ларс улыбнулся.
– Что думаешь?
– Надо больше гитарных соляков.
Ларс кивнул. Похоже, мои слова его не оскорбили. Думаю, он хотел услышать мое честное мнение. Ларс искал гитариста, который бы соответствовал его музыкальному вкусу, и, может быть, я отвечал его требованиям. Пусть и грязноватая, но запись напомнила мне команды НВБХМ. Я понял, почему эти ребята играли на гитаре, отталкиваясь от риффов. Здесь дело не столько в бренчании аккордов или арпеджио – переходах от одной части гитарного грифа к другой, – сколько в беспрерывном извлечении звука на одной струне, вплоть до момента, когда звук становился почти монотонным. И таким образом весь груз песни ложился на рифф. Если на словах это кажется ерундой – на деле все не так просто. Невероятно сложно, потому что гитарист полагается на столь небольшой музыкальный размер. Но при правильной подаче эффект почти гипнотический.
Со встречи с Ларсом я уехал с минимальными ожиданиями. Он был ужасно спокойным. Кроме того, как я уже сказал, он был невероятно юн – сложно представить, что у этого паренька грандиозные планы по созданию металлической группы, ставшей в конечном итоге величайшей в мире. Как и многие подростки с не до конца определенной рок-н-ролльной мечтой, он просто не спеша плыл по течению. Я и сам это проходил.
Мы пожали друг другу руки и обещали оставаться на связи, и, сонный и накуренный, я поехал обратно домой в Хантингтон-Бич, не зная, услышу я когда-нибудь Ларса или нет. Но он позвонил через несколько дней и хотел узнать, смогу ли я встретиться с ним и остальными ребятами в Норуолке, где жил Рон Макговни.
– Зачем? Для прослушивания?
– Ага, типа того, – ответил Ларс.
Я сказал: «Конечно», опять же подумав, что терять нечего. Либо доиграть это дело до своего логического завершения – посмотрев, есть ли у этих парней вообще потенциал, – либо вернуться в Panic, что было явным тупиком.
Макговни вызывал у меня много вопросов. О нем я ничего не знал. Как и о Джеймсе, который, как выяснилось, жил с Роном. Они дружили еще со средней школы, а теперь делили двухэтажную квартиру, принадлежавшую предкам Рона. На самом деле, им принадлежало несколько строений в районе, и Рону разрешили пожить в одном из них и переделать гараж в студию. Роскошью это вряд ли назовешь – было ощущение, что весь район какой-то однотипно дешевый, – но по сравнению с тем, как жил я (продавал траву, чтобы себя прокормить), у Рона, похоже, в жизни все было «на мази». Как и у Ларса.
Рон меня ни разу не впечатлил. Я был упертым, весь из себя такой уличный пацан, и с подозрением (а может быть, даже завистью) относился ко всем, кому в жизни все давалось легче, чем мне. В то время Рон работал – во всяком случае, время от времени – фотографом рок-н-ролльных звезд, и особенно его привлекал хеви-метал. Он постоянно показывал фотки других групп, прежде всего, Mötley Crüe. Рон почему-то их дико котировал, и я полагаю, решил, что, если показать, как Винс Нил делает завивку волос или надевает одежду, это произведет на других огромное впечатление. Я этого не понимал и до сих пор не понимаю. Как и не понимал, почему Рон в тот первый день так вырядился – высокие кожаные сапоги до колен, стиль Остина Пауэрса, невероятно узкие эластичные джинсы; ремень, усеянный заклепками; и тщательно выглаженная футболка Motörhead.
Помню, в тот день я вел себя довольно тихо. Как будто был стрелком и воспринимал все это с соответствующей долей серьезности. Я ведь никогда прежде не был на прослушиваниях. Где бы я ни играл, это всегда была моя группа. Никогда не «проходил прослушивание». На хера? Я был лидером, а не последователем. И не собирался ни у кого идти на поводу, быть на вторых ролях – от этих мыслей всегда портилось настроение. Согласившись приехать в Норуолк и пройти «оценку» и интервью, я наступил на горло своему самолюбию и принципам. Да, вот так я на все это смотрел. А что тут скажешь? Да, я был высокомерен. И зол. Но пришлось наступить на горло своей гордыне. Надоело толкать наркоту и бренчать в бесперспективной группе. Возможно, в этот раз оно того действительно стоило.
Почти с того самого момента, как я вошел в дом Рона, царила какая-то странная атмосфера. Помимо Ларса, Рона и Джеймса, было еще несколько человек, в том числе девушка Рона и парень по имени Дэйв Маррс, друг Рона, который позже недолгое время работал роуди в Metallica. Не знаю, чего они от меня ожидали. Ларсу я довольно честно сказал, как проводил день. Сказал, что играю музыку и в дополнение к этому продаю траву – на самом же деле, разумеется, я продавал траву, а в дополнение к этому играл музыку. Но ему, похоже, было плевать. Как и всем остальным.
Когда я выгружал аппаратуру из машины и нес его в гараж, Ларс представил меня остальным ребятам. Пока я устанавливал свое дерьмо, все пошли в другую комнату, и я подумал, что это как-то странно. Мне казалось, им плевать, что мы делаем. И до меня дошло, что я единственный, кто бьется за место в составе.
Я подключил усилитель и спокойно приступил к разминке. Потом еще немного разогрелся. Все играл и играл, быстрее и громче, и все думал, что в конечном итоге кто-нибудь из них сподобится войти и начать со мной джемовать, либо в крайнем случае они придут и послушают, зададут пару вопросов. Но никто так и не пришел. Они просто оставили меня наедине с инструментом. Наконец, спустя, наверное, полчаса, я положил гитару и открыл дверь в дом. Парни сидели, пили и курили траву, залипали в телик. Кстати, я заметил, что Джеймс с Ларсом пили мятный шнапс, что выглядело чуть ли не комично. Среди моего окружения никто не пил шнапс – он считался напитком для старых бабок.
– Эй, парни – мы сегодня лабать будем или как? – спросил я.
Ларс как бы улыбнулся и махнул рукой.
– Не, чувак… ты в деле!
Я оглянулся. Неужели все было так легко? Не знал, как реагировать на его слова – это оскорбление или комплимент? Я чувствовал некое облегчение и смятение. Им настолько плевать? Они охренели от того, как я разогреваюсь, и решили взять меня в группу? (Я знал, что крут, но не знал, что
Но тогда я ничего этого не знал. И в физическом плане, и в плане одежды Ларс выглядел для меня таким же иностранцем, как и в день нашего знакомства, но я связывал это по большей части с его европейским воспитанием. Рон занимался своим делом, а Джеймс… ну, Джеймс был худой как щепка, в черных узких лосинах, заправленных в ботинки, и в пятнистой гепардовой футболке. На запястье он носил широкий кожаный браслет с явной заплаткой посередине, похожий на те, что носят защитники в американском футболе в день матча – с написанным на нем расписанием игр. Джеймс, можно сказать, очень старался выглядеть как рок-звезда. У него были длинные волнистые волосы, развевающиеся на ветру, чем он напоминал Руди Сарзо, басиста сольной группы Оззи Осборна.
Я старался не заржать.
4. Metallica быстрая, громкая и неудержимая
Стиль для меня был важен не меньше, чем наркотические вещества.
Однажды пошли с Ларсом за шмотками, и я удивлялся тому, что почти весь день он пытался научить меня тонкостям выбора высоких кроссовок. Очевидно, это было что-то из области науки, и мы с Ларсом не сошлись в формуле. Посмотри ранние фотки Metallica и увидишь, что я ношу белые до блеска кожаные кеды Converse Pro Leather с красной звездой по бокам. Это был мой выбор. Не Ларса. Он почему-то считал, что рок-звезды носят традиционные кеды Converse Chuck Taylor.
– Да ну их на хер, – сказал я. – Они похожи на те, что носят детишки из «Толстяка Альберта». Я не стану носить это дерьмо.
Я мог быть не прав, но помню, что это первое наше с Ларсом разногласие. Может показаться, что это сущий пустяк, но, думаю, ситуация идеально показывает неизбежность распада первого состава Metallica. Слишком много хозяек на кухне. Я по натуре лидер группы. Как и Ларс. Мы бы в любом случае не смогли прийти к общему мнению или принять конкретные роли в рамках группы. Такое происходило время от времени. Столкновение различных эго, вспыльчивые личности выходят из себя и т. д. Вероятность преодолеть подобные препятствия, не говоря уже о финансовых, творческих и управленческих задачах, астрономически ничтожна.
И все же, сегодня я понимаю, что делал Ларс, потому что я и сам поступал так же: он пытался создать не только музыкальную единицу, но и образ группы. Полагаю, интуиция его не подводила. На мой взгляд, именно вкус был ошибочным. Однажды Ларс показал мне фотку Diamond Head, британской метал-группы, которой был просто одержим, – во время их европейского тура в прошлом году он даже ездил за ними по пятам, как безбилетник.
– Посмотри на них, – сказал он. – Эти парни выглядят как рок-звезды.
Я лишь уставился, разинув рот. Diamond Head много за что можно было любить, но в моде они явно не разбирались. Я посмотрел на эту фотку, увидел черные лосины, белые ботинки, длинные вьющиеся рубашки, расстегнутые до пояса и связанные в нижней части в узел, обнажая волосатый пупок вокалиста, и мне захотелось блевануть.
– Ларс, я не могу даже поверить, чтобы мужик так одевался. Они же на телок похожи.
Видишь ли, это и были отчетливые разграничения, которые нельзя размыть. Нужно было решить, какую музыку ты собираешься играть, и твой внешний вид должен точно соответствовать этой музыке. В этом плане Diamond Head никогда не были моим идеалом. И так выглядели многие группы. Волосы тоже имели огромное значение. У всех были длинные, за исключением панк-групп. В хард-роке и металле волосы были длинные, и решения принимались в соответствии с этим.
Волосы были либо собраны кверху, либо распущены.
Ты был либо как Пейдж и Плант (волосы распущены, выглядит круто), либо как KISS, Mötley Crüe и многие другие подражатели (волосы собраны кверху, выглядит дерьмово). Мои волосы были распущены. Всегда были и будут.
Затем настало время выбирать название. Каждой группе нужно крутое название, согласись? Мы обсуждали варианты и несколько из них отбросили, в том числе Leather Charm – так называлась группа, в которой непродолжительное время играли Джеймс с Роном. Такие названия казались мне невероятно ошибочными и неправильными. Leather Charm? («Кожаный шарм?») К чему можно стремиться с таким названием? Кто твоя публика? Звучит весьма сомнительно и намекает на твои нездоровые увлечения, если ты меня понимаешь.
Именно Ларс предложил «Metallica», и это, бесспорно, классное название. Логотип придумал Джеймс. Когда я увидел лого Metallica, и все вокруг восторгались, какое оно крутое, помню, я подумал: «
Я не мог сказать, был ли у Metallica шанс на успех. Но точно знаю, что, когда увидел, как Ларс играет на барабанах, был шокирован его непосредственным уровнем игры. Но все же нельзя было не восхищаться его упорством. Парень любил музыку (и между прочим, хорошую) и хотел стать рок-звездой. А то, что он в конечном счете станет хитрожопым и беспринципным, каким является сегодня… ну, тогда я этого не замечал.
Когда мы начали репетировать, материала у нас, естественно, было мало. В самом начале выступления состояли из каверов, а также песен, написанных Джеймсом и его бывшим коллегой Хью Таннером. Большинство новых песен, которые у нас были, написал я.
Зимой 1982 года Metallica впервые вошла в студию. Мы не так долго были вместе, но каким-то образом оказались в небольшом местечке в округе Ориндж, где записывали «Hit the Lights». Когда настало время сыграть гитарное соло, я справился без труда, и все восхищались, насколько круто получилось. Однако почему-то, когда несколько месяцев спустя первая версия этого демо вышла на сборнике
Наше первое выступление состоялось 14 марта 1982-го, в клубе Radio City в Анахейме, штат Калифорния. Это было примитивное, неотшлифованное, но дико энергичное выступление перед публикой численностью около пары сотен металхэдов, и многие из них были нашими друзьями и приятелями. Все равно почтенная публика для первого концерта незнакомой группы. Чтобы понять наш репертуар, почти половина сета из 9 песен состояла из каверов на Diamond Head. Также мы играли «Hit the Lights». Единственная песня, которую можно справедливо считать оригинальной композицией Metallica в то время, была «Jump in the Fire», написанная исключительно одним из участников группы.
Мной.
Я обращаю на это внимание просто для того, чтобы показать, что моя роль в Metallica была весьма важной. Я был соло-гитаристом и одним из основных композиторов. Как по мне, весьма весомый вклад. Не то чтобы я был сильно обеспокоен вопросом своего места в группе. Мы просто веселились, играли музыку, отрывались как ненормальные и пытались с каждым выступлением стать лучше. Все мы были движимы одной целью – по крайней мере, некоторое время.
У каждого из нас имелись свои слабые и сильные стороны, и сегодня интересно вспомнить, как выглядела Metallica в годы становления. Имея намерения взять на себя роль фронтмена и вокалиста, Джеймс не брал в руки гитару ни в тот вечер в Анахейме, ни некоторое время спустя. Но возникла небольшая проблема: Джеймс по натуре своей был необщительным человеком, особенно на сцене. На одном из первых концертов он стоял у микрофона, буквально парализованный, и боялся слово сказать. Я не имею в виду во время песни – с пением и выступлением у Джеймса проблем не было, и, похоже, когда он начал играть на гитаре, то доказал, что является мощным и надежным гитаристом. Но заводить толпу между песнями ему было тяжело. В какой-то момент, почувствовав его тревогу, я подошел к микрофону и начал говорить. С тех пор появилась легенда о том, что я – необычайно провокационный и болтливый гитарист. Иными словами, бунтарь. По традиции, разумеется, гитаристы обычно выполняют свою работу молча. Могут прыгать, носиться по сцене, срывать с себя одежду, может быть, даже поджигать свой инструмент. Но говорить не должны. Эта роль принадлежит вокалисту. И все знают, что именно так и должно быть.
Мне было плевать. Я делал то, что подсказывала интуиция.
Спустя две недели мы совершили огромный прорыв, отыграв два шоу за один вечер в голливудском клубе Whisky, разогревая Saxon. Спасибо Рону, поскольку благодаря его связям с Mötley Crüe нам представился такой шанс. Рон отнес демо из трех песен в клуб, надеясь, что менеджер послушает кассету. В клубе Рон встретил ребят из Mötley Crüe и рассказал о своем плане, а они предложили помочь. Если на словах это звучит благородно, то на деле все было не так. Изначально Mötley Crüe были заявлены как разогрев Saxon, но в какой-то момент они, или их менеджер, решили, что стали слишком крутыми и успешными, чтобы кого-то разогревать; они хотели выступить хедлайнерами. И поскольку мы были готовы и хотели этого, плюс у нас было готово демо как визитная карточка, время для выступления было подобрано идеально.
Опять же, во время обоих шоу мы играли в основном чужие песни. Однако на этот раз исполнили две моих композиции, «Jump in the Fire» и «Metal Militia». Мы хоть и выглядели сыграннее и лажали меньше, чем в Анахейме, но идеальным наше выступление, конечно же, не назовешь. Помню, как снова забрал у Джеймса микрофон и носился по сцене, когда играл на гитаре. В последующие дни мы вызвали значительный переполох, хотя ведущая рок-пресса поначалу была нами несильно впечатлена. И действительно, первая рецензия на наше творчество стала язвительным ударом, направленным практически на все, что касалось Metallica.
За одним заметным исключением.
«Saxon могли бы взять себе быстрого, яркого гитариста уровня Эдди Ван Халена. У квартета Metallica, выступившего на разогреве, такой гитарист как раз был. Но больше выделить нечего. Местные мальчишки ведут себя на сцене крайне неловко, и это бросается в глаза. Им нужно значительно прибавить».
Ох!
Не помню, чтобы получил удовольствие от того, что меня выделили, назвав ярким музыкантом в крайне невзрачном шоу. (Уверен, я встал на защиту своих коллег по группе.) Мы пережили кризис роста, не сильно отличающийся от любых других великих групп. Правда заключается в том, что мы делали нечто радикальное. Мы были быстрыми, громкими и опасными, на передовой хеви-метала. По сути, трэш начался с ранней Metallica – как по своей форме, так и менталитету.
Следующие несколько месяцев мы регулярно репетировали, сочиняли песни, выступали, но не забывали уходить в отрыв. События развивались стремительно. У нас было демо из четырех треков (в каталоге Metallica известное как
Не знаю, как нам удалось всего этого добиться, учитывая образ жизни, который мы вели, – вечные терки и споры друг с другом, наркота, бухло и блевотина вокруг. Но мы добились. Репертуар расширился, выступления стали лучше. Очень быстро мы поняли, что, если хотим достичь желаемой тяжести, нужен второй гитарист. Поскольку Джеймс по-прежнему был заинтересован лишь в том, чтобы петь, мы взяли в группу парня по имени Брэд Паркер. В первый же день репетиций он пришел в полосатой безрукавке, как у русских моряков. У него была подводка для глаз и серьга со вставкой из перьев. Я один раз взглянул на этого парня и заржал.
И, кстати говоря, он продержался несколько дней – может быть, недель, – но его участие в группе было несущественным. Он сыграл с нами один концерт в местечке Music Factory в Коста-Месе. Прежде чем мы вышли на сцену, он повернулся ко мне и сказал:
– Слушай, пока мы будем на сцене, называй меня Дамьеном, лады?
– Что?
Поделиться книгой: