Помоги проекту - поделись книгой:
«А вот это кто из нас сейчас подумал: лучше синица в руке, чем журавль во рту?»
«Не знаю. Кажется, ты начала...»
«...значит, ты закончил. Закончил, но не кончил. Кстати, отчего это? Ты же знаешь, мне уже не грозит опасность забеременеть».
«Древние китайцы считали, что мужчина не обязан каждый раз кончать, особенно зимой».
«При чем тут зима? Ты с ума сошел? Это же вредно!»
«Нонсенс! В вопросах размножения я китайцам доверяю».
«Так значит, ты китаец, да? Сейчас мы тобой займемся. Будем исправлять графу «национальность»».
Они начали ласкать друг друга медленными и точными движениями, ощущая импульсы удовольствия, идущие от партнера, как свои собственные. Каждый из них мог заставить другого испытать оргазм, просто послав возбуждающий импульс прямиком в нужный центр. Но им хотелось, чтобы сработали все цепочки, тела сами должны были пройти свой путь.
Никогда ещё Большакову не доводилось заниматься петтингом с таким яростным бесстыдством. К судорожно напряженным бедрам были словно привязаны направляющие нити, Он совершенно не контролировал своих телодвижений. Даже легкое поглаживание или шевеление, вызывавшее у одного из них наслаждение, эхом откликалось в другом. И это эхо билось между ними в учащавшемся ритме. Они были включены в неуправляемую цепную реакцию и вот-вот должны были детонировать. Жаркая лавина захлестнула их одновременно, но на этот раз Илья оросил свою партнершу.
— Два мокрых дела за сорок минут, — подвел итог неисправимый шут Большаков.
А ночь на 15 декабря она провела с Ларькиным. Сердце у Ильи в это время не ёкало, он преспокойно спал на другой окраине Москвы. Впрочем, не совсем спокойно, потому что сон ему приснился очень мрачный. Приснилось, что ему делают операцию на сердце. Только сердце почему-то вынимают целиком. А он смотрит откуда-то сверху и чуть со стороны, как хирург в черной маске вынимает у него из груди дергающийся мускульный мешок и передает ассистентке, и та уносит его куда-то. В ассистентке Большаков узнал Ирину. А страшный хирург сшивает аорту, перехватывает другие сосуды и, не поставив взамен хотя бы пламенный мотор, небрежно перетряхивает органы, чтобы заполнить пустоту, и делает знак медсестре — мол, и так сойдет, зашивайте.
Утром на Илью обрушилось ощущение утраты. Чего-то недоставало, в устройстве мира образовалась неприятная пустота, и нужно было куда-то срочно бежать (скорее всего, к Рубцовой); чтобы заполнить эту пустоту. Ему потребовалось несколько минут, чтобы понять, что случилось, тогда он на какое-то время словно оглох, окаменел, неподвижно сидя на своей жесткой кровати в офицерской малосемейке. Это была ещё не боль, это был шок. Не хватало кислорода. Возникали какие-то смутные образы и сравнения: метеорит, пробивший дыру в стене космической станции, со свистом уходящий в никуда воздух, и предметы кружатся по комнате, захваченные могучим вихрем. А ещё ощущение льющейся крови, звон в ушах. Светящиеся червячки перед глазами — и кровь уходит, уходит литрами через невидимую, но страшную рану...
Потребовались все его познания в йоге, биоэнергетике и магии астома, чтобы найти и залатать эту дыру. Большаков отдышался, заставил себя позавтракать и несколько часов сидел, трясясь, как от переохлаждения, безуспешно пытаясь медитировать. Ждал, когда организм хотя бы частично восстановит утраченную энергию. И только потом пришла боль — ад в тоскливо- зелёных тонах, из которого хотелось сбежать, проснуться, чтобы всё было по-другому, но никак не удавалось.
В тот день почему-то все грасовцы опоздали на работу, и всё-таки Илья пришел позже всех. Майор Борисов, рассудивший, что если даже он сегодня задержался на десять минут, то старшему лейтенанту Большакову сам бог велел прийти в полдвенадцатого, не стал никого упрекать. К тому же непривычно хмурый зам уже доложил ему о своих подвигах, и выводы майор сделал правильные.
Только увидав Большакова, Рубцова поняла, что натворила. Отдача была страшной, теперь наступила её очередь метаться и корчиться. Так взрослые переживают, причинив боль ребёнку — но это лишь слабое подобие того, что она испытывала.
Так продолжалось уже целую неделю. Рубцова попросила установить один из персональных компьютеров у неё в библиотеке и почти не показывалась теперь на территории Большакова. Разделявшие Ирину и Илью благословенные стены «бункера» хотя бы отчасти облегчали их страдания. Но всё же пространство между ними, казалось, звенело от напряжения.
Ощущавший это лучше других Виталий, проходя по коридору между дверями библиотеки и компьютерного центра, подавлял в себе желание преодолеть этот участок ползком, словно под обстрелом. Его отношения с Большаковым тоже, мягко говоря, разладились.
Но всё-таки Большаков предложил Ирине встречать Новый год вместе с ним в Хлебниковом. И она пришла. Однако совсем не так, как он надеялся, не по-людски. Припёрлась — другого слова не подберёшь — на несколько минут вместе с Ларькиным, словно для того, чтобы окончательно испортить Илье праздничную ночь. Скорее всего, именно за этим. Считая его виноватым в том, что её собственный Новый год не удался. По крайней мере, другого объяснения никто так и не смог подобрать.
Второе число не прошло для них бесследно. Илья понял, что вся середина его праздничного алгоритма ни к черту не годится. Если не Ирина, то сразу баиньки… по-другому он уже не мог, и дело было не в дежурстве. От дежурства доброхотка Рубцова даже пыталась его освободить, подослав к нему Ларькина с предложением поменяться днями. Илья вычислил её планы и отказался. Ему здесь хорошо, все остальные варианты будут не в кайф.
Он договорился с собой ждать Рубцову до девяти вечера, а на всякий случай приготовил себе запасной выход: в стильной, оснащенной колесиками канцелярской тумбочке помещался ровно ящик пива. Илья забил тумбочку до отказа, но первую бутылку почал уже в девятнадцать десять. Запасы, сделанные им на случай удачи, не пригодились, и он старался о них не вспоминать. До девяти Большаков употреблял своё успокаивающее сдержанно, и бутылка, которую он со вздохом открыл в двадцать один ноль-ноль, была всего лишь четвертой. Дальше дело пошло с ускорением, но не успел Илья разогнаться, как на экране появилась знакомая женская фигурка. Ирина решительной походкой двигалась к зданию. За ней показался громоздкий силуэт капитана.
— Боже, — простонал Илья, — именно этого я и боялся. Не отворю, на хрен, пущай мерзнут.
Но когда вошедшие попали в зону действия датчиков и на экране показались цифры 2 и 5, рука Большакова помимо его воли поползла к нужной кнопочке. Он понял, кто ею управляет, приказал руке остановиться, но. та не подчинилась. Сосредоточиться мешало выпитое пиво. Илья вспомнил инструкции капитана, мысленно заблокировал парализованный участок сознания, чтобы зомбирование не затрагивало другие центры, и отпихнул его от управления. В сознании словно провернулся барабан огромного револьвера, на место пораженного участка всплыл свежий и, что немаловажно, трезвый. Илья без усилия вернул руку на подлокотник кресла и мысленно Показал Рубцовой язык.
— Илюшка, открывай! — послышался невинный голосок из динамика переговорного устройства.
«Боишься?» — возник в его сознании вопрос, заданный совершенно иным, раздраженным тоном.
«На слабо берёшь? — хмыкнул он в ответ. — Ладно, черт с вами, заходите».
И отомкнул магнитный замок.
— Мы вот решили зайти, поздравить тебя с наступающим, — глаза у Рубцовой были наивные и честные-честные. И вся она излучала приветливость и доброту.
«Посильнее плюнуть в душу ты, похоже, не могла. Я ведь ждал тебя одну. Потом уже не ждал, примирился с тем, что вы вместе. Какой черт тебя принес?»
Большаков не получил ответа на свой мысленный вопрос. Вслух он скандалить не хотел. В дверях «бункера» маячил Ларькин. Он был относительно трезв — всерьез пьяным Илья его никогда не видел, — но смотрел задумчиво, словно пытался сообразить, как он сюда попал. Рубцова, не желая отставать в счете, спросила с самой невинной интонацией:
— А ты тут чем занимаешься? Текст какой-то набираешь... Будь добр, прочти, пожалуйста, вслух.
Теперь была очередь Большакова ответить на вопрос молчанием. На экране передним, действительно, был текст, набранный мелким шрифтом: «А всё-таки жаль, что я решил не писать больше стихов. Вот прекрасное начало стихотворения: «Я некогда встречался с некой Б». Ну ладно, решил хватит — значит, хватит». Ирина подошла ближе, и Илья быстро выключил монитор. Рубцова торжествующе посмотрела на него и заговорила, уже не скрывая злости:
— Я знаю все, что ты тут пишешь про меня, Большаков. А пишешь ты гадости! Ты смеешь меня судить... — она чуть не задохнулась от гнева. — Посмотрел бы лучше на себя. Ты не смеешь меня судить, ты не Бог. Ты мразь, Большаков, и ты не имеешь никакого права требовать от меня отчета. Я живу так, как хочу.
Она красиво развернулась и выбежала из «бункера» с драматизмом, достойным сто пятьдесят пятой серии «Санта-Барбары». Капитан ошалело посмотрел ей вслед. После её ухода он, кажется, начал что-то соображать.
— Ну, и че вот она приперлась? — агрессивно спросил у него Илья. — Только за тем, чтоб меня вот так обласкать?
Ларькин закряхтел от неудовольствия:
— Устал я с вами... Давите на психику оба. Покоя ей хочется. Только я так понимаю, от тебя она его не дождется.
— Похоже, из всех нас только Ренат по-человечески встречает Новый год, — заметил Большаков, с интересом просмотрев в сознании Ларькина перечень женских имен, очаровательных мордашек и прочих любопытных подробностей, освежить память о которых ему не позволила Рубцова.
— Мы вроде и правда шли тебя поздравлять... Я только теперь понимаю, какая это была глупость. Ладно, пойду её искать, как бы ещё чего не натворила. — Способность соображать у Виталия, видимо, ещё не полностью восстановилась после рубцовского, гипноза, потому что в дверях он остановился и брякнул с тактичностью медведя: — Ты-то, надеюсь, понимаешь, что у нас с ней, по крайней мере в эту ночь, ничего не будет? Не мучь себя понапрасну.
— А шли бы вы все на х... — зло прошипел Илья.
— Э-эх... — укоризненно вздохнул капитан. — Ну, с Новым годом!
У небольшой чугунной калитки Ирина остановилась, украдкой посмотрела на дверь особняка, потом, видимо, вспомнив про телекамеры наружного наблюдения или почувствовав, что Илья за ней наблюдает, метнулась по переулку в сторону Арбата.
«Если я мразь, то мы друг друга стоим», — мрачно додумал Большаков.
На экране показался Ларькин, он на мгновение задержался у калитки и, безошибочно сориентировавшись, направился за Рубцовой. Мысль о том, какой скандал сейчас закатит капитану Ирина, узнав про его обещание, ненадолго утешила Илью. Потом ему вдруг стало одиноко. Пропало куда-то привычное чувство защищенности, которое давал ему «бункер». Он оттолкнулся ногами и, не поднимаясь с кресла, подъехал на нем к тумбочке.
— Самое время применить анестезию, — бормотал он вслух, обращаясь к своему отражению в темном экране «Вампира». — Сейчас мы будем топить печали в пенистой жидкости.
Примерно через час он уже чувствовал себя гораздо лучше. Печали и неприятности тонули одна за другой, пуская на прощание салют из пузырьков. Настроение выровнялось. Во всяком случае, сегодня все было в порядке, а завтра... Об этом можно будет подумать завтра. Большаков бодро мычал какую-то героическую песню, зациклившись на строчке «дотянем до леса — решили друзья». Прочие слова вылетели из памяти. Ещё через час Илья почувствовал, что до леса он не дотянет.
— А когда станет совсем трудно, нажми красную кнопочку, мой узкоглазый друг, — посоветовал он своему отражению и взялся за телефонную трубку.
Борисов ответил так быстро, словно ждал звонка.
— Товарищ майор, я тут, пожалуй... — в затруднении Илья остановился, надеясь, что несколько небрежные интонации его голоса объяснят все за него. — В общем, приезжайте, наверное. Я на всякий случай поставлю дверь на автоматику.
— Сейчас приеду, — сказал майор, в его голосе не прозвучало ни радости, ни удивления.
Илья настроил систему охраны так, чтобы входная дверь сама открылась при приближении Борисова, и побрел к заветной циновочке.
— Уволюсь на фиг, — мечтательно забормотал он заплетающимся языком, просидев на полу. — Буду напиваться каждый день, и меня вышибут. Хотя нет! Не вышибут. Придется писать рапорт. Так, мол, и так. Недееспособен. В том числе в интимном смысле. Просто не хочу. Устроюсь в частную фирму, буду программки лабать, «писюки» собирать, деньжищ будет — море... Или уеду в провинцию. А то подамся в эти, в рекетиторы... То есть в репетеры. В общем, буду детишек английскому учить. Тоже хлеб. Прости, «Вампирушка», мальчик хочет в Тамбов!
Илья улегся, снял очки, положил их рядом с собой на пол, пробормотал напоследок загадочные слова: «Divide overflow. System halted» — и уснул, по-кошачьи свернувшись на циновке. В таком положении его и застал появившийся через полчаса в «бункере» Борисов. На этот раз Большаков забыл закрыть свою тумбочку, и майор, позвенев пустыми бутылками, отыскал в ней последнюю полную. Осмотрев её с неудовольствием, Борисов поставил бутылку перед спящим программистом. Некоторое время майор хмуро глядел на Илью, а потом стал изучать пульт «Вампира».
«Вот они, мои солдаты грядущего, — думал Юрий Николаевич. — Покамест друг из друга кишки выдавливают. Тренируются. Где-то у него здесь тайничок был, судя по акустике — прямо в пульте». Он быстро отыскал кедровую панель, державшуюся на одном болтике, и обнаружил за ней бутылку шампанского и пакет с разной снедью.
«Так я и думал, не пригодилось», — майор переставил бутылку на пульт, нашарил в пакете шоколадную конфетку и вернул панель на место. Затем он подключил монитор к телепринимающему блоку и настроился на первый канал. На экране летали ленты серпантина, горели свечи и бенгальские огни, хлопали пробки шампанского. До наступления нового, двухтысячного года оставались считанные минуты. Началось обращение Президента: Ельцин делал народу долгожданный подарок.
«Ну что ж, поздравляю тебя, Борис Николаевич, — мысленно сказал ему Борисов и открыл шампанское. — С новым ходом, надо признать, сильным. Прощенья ты зря просишь, бесполезно. Да... У меня тоже год не без греха прошел, но прощенья просить не у кого. Кого обидел, тех уж нет... Ладно. ещё один год прожит, и прожит не так уж плохо, если в целом взять. Вот только в конце года ерунда какая-то началась в моем подразделении. Ну, да, разберемся в следующем. Твое здоровье, отставник-затейник!»
Подступавшие сутки были для майора двойным праздником — 1 января 2000 года ему исполнялось сорок пять лет.
Утром 2 января майор Борисов сидел в своем небольшом уютном кабинете и, по установившейся давно традиции, заваривал себе чай в пакетике, ожидая, когда к нему явится с докладом о произошедших на Земле за сутки аномальных событиях старший лейтенант Большаков. Тот задерживался, и майор нетерпеливо нажал кнопку селектора. Но не утопил её полностью — кнопка остановилась на полпути, и в «бункере» у Большакова включился не звуковой сигналя, а микрофон. Нехитрое устройство, неожиданное своей простотой, исправно поставляло ему информацию о том, что происходит в компьютерном центре, уже без малого год. Ахмеров выдрал бы себе на голове все волосы, если бы узнал, как легко и изящно Юрий Николаевич его обошел. Но ведь начальник обязан быть в курсе?
Вначале в динамике слышалось только «кликанье» клавиатуры и тихое разноголосое гудение трансформаторов и систем вентиляции. Других звуков не было, и можно было подумать, что программист находится один в компьютерном центре. Однако Борисов уже знал, что в одиночестве Илья постоянно мурлычет под нос песни собственного сочинения — точнее не вполне собственного, а беспощадно изуродованную попсу — а то и вовсе разговаривает сам с собой. Поэтому майор предположил, что в «бункере» все же кто-то есть, и не. ошибся.
— Вы можете объяснить мотивы её поступка, господин штабс-лекарь? — вдруг спросил Илья резким неприятным голосом.
— А ты что, всегда можешь объяснить мотивы собственных поступков? — ответил вопросом на вопрос Ларькин.
Поделиться книгой: