Помоги проекту - поделись книгой:
- Я разбужу маму.
- Ни в коем случае. В таком возрасте сон - и лекарство, и блаженство.
Медведев наклонился и едва коснулся губами руки хозяйки дома, но та не проснулась.
- Мама обидится…
- Скажи ей, что я не хотел вырывать ее из объятий Морфея. Она, как вакханка, легла на зеленые травы Эллады и впала в легкую летаргию от зноя и чувств.
- Ты неисправим. И в самые трудные моменты - шутишь.
- А что еще остается делать, Идочка?
Еще несколько минут они о чем-то тихо переговаривались, Анна же в это время вновь внимательно просмотрела снимки из семейного альбома.
Они вышли в коридор, длинный и бесконечный. Анне казалось, что шаги Александра Николаевича отпечатываются в тишине четко и гулко, как поступь командора из пушкинского «Каменного гостя».
На прощание Ида с приглушенным всхлипом поцеловала профессора в щеку. Он ответил дружеским похлопыванием по плечу.
- Все хорошо, Ида, все хорошо, - повторял он как заклинание.
На улице было светло.
- Я предлагаю немного пройтись.
Какое-то время они шли в молчании, но затем профессор заговорил:
- Бедная Ида! Как вы поняли, у нас был в молодости роман, который закончился ничем. Я уехал в Италию - думал, на год-два, но предложили постоянную работу, я остался, потом встретил русскую студентку - женился. У нас двое детей, и я счастлив. Почему-то считается, что люди должны тосковать по первой любви и думать, что там было великое счастье, мимо которого они прошли.
Уверяю вас, это не так. Я вполне счастлив и о другой жизни не помышляю. И честно - не могу себе ее даже представить. Ну какая могла бы получиться из сумасбродной Иды жена и мать? Все в доме было бы вверх дном, кутерьма, беготня… разве это жизнь?
- А может, это и есть настоящая жизнь? - негромко сказала Анна. - Не все можно втиснуть в размеренное существование, иначе жизнь станет похожей на пребывание в концлагере. Иногда хорошо, когда вверх дном, в этом есть что-то живое и честное.
Профессор неловко дернулся, но ничего не сказал.
- Вы - странная, - пробормотал он. - Но спасибо за вечер.
Лицо профессора было печальным и помолодевшим. Раздался звонок, он отошел в сторону и стал тихо говорить по-итальянски. Анне показалось, что по долетевшим до нее словам и интонациям она узнает голос аспирантки Флоры. Как все банально, мелькнуло в голове. И какие мужчины трусы. Им важен покой, все яркое и оригинальное их пугает. Брак - для людей, молодая любовница - для себя. И все втиснуто в жесткие рамки. А Ида, видите ли, была для него слишком сумасбродной. И куда пропал тот мальчик с сачком?
Профессор подошел к ней, Анна помимо своей воли посмотрела на него с легкой неприязнью.
- Я сейчас вызову такси. Мы ведь с вами не прощаемся, - чуть ли не заискивающе произнес он. - В январе у меня будет мероприятие в Москве - приходите. Если что - пишите мне по электронному адресу. Рад был познакомиться.
Он подал Анне руку. Вскоре она уже сидела в машине и смотрела на Петербург, проплывающий в окне.
«Вот еще некий кусок жизни позади… - думала она. - «Как о воде протекшей будешь вспоминать». А здесь - вода как буквальная метафора и символ жизни…»
И Анна тихо прошептала, прощаясь с городом:
В Москве Анна не находила себе места. Казалось, она упустила нечто важное, но теперь не могла вспомнить - что.
А однажды она проснулась посреди ночи и поняла. Вспомнила фотографию, на которой была запечатлена молодая Генриетта Дормидонтовна. Она была на даче не в сезон, в пальто, с пакетом, в котором, судя по очертаниям, могла быть картина. Тогда получается - есть шанс, что портрет не сожгли? Он уцелел? И выражение лица у нее при этом испуганное - словно она делает что-то опасное и запретное.
Анна лежала и слышала, как гулко бьется сердце. В кухне она залпом выпила стакан холодной воды, ей хотелось позвонить в Питер и поговорить с Генриеттой. Она вспомнила, что у нее нет телефона питерских знакомых.
Утром она списалась с профессором, и он прислал ей номер Идиного телефона. Анна позвонила; голос Иды был тихим и печальным.
- Мама умерла, два дня назад похоронили. Она умерла через неделю после вашего визита. Видимо, воспоминания оказались для нее губительны, а может быть… просто пришел черед…
- Соболезную, - пробормотала Анна. - А я хотела ее спросить кое о чем.
- Теперь уже поздно. Но, если вы приедете в Питер, я могу подарить вам несколько книжек из маминой библиотеки на память. Мне все равно оставлять их некому.
- Спасибо.
- И мама тоже понимала, что все уйдет с нами. Нам некому передать свои вещи и библиотеку. В эти дни приходил один-единственный человек из маминого прошлого. И все.
- А… зачем он приходил? - Голос у Анны сел.
- Забрал на память пакет, который Геня ему оставила.
- Какой пакет?
- Не знаю, - с легким недоумением ответила Ида. - Это была мамина воля. Она говорила, что за пакетом придет друг юности - один лютеранин. И я должна передать ему сверток по маминому поручению. Я всегда об этом знала.
- Но вы не знаете, что там?
- Конечно, нет, что-то личное и мамино. Зачем я буду рыться в ее жизни. Она мне наказала - просто передать, что я и сделала. А вам с удовольствием подарю книги. В том числе - прижизненный сборник Гумилева.
- Еще раз - спасибо. Я обязательно приеду. Звоните мне, если потребуется помощь или поддержка. В любое время.
«Есть нечто, - вспомнила Анна слова Генриетты, - что не пропадает в веках и передается из рук в руки…» И возможно, сейчас портрет Гумилева находится в чьих-то руках. Но для Генриетты все уже закончилось: и жизнь, и романы, и вода, подступающая к самому дому, и та волшебная ночь, когда они сидели и беседовали в ее доме. Все позади. Как сказал один поэт, не Гумилев, но тоже из великих:
Анна посмотрела на часы и заторопилась на работу.
Каждое утро по моей спальне ходит слон. Он топает, сопит, все роняет, а я сплю, понимаете?!
Телефонный будильник - труля-ля, труля-ля! Дверь в ванную - ба-бах! Вешалки в гардеробе - ды-дынц!
Слон возится очень долго. Он бреется, бодро напевает, открывает воду, выпускает из рук душ, и шланг грохочет по краю ванны. А я сплю. Вернее, я пытаюсь, но не могу! Невозможно спать, когда в комнате слон.
Нет, а можно собираться и не греметь всем, что громыхает, и не ронять все, что падает, и не спотыкаться обо все, что попадается на пути? А можно как-то запомнить, что я тоже человек и у меня фатальная, многолетняя, неизлечимая бессонница, я засыпаю под утро - всегда! - и для меня этот грохот через три часа мутного сна - мучение, пытка?… Нет, а можно хоть раз в жизни собраться тихо и быстро, чтоб я не ныряла под одеяло, когда неожиданно вспыхивает свет и хлещет меня по глазам, чтоб не наваливала на голову подушки, пытаясь спастись от грохота?…
Нет, нельзя. Ничего этого нельзя, слоны тем и отличаются от людей, что никаких таких тонкостей не понимают и понимать не хотят. По утрам они бодры, деловиты, озабоченны и радостно трубят, приветствуя восходящее солнце, даже если никакое солнце вовсе не восходит, а на улице непроглядная темень и дождь!… И я раздражаюсь, раздражаюсь порой до слез, но это ничего не меняет. Слоны не понимают женских слез. Им все равно.
Мы созваниваемся иногда раз в день, а иногда пять - в зависимости от того, как именно сегодня пошла жизнь. Если сын Тимофей зевал по сторонам на английском или получил пару по самостоятельной, то миллион, и каждый раз мне влетает за то, что я плохая мать и не оправдала надежд. Мой вопрос: «Зачем ты тогда на мне женился?!» - остается без ответа, зато я должна немедленно ответить на его вопрос, как жить дальше в свете полученной двойки и имеет ли вообще смысл такая жизнь, раз уж двойка получена. Ну и так далее.
А тут я уехала в Питер, как будто по делам, хотя дел там было кот наплакал, почти не было там дел, но это такое счастье - взять и уехать в Питер, придумав дела!… Там осень висит в воздухе мелкой дождевой пылью, и свинцовая невская вода за дальним мостом перетекает в воду, которой полны небеса, и не понять, где река, где небо, а где дома, серые и мокрые, как все остальное, - в общем, красота!…
И там нет никакого слона!…
Я поздно встала, долго собиралась, никто в это время не трубил, что уезжает и чтоб я собиралась быстрее, сколько можно возиться! - потом еще кофе пила, и тоже очень долго. Я пила кофе и видела себя со стороны, такую прекрасную, свободную, но в то же время деловую, ловко отвязавшуюся от слона, который остался в Москве, и впереди у меня был целый день почти что на мое усмотрение - немного приятной работы, немного приятных разговоров, а потом все, что угодно!…
Официальный костюм - в саквояж. Туфли на шпильках туда же. Джинсы, кроссовки, мокрая куртка, капюшон, то ли утро, то ли вечер, пакет из книжного магазина - ах как я люблю питерские книжные магазины, и Дениса, директора самого большого из них, тоже люблю, и разговаривать с ним одна радость!…
Я долго разглядывала книжки, выбирала, смаковала, а потом еще таскалась по центру, забрела в какую-то картинную галерею, где было представлено современное искусство. С искусством ничего не вышло, ибо никто и никогда не убедит меня в том, что неровно нарисованные карандашом на белом листе бумаги параллельные линии на самом деле есть «Покровская церковь над рекой Чайкой в зимний вечер»!
Но даже это не испортило мне настроения!…
Тут вдруг выяснилось, что день давно перевалил за вторую половину, а мне никто не звонит. Никаких истерик по поводу того, что к завтрашнему дню необходимо собрать гербарий, а также указаний, чего именно хочется на ужин.
А ты вообще помнишь, что я в Питере?… Черт, нет, забыл!…
Я остановилась посреди Невского проспекта, выудила телефон и нажала кнопку. Со всех сторон меня толкали, и дождь припустил, но я стояла.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны…»
Я набрала еще раз и опять прослушала про аппарат.
Но так не бывает!… Телефон у него включен всегда. У нас дети, родители, соседи - однажды мы забыли запереть дверь, собака вышла на площадку и улеглась караулить, и никто не мог войти, и мы мчались с дачи, чтоб забрать собаку, и всю дорогу выясняли, кто, черт побери, не запер эту проклятую дверь и кто, черт побери, не проверил, заперта она или нет… В общем, телефон он не выключает никогда!…
Я опять набрала, и опять никакого толку! И тогда я решила, что, должно быть, деньги кончились, а он, ежу ясно, про это позабыл, вот абонент и не отвечает! Нужно заплатить.
Железный ящик, принимающий деньги, оказался в ближайшем магазине, но в него уже пихал купюры какой-то дядька, и мне пришлось ждать. Автомат зудел, пищал, выплевывал бумажки, дядька подхватывал и пихал обратно. В общем, было ясно, что это надолго, и я отошла в угол, где тихо возилась какая-то барышня, торговавшая «цветочными композициями» и сувенирами.
Сердце у меня колотилось, и спине было мокро.
Дело в том, что когда-то, давным-давно, так уже было - я звонила, а он не отвечал. Я долго звонила, а он все не отвечал и не отвечал. Я рассматривала сувениры и неотвязно, тяжело думала, как все было тогда.
Мы ссорились ужасно, как не ссорились ни до, ни после. Мы на самом деле больше не хотели слышать и понимать друг друга, а это почти невозможно вынести, особенно когда уверен, что второй - всегда, по определению, от начала и до конца мира! - на твоей стороне. Мы перепутали все стороны, как в пургу, когда стоит на секунду закрыть глаза, и ты уже не знаешь, куда идти, и замерзаешь в двух шагах от собственного дома. Просто потому, что не знаешь, где именно дом!…
Мы ссорились, и я удалилась в пансионат, потому что не могла его видеть, и присутствия рядом выносить не могла, и разбираться ни в чем не могла, устала.
Оттуда я ему позвонила, и телефон у него не работал.
Не знаю, почему я тогда так перепугалась, до слез, до истерики. Должно быть, потому, что со всей силой своего недюжинного воображения представила, что теперь так будет всегда - я буду звонить, и его телефон будет «вне зоны», и я даже никогда не смогу сказать ему, какое он чудовище и как я его люблю!…
Должно быть, я набрала номер раз тридцать подряд, а он все не отвечал, и я поняла, что жизнь моя кончилась - здесь и сейчас, в этом чертовом пансионате, куда я удалилась, чтобы пострадать как следует, и наказать его, и…
И тут он перезвонил.
Я трогала сувениры в цветочной лавочке, посматривала на дядьку возле автомата, который все не уходил, и вспоминала.
Он тогда испуганным голосом спросил, что случилось. А я голосом трагическим спросила, почему у него выключен телефон.
Тогда он шумно, как слон, выдохнул и объявил, что телефон не выключен, а просто он с тестем в подполе клал кирпичи. А телефон, стало быть, в подполе не принимает. Сигнал слаб.
На заднем плане тесть, то есть мой папа, голосом громовым отдавал какие-то указания. Он в драму всей нашей жизни посвящен не был и не желал посвящаться.
Как я потом неслась домой!… Как пихала вещи в сумку, как ждала машину, которая должна была довезти меня «в город», как подгоняла водителя - быстрей, быстрей!…
И все обошлось.
«Слон карманный» прочитала я на этикетке и вдруг как будто проснулась. «Карманный слон» представлял собой игрушку с ладонь величиной. Он был сшит из плюша, и у него были бусинки-глаза, смешной хобот, и голова болталась, как будто кивала.
Дядька ушел, я подскочила к автомату и стала бестолково пихать в него деньги, автомат зудел и плевался, но я все совала и совала, и в конце концов засунула довольно много, а потом еще выжидала время, когда «платеж пройдет», перебирая разнообразных слонов.
И вдруг он позвонил, очень недовольный.
- Зачем ты мне опять положила кучу денег?! Сто раз тебя просил - не клади, не клади! Я не люблю, когда у меня на телефоне…
- Он у тебя не работал! - пискнула я.
Я сообщила ему, что он бесчувственный и разговаривать с ним совершенно невозможно, а также, что я завтра приеду. Он сказал:
- Наконец-то!
- И давай в следующий раз поедем в Питер вместе.
Он ответил:
- Давай!
Поделиться книгой: