Детективная осень

- Когда говорят о семье Наппельбаумов, чаще всего упоминают двух дочек - Иду и Фредерику, на самом деле детей было пять. Четыре дочери и сын. Но эти две - Ида и Фредерика - были самыми сумасбродными и талантливыми. Они-то и крутились среди посетителей салона. И сами были неплохими поэтессами. С детства писали стихи, так что их путь в поэзию был закономерен.

- Сколько ей лет? - тихо спросила Анна у профессора.

Но Генриетта Дормидонтовна ее услышала и сама ответила:

- Семьдесят пять.

- Не верьте! - шепотом сказала Ида. - Восемьдесят восемь, к ней ходят два друга. Один вдовец, академик. Ему слегка за семьдесят. Другой - сын бывшей подруги, ему шестьдесят восемь. Она не верит своим годам и еще мечтает встретить великую любовь…

- Я буду ждать ее и на пороге смерти… - и прозвучала длинная фраза на латыни.

- Овидий! - восхищенно выдохнул профессор. - Геня, вы все помните!

- Когда-то я была для тебя Геней. Но это время миновало…

- Простите!

- Ничего… Иногда полезно помнить прошлое, но чаще - его лучше забыть. Оно мешает думать о будущем, о тех розах, которые еще ждут нас…

У Анны было чувство, что она попала в театр и перед ней разыгрывается увлекательный спектакль.

- Генриетта Дормидонтовна, расскажите об Иде Наппельбаум…

- Я могу больше рассказать со слов своей матери, которая знала эту семью. Мои предки тоже приехали из Минска и жили недалеко от Наппельбаумов. Они подружились, благо и общие знакомые в Минске нашлись. Было о чем поговорить, что вспомнить. И вот Ида, потеряв голову, влюбилась в Гумилева. Она была в ту пору настоящей красавицей, и у нее были необыкновенно прелестные изящные руки. И надо же - влюбилась в настоящего донжуана, который с такой легкостью разбивал женские сердца. Нужно сказать, что он был некрасив, но, как говорила моя мама, в нем было нечто - какая-то мужская дерзость, что заставляла женщин трепетать и падать к его ногам. Как охотничьи трофеи. Может быть, тому способствовал его ореол воина и путешественника, прекрасные стихи… Трудно сказать, но факт остается фактом - женским вниманием Гумилев, или, как его называли, Гуми, обойден не был. Отнюдь. Несмотря на сокрушительное фиаско у первой жены и любви всей его жизни. Я говорю об Анне Ахматовой. Но если уж Гумилев положил глаз на женщину, то добивался ее до последнего, стремился взять свое.

В этом смысле он был настоящим воином. Не случайно его так манила Африка.

- Кажется, здесь есть что сказать нашей гостье, - заметил профессор.

Генриетта Дормидонтовна обернулась к Анне.

- Да, моя милая? - При этом «милая» она сказала мягко, как пропела.

- Да-да, - волнуясь, вступила в разговор Анна.

Генриетта благосклонно наклонила голову, как бы говоря - ничего-ничего. Я слушаю, даже королевы иногда снисходят к простым смертным.

- Недавно к нам обратилась одна девушка, она разыскивала следы своей прабабки, и выяснилась удивительная вещь: оказывается, та была знакома с Гумилевым, и он доверил ей тайну своих африканских путешествий. Если вкратце - он искал там Ковчег Завета…

После этих слов Генриетта впала в такую глубокую задумчивость, что можно было решить, что она уснула, если бы не мерное дыхание и шевеление пальцев, двигающихся так, словно старуха перебирала невидимые четки.

- Ну, я так и думала все это время… - сказала она наконец хриплым голосом. - Чего-то в этом роде и можно было ожидать от нашего Гуми, - усмехнулась Генриетта. - Он всегда был любителем экстравагантных тайн и авантюристом по жизни. Его манило все неизведанное, запредельное…

- Он был розенкрейцером, - вставила Анна.

- Я знаю. Я могу продолжать?

- Да. Конечно.

- Итак, эти две красавицы - Ида и Фредерика - ходили в студию Гумилева. В Дом искусств на Мойке. Сам дом - Елисеевский особняк - выглядел снаружи и изнутри необыкновенно величественно и романтично. В то время вскоре после революции царила разруха, в зимнее время город не отапливался… Каждый вечер Ида как на праздник шла на занятия в поэтическую студию, на свидание с мэтром. И студия носила красивое романтическое название - «Звучащая раковина».

- Геня! Анну интересует портрет Гумилева, написанный Надеждой Шведе. Вы что-нибудь можете об этом сказать?

Руки пожилой женщины задрожали, и она стиснула их, чтобы унять волнение.

- Если бы мои мысли не путались. Очень боюсь что-то забыть…

- Память у нее хорошая, - наклонившись к Анне, сказала Ида. - Она все помнит.

Легкая улыбка тронула губы Генриетты Дормидонтовны.

- Ида Наппельбаум ходила заниматься также к Николаю Радлову, который впоследствии женился на Надежде Шведе… О, и с той и с другой стороны это были весьма примечательные люди. Достаточно сказать, что Коля Радлов…

Генриетта так нежно произнесла это имя «Коля», что Анна поняла: для нее нет ни времени, ни расстояния.

- Коля был великолепным художником, искусствоведом, преподавателем…

- Ах. Что же мы не едим! - спохватилась Ида. - Прошу. Прошу! Нехорошо…

- Ида, оставь… Гости сами решат, что им делать, не опекай…

Возникла пауза.

- И вот Надежда Шведе, которая впоследствии стала женой Радлова, написала этот самый загадочный портрет Гумилева, который после его гибели оказался у Иды. Когда Гумилева арестовали, именно Ида вместе с Ниной Берберовой, другой пассией Гумилева, носила ему в тюрьму передачи, так как молодая жена поэта Анна Энгельгард боялась это делать.

И Нина с Идой, точно жены, опекали арестованного Гумилева. Позже они увидели списки расстрелянных, среди которых значился и Гумилев, и обе они, как и другие друзья и знакомые поэта, отказывались в это верить, им казалось, что Гумилев не может умереть… Моисей Наппельбаум купил портрет поэта у Надежды Шведе для своей дочери. У Иды оказалась и другая реликвия, связанная с Гуми, - черепаховый портсигар, который неизменно присутствовал на заседаниях поэтической студии. На нем Гумилев любил отстукивать пальцами. Портрет был с Идой неразлучно: и в квартире на Литейном, и на Рубинштейна. Но в 1937 году стало ясно, что картину в доме держать опасно. Было принято решение разрезать ее на кусочки и сжечь в печке у родственников на Черной речке. Как рассказывала после Ида - ей было плохо, когда картина горела, - казалось, там заживо горит человек. Но на этом история с портретом не закончилась. Иду все-таки арестовали в 1951 году по обвинению в знакомстве с Гумилевым и хранении его портрета. Она получила десять лет лагерей, но отбыла три с половиной года - ей повезло, Сталин умер, дела начали пересматривать. Позднее этот портрет все-таки восстановили. Художница Вязьменская создала его заново по черно-белой фотографии и указаниям Иды, которая помнила цвета и оттенки на картине.

- Портрет точно сгорел? - задала вопрос Анна.

Ей показалось, что глаза Генриетты Дормидонтовны странно блеснули. Или это был отблеск от пламени свечей.

Старая женщина чуть помедлила с ответом.

- Конечно, мне же об этом рассказывала мама. Никаких сомнений нет. Потом, как я уже сказала, портрет восстановили. Он странный. Очень странный, - покачала головой Генриетта. - Гуми с бритой головой, как жрец, с книгой в руке… Знаете, есть люди, которые видят нечто большее, чем простые смертные. Можно спорить - всем ли дается этот дар и можно ли его развить. Точного ответа нет, но, несомненно, здесь замешана тонкая наука - генетика. Мы не знаем своих корней, своих предков… Не каждой так повезло, как… Как ее зовут? - обратилась она к дочери. - Актрису, о которой ты мне недавно рассказывала?

- Тильда Суинтон, - вставила Ида. - Она знает свою родословную на протяжении тысячи лет.

Анна вспомнила холодно-мраморную злую колдунью из «Хроник Нарнии» и издала возглас удивления.

- Именно так, - подтвердила Ида.

- Так и должно быть, - заметила Генриетта. - Знание своего рода открывает тайны, спрятанные в прошлом. Ты делаешься сильнее, когда можешь рассказать о своих корнях. Но мы отвлеклись… Я просто хотела сказать, что вы, видимо, принадлежите к тем людям, у которых есть глаза, - обратилась она к Анне.

Та поблагодарила полумрак, потому что иначе всем было бы видно, как она покраснела.

- Вернемся к портрету Гумилева, - продолжила Генриетта. - А ты знаешь, милая, - обратилась она к дочери, - мне хочется еще шампанского. Да что же это за удивительная ночь, - покачала она головой. - Давно у меня не было такой…

Даже в неверном свете колеблющегося пламени свечей было видно, как заблестели глаза старой женщины. У нее выпрямилась спина, и теперь своей осанкой она напоминала королев, какими их обычно рисовали придворные живописцы.

Анне показалось, что комната превратилась в раковину, в которой звучали голоса минувшего.

Здесь, в этом странно искривленном пространстве, не было мертвых. Все были живы - давно угасшие тени затрепетали и обрели плоть.

- Гуми на этом портрете как жрец. Книга в руке. И слева от него - Вавилонская башня… К чему это? О чем возвещает этот портрет? - задумчиво спросила Генриетта.

- Гумилев был человеком, который мог заглядывать в иные миры…

Пожилая дама удовлетворенно кивнула и продолжила:

- Он как бы хотел сказать нам о цикличности истории. О том, что все повторяется. Ничто не ново под луной, как поведал нам другой мудрец - царь Соломон. После революции был провозглашен новый строй и иное объединение людей - советский народ… Советский человек - как другой генотип. Здесь можно проследить сходство с историей Вавилонской башни. Смешение языков и народностей при строительстве башни, попытки дотянуться до неба, бросить вызов Богу. Все это присутствовало и при Советах. Но этот строй ждал неминуемый крах, как и строителей Вавилонской башни… Вот что хотел нам сказать несчастный Гуми, который тогда уже все предвидел: и тщетность попыток, и крушение надежд.

- А книжечка красного цвета, очевидно, давала отсылку к коммунизму, - вставила Анна. - Она напоминает паспорт.

- Да… Похоже на то… - Тут Генриетта будто потеряла к ней интерес, погрузившись в воспоминания. - Интересно, что портрет написан Надей Шведе, впоследствии Радловой. Радловы очень любопытная семья. Они были связаны с научными и придворными кругами. Настоящая элита того времени. Надежда Шведе - урожденная Плансон, ее отец был вице-адмиралом и членом Императорского географического общества.

- Да, африканские путешествия Гумилева прикрывались научными изысканиями. Его последние посещения Африки - в глубь Абиссинии. Гумилев собрал богатый этнографический материал, который можно видеть и сейчас. Здесь придраться совершенно не к чему, и для всех Гумилев был этнографом-путешественником, обогатившим отечественную науку. Получается, что Шведе и Радлов знали об истинной цели африканских путешествий Гумилева? - после недолгой паузы спросила Анна.

- С высокой степенью вероятности можно утверждать, что это так, - несколько сухо сказала Генриетта Дормидонтовна. - Такое изображение Гумилева свидетельствует о том, что они были посвящены в его тайную жизнь.

- Кстати, стихотворение Гумилева «Заблудившийся трамвай» было опубликовано в сборнике «Огненный столп». Стихотворение написано в 1919 году в декабре, перед Новым годом, поэт как бы предчувствовал будущее, - задумчиво произнесла Анна. - Портрет Шведе создан в 1920 году, а в 1921-м поэта расстреляли. Все складывается в единую цепь. Красная книжечка может быть отсылкой к «Огненному столпу». Скажите, - решилась Анна. - Известно, что Гумилев отправился в Африку, имеется в виду поездка в Абиссинию по заданию и под покровительством Музея антропологии и этнографии Императорской академии наук. Директор музея, академик Василий Васильевич Радлов, настоящее имя которого Фридрих Вильгельм Радлов… Я хотела найти связь с родом Николая Радлова, мужем Надежды Шведе. Его отец был философом, тайным советником, работал в императорской публичной библиотеке, а после революции возглавил ее. А дед - Леопольд Федорович - был директором одной санкт-петербургской гимназии, а впоследствии - заведующим этнографическим музеем Императорской академии наук.

Есть ли связь между этими двумя Радловыми? Василием Васильевичем и отцом Николая Радлова?

По губам Генриетты скользнула едва заметная улыбка.

- Разве такие связи афишируются? Вы не найдете достоверных данных об этом даже в Интернете, где, казалось бы, можно найти все. Я так думаю, что Всемирная сеть тоже проходит жесткую цензуру, просто этого почти никто не замечает. О, этот тонкий немецкий след… в России, в истории русской науки и культуры, искусства… О, эти саксонские и остзейские бароны… - И она замолчала. А потом резко встрепенулась. - Помните у Булгакова в «Мастере и Маргарите» барона Майгеля, чья кровь наполнила чашу на балу Воланда?

- Конечно, помню…

И здесь пожилая дама засмеялась звонким молодым смехом.

- Правда, это уже, как говорят сегодня, совсем другая история… «Есть нечто, что не пропадает в веках и передается из рук в руки»…

И без всякого перехода:

- Хотите посмотреть наш семейный альбом?

- Конечно, - откликнулась Анна.

А профессор, как ей показалось, издал какой-то неопределенный звук.

Они перелистывали альбом - большой, с бархатным переплетом, с фотографиями, переложенными прозрачной вощеной бумагой. Чтобы увидеть каждую фотографию, нужно было эту бумагу отогнуть, как будто бы снять с дамы вуаль.

На одном из снимков Анна увидела профессора: совсем юного - смешного и долговязого. Он стоял рядом с молоденькой Идой с сачком в руке.

- Александр тогда увлекался бабочками. Помнишь? - спросила Ида, глядя на профессора в упор.

- Да, помню, - пробормотал он скороговоркой. - Правда, ловцом я был никудышным.

- Важен пример, - с ехидцей откликнулась Ида. - Подражание Набокову. Ты же его так любил. Читал в самиздате.

- Любил, - эхом откликнулся профессор.

Но Анне показалось, что он о чем-то своем…

- Это наша дача, - пояснила Ида, когда на фотографии на заднем фоне выплыло деревянное строение с островерхой башенкой. - Старая дача, построенная еще в начале прошлого века. Тогда был моден такой псевдоготический стиль.

Анна посмотрела на Генриетту. Та дремала в кресле, закрыв глаза, старые руки лежали на подлокотниках, несмотря на возраст - изящные, с красивым маникюром.

- Здесь стояла бочка. Помнишь? - азартно продолжала Ида. - Ты однажды разыграл меня, сказал, что в ней на дне живет какая-то тварь. Я посмотрела туда и испугалась: действительно в глубине что-то темнело и шевелилось. А ты на самом деле сунул туда корягу, и она шевелилась от взбаламученной воды, как ящерица или змея… А вот еще снимки дачи. Старые фотографии. Смотри, Геня… Несколько снимков. Молодая с каким-то пакетом. Есть фото, которые снимал наш сосед по даче, влюбленный в Геню. Она даже не знала об этом, он потом незадолго до своей смерти отдал нам эти снимки.

Анна вгляделась в фотографию: вид у молодой Генриетты был испуганным и напряженным.

- Хорошее было время, - с грустью сказала Ида. - И уже ничего не возвратится. Ты был таким юным и трогательным. Ты и сейчас красавец.

- Все мы стареем, - философски заметил профессор. - Время уходит безвозвратно. Ничего тут не поделаешь.

Легкий вздох вылетел из Идиной груди.

Они вели себя так, словно Анны рядом не было…

- Хочешь еще чаю?

- Я уже сыт… Кажется, нашей девушке требуется отдых.

- Но я не хочу спать! - вырвалось у Анны.

- Я о Гене, - сказал профессор.

- Мы не мешаем маме, - прошептала Ида. - Когда я тебя еще увижу?

Профессор смотрел прямо перед собой. Пауза длилась и длилась…

- Завтра рано вставать. Деловые и научные встречи. Ида, даст бог, мы еще свидимся.

- Когда? Жизнь такая короткая… - Анне показалось, что женщина сейчас заплачет.

Профессор резким рывком поднялся с дивана.

- Анна! Как вы? Завтра у вас напряженный день…

Анна поняла, что ее призывают в союзники. Уже во второй раз за последние дни.

- Да, столько всего надо успеть! - с фальшивым энтузиазмом воскликнула Анна. - Уже с утра придется ехать по делам.

- Тогда нам пора. Откланиваемся и уходим.