До недавнего времени товарищ Пуповкин не знал, кто такой Мартын Задека. И если бы его, до недавнего времени, спросили: «А вы знаете Мартына Задеку?» — он, возможно, развел бы руками. Возможно, сказал бы: «А пес его знает, кто такой Мартын Задека, плевать я на него хотел!» Могло случиться и так, что он ухватился бы за этот невинный вопрос и написал бы в комиссию партийного контроля: «Распускаемые злостными элементами слухи о моем знакомстве с неким Мартыном Задекой являются наглым вымыслом, имеющим своей преступной целью подрыв авторитета честного партийного работника и члена КПСС с 1924 года (Ленинского призыва!). Категорически прошу принять строжайшие меры для пресечения… и т. д… по имеющимся у меня сведениям эти злостные, клеветнические слухи распространяет товарищ… и т. д… которого можно заподозрить со всем основанием в преступном нарушении постановления… и т. д. и т. п.»

В общем, до недавнего времени, товарищ Пуповкин ничего не знал о Мартыне Задеке.

Но вот недавно товарищ Пуповкин узнал, кто такой Мартын Задека. И не только узнал, но и начал его уважать, начал его слушаться, подчиняться ему. Впрочем, подчинялся он не самому Мартыну Задеке, — сей известный маг и халдей давно умер. А подчинялся Пуповкин духу покойного Мартына Задеки. Духу, который сидел в бутылке.

И началось все это следующим образом.

Жена товарища Пуповкина, как-то выпроваживая его утром на службу, сказала:

— Ты, Феденька, зашел бы по дороге на толкучку и купил бы ты, Федюнчик, лаврового листа у спекулянта. Во всей Москве лавровый лист только у него есть. Два рубля пакетик, из газеты склеенный. Лавровым листом хорошо суп заправлять…

По пути на работу Пуповкин сделал небольшой крюк и очутился на толкучке, что в самом центре Москвы, на Садовой, около зимнего цирка. Он живо разыскал единственного спекулянта лавровым листом, полез в карман за кошельком, чтобы достать два рубля, но в это время милиционер цап! — спекулянта за рукав:

— Иван Петрович, вы опять арестованы за беспатентную продажу лаврового листа. Сходим, Иван Петрович, у милицию.

Спекулянт спокойно собрал свои пакетики в чемодан и отвечает милиционеру:

— Хорошо, дорого-уважаемый Сергей Михайлович, давайте опять сходим в милицию.

Пуповкин хотел было воспользоваться этой идиллией, полез к спекулянту с двумя рублями, но тот отстранил его деньги и говорит:

— Сейчас не могу отпустить, я арестован. Но долго пить чай и прохлаждаться в милиции я не буду. Если вы подождете минут двадцать, я успею вернуться. Пока!..

Ну, товарищ Пуповкин, конечно, остался ждать.

Ожидает Пуповкин. Кругом море народа толчется. А товаров!.. Откуда спекулянты только умудряются их доставать!.

Тут тебе и сахарин продают. И резинки, которые в трусы вдевают, на локоть мерят. Иголки для швейных машин; галоши и старые, и новые; гвозди; бюстгальтеры на разные размеры; штаны, какие угодно; сушеные грибы, электрические провода, мазь от мозолей… В общем, любой дефицитный товар достать можно.

Удивляется товарищ Пуповкин такому изобилию, разглядывает все вокруг, а толпа так и буровит, так и буровит! Несет его по водовороту. И вот слышит товарищ Пуповкин голос. Собственно, вначале он подумал, что это хрипит испорченный громкоговоритель, до того голос этот был глухой и сиплый, как из пивной бочки. И ревет этот голос некие вроде бы заклинания в стихах:

«Дух Мартына Задеки, опустись на дно моря, узнай людские радости и горя, узнай и скажи, как все есть, докажи людям свою честь!»

Ну, а дальше сиплый голос переходит на прозу и бубнит:

— Граждане, только один руль стоит заглянуть у свою судьбу. Давай! Навались! Не жалей рублевки! Руль не деньги, судьба дороже! Гражданочка, как насчет вашей судьбы? Абр-р-ратитесь к попке!..

Заинтересовался товарищ Пуповкин, полез поперек течения. Наступил кому-то на ногу, лишился пуговицы, сапогом ему в глаз ткнули, но все же добрался. Добрался он и видит: в кружке любопытных стоит небритый субъект с красным носом. На груди у него лоток с белым унылым попугаем. В лотке билетики. А в руке он держит и большим пальцем затыкает обыкновенную пустую поллитровую бутылку. Вот и все техническое оснащение.

Когда кто-нибудь даст субъекту рублевку, он ткнет попугая бутылкой, попугай перестает скучать и вытаскивает клювом билетик. Билетик чистый, может быть только заплеван и загажен попугаем, но на нем ничего не написано. Субъект опускает билетик в бутылку, опять затыкает ее большим пальцем и бубнит заклинания в стихах, просит дух Мартына Задеки, который сидит, зажатый в бутылке. И тут получается чудное волшебство: на чистом билетике появляются буквы, написанные корявым почерком, потом — целые слова, а дальше — целые надписи. Короче, дух Мартына Задеки доказывает людям свою честь и за рубль предсказывает судьбу.

Смотрит товарищ Пуповкин на это жульничество и возмущается темнотой народа. Возмущается и удивляется он, как это люди в наш просвещенный век могут, прочитав жульнический билетик из бутылки, пугаться, радоваться, краснеть или печально опускать нос. А когда одна молодая особа, прилично одетая и с комсомольским значком на груди, прочитав билетик, нежно этак прижала его к груди, товарищ Пуповкин плюнул с досады:

— Сорок лет боремся с предрассудками и мистикой, и вот тебе!..

И хотел товарищ Пуповкин уже уйти, чтобы не видать такой темноты и отсталости, но потом подумал: «А почему бы и мне не попробовать?.. Рубль всего обман стоит, в другом месте за рубль и не обманут!»

Бросил он субъекту с красным носом рублевку и говорит попугаю:

— А ну, попка-дурак, тяни пожирнее!

И вышло ему следующее:

«На сердце вы счастливые, но не умеете пользоваться своим счастьем. У вас есть недруги, хотящие вашей беды и погибели. Но вы можете своего добиться, если будете действовать через дружественного брюнета из казенного дома. Не откладывайте вашего интереса в долгий ящик. С приветом и уважением до вас, дух Мартын Задека.»

Прочитав это, товарищ Пуповкин сунул небрежно бумажку в карман, потом купил пакетик лаврового листа и пошел на службу, совсем даже забыв о глупом предсказании.

И надо тут рассказать, что товарищ Пуповкин работал каким-то пятым заместителем четвертого помощника начальника отдела учета партийных кадров на букву «Ж» Московского горкома партии. Короче говоря, должность для члена партии с 1924 года не ахти какая. Другие, на десять-двадцать лет позже поступившие в партию, были уже министрами, членами ЦК, а товарищу Пуповкину не везло. То напишет донос не на того подлеца, на которого следовало. То начнет делать услуги, воркует, рассыпается мелким бесом вокруг какого-нибудь сукиного сына, которого вскоре прут по всей лестнице вниз, а то и глубже. То еще что-нибудь такое наворотит, что потом сам только удивляется, как это еще он в живых ходит. Не было у него счастья. Но товарищ Пуповкин не терял надежды полезть наверх, всегда при любом случае старался, как мог.

Однако, в этот же день, когда он побывал на толкучке, он перестарался. Написал несколько доносов, отдал кому следует, а в одном случае перепутал: занес в кабинет заместителя начальника отдела Бабакова донос на самого же Бабакова. Сидит Пуповкин скромно в кресле, пока Бабаков на себя донос читает, и ждет одобрения. Думает, может быть теперь ему повышение по службе, наконец, выйдет.

И не надо было, товарищи, быть Мартыном Задекой, чтобы догадаться, что из этого получилось. Бабаков выгнал Пуповкина со службы и клятвенно поклялся сжить его и весь род его со света. А Бабаков мог! У него родной брат работал поваром у члена ЦК!.. Большие связи у него были!..

Очутился товарищ Пуповкин на улице в самых расстроенных чувствах и не знает, что ему делать, как ему спасаться. Ломал он себе голову, напрягал сознание, соображал, как ему можно подкузьмить Бабакова, чтобы самому выскочить из этого плачевного положения, а потом случайно вспомнил о билетике от духа Мартына Задеки.

Утопающий, если он даже и партийный, все равно хватается за соломинку. Прочитал он этот билетик и словно бы прозрел: все правильно предсказал дух Мартына Задеки. Прямо, как в глаз попал, сказал, что Пуповкин счастлив, но не умеет пользоваться счастьем. Предсказал, что у него есть недруги, желающие его погибели. Это, конечно, Бабаков и все остальные. Предсказал, что Пуповкин может Бабакова и всех остальных утопить, если обратится к другу-брюнету из казенного дома. И даже дал указания, не откладывать дела в долгий ящик. Пуповкин это и без Мартына Задеки понимал.

Но вот вопрос, кто же этот друг-брюнет из казенного дома?

Начал Пуповкин лихорадочно перебирать в уме всех знакомых брюнетов. Думал, думал и все брюнеты из казенного дома оказались сволочами. Потом вдруг припомнил: «Кикин ведь брюнет, работает в обкоме партии и хотя я в свое время на него капал и даже сильно, но это было давно, он мог забыть.»

Помчался он к Кикину. Тот его принял этак любезно и говорит:

— Ты Пуповкин, подлец из подлецов, но ты мне можешь пригодиться. Поэтому я тебя временно люблю.

Пуповкин, не откладывая дела в долгий ящик, обвинил Бабакова во всех уклонах, земных и небесных. А Кикин ему в ответ:

— Знаю по собственному опыту, что ты врешь, но для тебя я могу Бабакова съесть не облизнувшись. Ты мне пока нужен.

В общем, Бабаков полетел в тартарары, не помог и брат повар, а Пуповкин занял его место. Стал он персоной важной, но ума не теряет. Понимает, что на сукиного сына Кикина надежды мало, что Кикин его использует, а потом развеет его прах по ветру.

И начал он с этого дня каждое утро наведываться на толкучку и за рубль получать директивы из поллитровой бутылки. Мартын Задека, этот беспартийный маг и халдей, оказался духом дельным, зря слов на ветер не бросал. Как напишет, так и будет. Напишет: «Опасайтесь подвохов со стороны врагов, но ничего напротив не делайте. Враги сами себя изничтожат…» Пуповкин видит, как плетутся против него козни, и только жмурится. А там, через некоторое время, смотришь, и сбылось предсказание: посадили кого-нибудь, а один паразит, которого, казалось, ничем невозможно было истребить, взял да и попал в пьяном виде под самолет: загляделся на авиационном празднике, так ему башку крылом снесло.

Или напишет дух Мартына Задеки: «Теперь настал ваш час блаженства и всех удач по службе и в сердечных делах», — товарищ Пуповкин сразу же выступает на собрании, начинает кого-нибудь громить, да так мощно, как можно громить только уже исключенных из партии или пойманных с поличными врагов. И все правильно получается. Один летит вниз, — Пуповкину очередное повышение.

Медленно ли, быстро, но через два месяца, действуя при помощи духа Мартына Задеки, товарищ Пуповкин дал подножку товарищу Кикину, сел на его место и начал приглядываться: кого же следующего?

И до того к этому времени он поверил в свои силы, что даже иногда начинал поругивать дух Мартына Задеки, если тот сдерживал его, советовал не спешить, обождать. А однажды, получив от субъекта с красным носом билетик, на котором было написано: «Ежели вы будете проявлять интерес к чужому счастью, то свое можете проворонить», — товарищ Пуповкин только презрительно скривился, скомкал и выбросил билетик. Сами, мол, с усами! И в тот же день разгромил в пух и прах второго секретаря обкома и занял его место.

Теперь товарищ Пуповкин большой человек, работает в ЦК, имеет две дачи, три автомобиля, виллу в Москве и дюжину челяди: шоферов, поваров, горничных. На толкучку он не наведывается и, хотя он теперь знает, кто такой Мартын Задека, но больше услугами его не пользуется. Не пользуется и зря делает, потому что недавно одному гражданину белый унылый попугай вытащил билетик: «Если не изменитесь, вам предстоят круглые неприятности и дальняя дорога через казенный дом.»

Может тот билетик и был предназначен для товарища Пуповкина? Зазнаваться не надо. К духу Мартына Задеки надо относиться с уважением — он беспартийный маг и халдей, он не подведет.

Слово очевидца

Инженер Борис Николаевич Торопыгин несколько лет принципиально не ходил на разные лекции и доклады, устраиваемые в заводском клубе. То есть, он-то бывал на лекциях и докладах, но только в тех случаях, когда по циркуляру сверху ругали империалистов и агрессоров, когда улизнуть было так же невозможно, как невозможно было не подписаться на добровольный государственный заем.

Однако, когда в клубе и в цехах вывесили афишу, что состоится доклад известного хирурга, профессора Гнедкова, о его туристической поездке по Европе, Борис Николаевич Торопыгин в тот же день сказал жене:

— Ну, Манюся, на этот раз надо пойти. Как-никак — первый настоящий очевидец.

— Ах, Боренька, опять там будут плакаться в жилетку, — вздохнула Мария Семеновна.

— Не думаю, — возразил Борис Николаевич. — Профессор Гнедков — ты помнишь, он у меня вырезывал грыжу? — старик в высшей степени почтенный. Всей правды он, конечно, не скажет, но и врать будет в меру.

В воскресенье вечером Торопыгины, с трудом пробравшись через толпу, заполнившую зал клуба, и раскланявшись по дороге с знакомыми, заняли в первом ряду свои места. Слева от них сидел главный инженер завода с женой и двумя взрослыми дочерьми. Место справа, приходившееся как раз напротив лекторского подиума, занимал неизвестный гражданин такого сугубо партийно-аппаратного вида, что спутать его с обыкновенным смертным можно было только в состоянии, когда не тяжело спутать рублевую бумажку с местной газетой. Торопыгины, косясь в его сторону, шепотом перебрасывались незначительными фразами о погоде.

Как только вышел на сцену профессор Гнедков, седобородый и смущенно кивающий на ходу в ответ на громкие аплодисменты, сосед Торопыгиных справа, восседавший в разморенной барской позе со скрещенными на груди руками, сразу же оживился и достал из кармана пиджака блокнот и карандаш.

Профессор начал доклад с рассказа о посадке туристической группы на теплоход в Одессе. Говорил он медленно, монотонно, часто пользуясь «так сказать», «как говорится», а то просто, продолжительно мэкая и уперев взор вверх, поглаживал бороду. В публике громко переговаривались, сморкались: чувствовалось плохо скрываемое нетерпение.

Когда профессор Гнедков добрался до того, как теплоход удалялся от Одессы, гражданин партийно-аппаратного типа привстал и сладеньким голосом спросил:

— Скажите, товарищ докладчик, а вам тяжело было расставаться с родиной?

Профессор растерянно посмотрел на него:

— Мда-с, конечно… — выдавил он из себя. — Мне тяжело было расставаться с родиной.

В задних рядах кто-то внятно проговорил: «Ой, я сейчас, кажется, заплачу!» По залу прокатился легкий смешок. Партийный аппаратчик быстро оглянулся, держа наготове блокнот и карандаш. Смешок увял. В зале воцарилась нудная, как во время предвыборной агитации за кандидата в депутаты, которого — все знали — выберут без всякой агитации, обстановка.

Но на самого докладчика казалось бы невинный вопрос произвел почти магическое действие. Профессор, перейдя сразу же к рассказу о посещении первых на пути румынского порта Констанца и болгарской Варны, заговорил стандартными газетными фразами: «Народное хозяйство Румынии, под руководством партии, цветет небывалым…», «расцвет народного благосостояния Болгарии…»

— Боренька, пойдем домой, — тоскливо шепнула Торопыгина мужу на ухо.

Борис Николаевич, подбадривая, пожал локоть Марии Семеновны:

— Следующая остановка была в Греции. Потерпим…

И когда, наконец, профессор Гнедков, все возвышая старческий, дребезжащий голос, произнес:

— Ранним утром теплоход подошел к греческому порту Пирей. Вдали, как волшебное видение, словно из-под земли выросли Афины с господствующим Акрополем… — в зале стало так же тихо, как, наверное, было тихо на теплоходе в то время, о котором вдохновленно рассказывал докладчик. — Сплошное море белого мрамора, здания старинной архитектуры, где в каждом камне чувствуется дыхание веков — вот что такое Афины! Огромный богатый город раскинулся вокруг зеленой горы Акрополя с шапкой из древних величественных развалин, воздвигнутых руками человека еще за пять столетий до Рождества Христова…

— Скажите, товарищ докладчик, — громко спросил партаппаратчик. — Не бросилась ли вам, когда вы сошли на берег, сразу в глаза ужасная картина бедствия греков, массы безработных и прочее?

— Что? — ошалело посмотрел на него профессор, видимо все еще витая над вечными развалинами.

— Я спрашиваю о страданиях греков под реакционным правлением их короля. Расскажите нам о безработных и голодающих.

И опять профессор заговорил, словно ему положили на подиум последний номер «Правды».

— Борис, пойдем, — захныкала шепотом Мария Семеновна. — Ах, Господи, зачем мы сюда пришли?..

— Ничего, Манюня, ничего, — успокаивал инженер Торопыгин.

Доклад продолжался почти все время в виде вопросов и ответов. Как только профессор забывался и начинал чем-нибудь восхищаться, партаппаратчик бесцеремонно перебивал его и ставил «наводящие вопросы». Даже когда профессор начал рассказывать о Лувре, о самой богатой в мире коллекции картин, партаппаратчик и тут нашелся:

— А не показалось ли вам, товарищ докладчик, что в Лувре не умеют так бережно хранить произведения искусства, как у нас, например, в Третьяковской галерее?

Профессор в отчаянии дернул себя за бороду и, зажмурившись, покорно сказал:

— Показалось.

— Боречка, умоляю тебя, пойдем…

— Неудобно, еще могут подумать, — увещевал Борис Николаевич.

— Ну и пусть думают. Я плевала!..

— Нельзя…

— Хочешь, я сейчас заболею? — Мария Семеновна зашептала жарко и страстно. — Хочешь, у меня заболит зуб или голова?.. Боря, прошу тебя, дай мне заболеть!

— Подождем, Манюнечка, подождем. Дальше будет интереснее.

Торопыгин уговорил жену и они досидели до конца нудного доклада.

Когда раздались жидкие хлопки, публика дружно встала, партаппаратчик самодовольно закрыл блокнот. Борис Николаевич, бросив жене: «Я сейчас!», поспешно и с таким видом, словно он делает нечто недозволенное, стал пробираться через толпу за кулисы. Там он подошел к одинокому, стоящему в смущенной позе, профессору Гнедкову и, не теряя времени, сказал:

— Дорогой Владимир Владимирович, вы меня помните, я был у вас с грыжей?

— Помню. Инженер Торопыгин? — рассеянно ответил профессор.

— Он самый, — заспешил Борис Николаевич. — Очень прошу вас, только в двух словах, как же на самом деле там?

Профессор вздохнул и с чувством сказал:

— Живут!

— Большое спасибо! — расплылся в улыбке Торопыгин и поклонился.

В этот же момент профессора потянул в пространство между кулисами главный инженер завода, но Торопыгин и не пытался задержать его. В стороне, терпеливо ожидая своей очереди поговорить с профессором, собрались еще несколько человек.

К жене Борис Николаевич вернулся возбужденный и довольный. Он взял ее под руку и молча повел к выходу. На улице он нагнулся поближе к Марии Семеновне и, смакуя каждое слово, сказал:

— Живут же там люди!.. Мне только что профессор рассказал кое-что. Знаешь, в Париже есть такой универмаг: заходишь в пустой зал, стены красного бархата, нажимаешь кнопку «мужские ботинки», а потом кнопку с твоим номером, и сразу же вдоль стены на конвейере перед тобой проплывают тысячи разных ботинок. Выбирай, что хочешь…

Борис Николаевич врал, но верил, что в Париже есть такой универсальный магазин. Мария Семеновна знала, что он врет, но слушала, затаив дыхание. И обоим им хотелось, чтобы это выглядело как правда, чтобы в Париже все было так на самом деле.

На улице было темно. Под ногами шуршали опавшие листья. Около забора обширного здания заводского общежития стояли, плотно обнявшись, парень в ватной стеганке и девушка в коротеньком пальто и сапогах. А на углу, у фонаря, спорили двое пьяных. Один площадно ругался; второй плакал: «Костя, ну дай мне по рылу, дай!..»

Памятник дворнику

Каждое утро управдом Голубцов встречался около дома с дворником Квасниковьм. Лицо у управдома всегда заспанное, глаза припухшие, дряблые щеки отвисают, как у мопса. Он держит подмышкой увесистую домовую книгу. Дворник, вдоволь намахавшись метлой, при виде Голубцова берет под козырек, расправляет пышные усы и хриплым ефрейторским голоском приветствует:

— Здравия желаю!..

И каждое утро между ними происходит один и тот же разговор.